"Тёмный мир. Ненависть-грусть, внутри меня. "

Алексо брел домой сквозь привычный хаос улицы. Воздух гудел от вечного скандала соседей за стеной – крики, мат, что-то тяжелое грохало об пол. *Опять дерутся, ублюдки.* От других домов – гробовая тишина. То ли люди вымерли, то ли просто боялись шелохнуться в этом дерьмовом районе. *Хрен поймешь.* Его дом выделялся. Не то чтобы дворец, но двухэтажный, аккуратный, с кованой калиткой вместо ржавых ворот. Островок показного благополучия в море нищеты и злобы. Алексо толкнул калитку, скрипнувшую слишком громко в вечерней тишине. В прихожей его встретила мать. Улыбка – теплая, привычная, как мягкое одеяло. Отец, как всегда, еще на работе, крутил гайки на заводе. Мать – хранительница очага, который иногда казался Алексо слишком начищенным, слишком *фальшивым*. – Сынок, ты как? – Голос матери, тревожный и ласковый. – Учеба? Ничего... неприятного? Всё в порядке? Алексо машинально ответил, надевая маску послушного сына: – Да, мам, всё норм. Обычный день. Ничего особенного. – Кушать будешь? Супчик остался, луковый, с гренками... – Не, спасибо, – Алексо поспешно скидывал грязные кроссовки. – В столовой наелся. Компота вон два стакана выпил. – *Овсянки до тошноты, и эта сука-повариха...* Мысль кольнула, но он прогнал ее. – Пойду, душ приму. Он поднялся наверх. Ванная – прохладный мрамор, блестящая сантехника. Контраст с уличной грязью и школьным дерьмом был разительным. Скинув одежду, он встал под почти кипяток душа. Вода смывала не только пот и пыль, но и липкое ощущение унижения, злости, которая гнездилась под ребрами. *Тупые училки... Жирующие бабы в столовой... Весь этот цирк...* Облачившись в мягкие домашние штаны и футболку, он зашел в свою комнату. Прохладный сквозняк – окно распахнуто настежь, забыл закрыть утром. Комната погружена в полумрак: темные стены, черно-белое постельное белье, строгий письменный стол без лишних бумаг. Никаких постеров, никакого "хаоса подростка". Порядок. Холодный, почти казарменный порядок. Алексо плюхнулся на кровать лицом в подушку. Физическая усталость накрыла волной. Мир сузился до темноты за веками. Он провалился в сон почти мгновенно. *** **Следующее утро** – Алексо! Сын! Подъем! Опять проспал?! – Голос отца, как раскатистый гром, пробил сонную дремоту. Грубый, привычный, лишенный материнской теплоты. Алексо с трудом оторвался от подушки. Голова гудела. Внизу пахло... супом? Опять? Он спустился по лестнице, чувствуя, как раздражение нарастает с каждым шагом. На кухне царил утренний ритуал. Отец, уже в рабочей робе, хмуро поглощал что-то из тарелки. Мать, в фартуке, суетилась у плиты. Ее взгляд сразу нашел сына. – Ну что, спящая красавица? – попыталась пошутить мать, но голос дрогнул. – Голодный? Садись, пока горяченький. Алексо скользнул взглядом по столу. В центре – большая миска. И в ней... *опять этот проклятый луковый суп*. Жидкий, бледный, с плавающими полупрозрачными луковыми кольцами и парой вялых гренок. Рядом – ломоть черствого хлеба. Завтрак нищего. После вчерашней овсянки это было плевком в душу. – Это... – Алексо не сдержался, голос сорвался на повышенные тона. – Это разве завтрак, мам? Серьезно? Суп? Утром? Мать замерла с половником в руке. Ее лицо дрогнуло, глаза округлились от обиды и непонимания. – А... а что не так? – прозвучало тихо. – Ты же любишь луковый суп... Я старалась... Отец отложил ложку. Его взгляд, тяжелый и неодобрительный, впился в сына. – Ты это к чему? – загремел он. – Мать старается, готовит, а ты... Недоволен? Высокомерничать начал? Суп отличный! Ешь и не пизди! Алексо почувствовал, как кровь приливает к лицу. Ненависть к этому супу, к этой показухе, к отцовскому тону смешалась в один ком. – Да нет, ничего! – выдавил он сквозь зубы, с силой вонзая ложку в ненавистную жидкость. – Просто... не ожидал. Люблю, конечно. Спасибо, мам. Он стал быстро, почти не жуя, глотать теплую жижу. Каждый глоток был напоминанием о его месте – сын рабочего, в этом фальшиво-чистом доме, где даже завтрак был символом их ограниченности. *Люблю... Блядь, да я его ненавижу.* Он доел до дна, встал, механически поцеловал мать в щеку (ее кожа показалась ему липкой), и, не глядя на отца, направился к выходу. Обулся, хлопнул дверью. Вырвался. *** Улица встретила его привычным гомоном. Алексо шел, стараясь ни на что не обращать внимания, но его привлекла свалка. Не мужская, нет. Две девчонки, лет шестнадцати, может, семнадцати. Они рвали друг друга с остервенением, как разъяренные кошки. – Сукаааа!!! Я тебе волосы повыдергаю, шалава ебаная! – визжала одна, вцепившись в длинные пряди другой. – Да иди ты нахуй, тварь!! Сама к моему парню подкатывала?! – орала вторая, отвечая пинком в живот. Вокруг уже собралась кучка зевак. Парни ухмылялись, девчонки ахали, прикрывая рот, но глаз не отводили. Алексо замедлил шаг. *Цирк.* Он встал чуть поодаль, холодный наблюдатель. В их дикой злобе, в этом грязном мордобое было что-то... откровенное. Настоящее. – Чтоб ты сдохла!!! – прохрипела первая девчонка, ее лицо было искажено ненавистью. Собрав все силы, она РЕЗКО толкнула соперницу прямо на проезжую часть. – Пошла нахуй, ублюдка!!! – успела крикнуть вторая, падая. В этот момент из-за поворота на бешеной скорости вылетела потрепанная иномарка. Тормоза взвизгнули жалко и беспомощно. Удар. Глухой, страшный, влажный хруст. Девушка, словно тряпичная кукла, отлетела метра на три, перевернулась и замерла. Алая лужа мгновенно расползлась по асфальту. Что-то бесформенное, малиновое, осталось под колесами. Тишина. Резкая, оглушительная. Потом чей-то сдавленный стон, истеричный женский визг. Кто-то упал в обморок. Кто-то блевал в кустах. Алексо почувствовал, как желудок судорожно сжался, спазм прошел к горлу. *Тошнит...* Но он не отвел глаз. Его взгляд притянула не жертва, а *та*, что толкнула. Она стояла, застывшая, на краю тротуара. И на ее лице... не было ни ужаса, ни раскаяния. Была улыбка. Широкая, торжествующая, жуткая в своей чистоте и безудержности. Звериная гримаса победы. – Ну что, сука? – прошептала она так, что Алексо, стоя в метрах десяти, прочел по губам. – По делам тебе? Полицейские сирены завыли вдали. Алексо резко встряхнулся. *Школа. Опоздание.* Он развернулся и побежал, давясь остатками тошноты, но с жуткой картинкой улыбающейся убийцы перед глазами. *Сколько в ней... красоты. Настоящей.* *** Он примчался к школьным воротам, запыхавшийся. На десять минут опоздал. Максимум. Дверь перекрывал верзила-охранник, бывший, судя по всему, либо вояка, либо зек. Лицо – кирпичом. – Эй, куда? – охранник преградил путь, скрестив руки на груди. – Я... опоздал немного, – Алексо постарался дышать ровнее. – Всего на десять минут. Пропустите, пожалуйста? – Меня это не колышет, – отрезал охранник, глядя поверх его головы. – Правила есть правила. Не успел – вали домой, тупица. Отсыпайся. Алексо почувствовал, как внутри все сжимается в тугой, раскаленный узел. Утренний суп. Отец. Унижение в столовой. Эта тупая мразь перед ним. И та улыбка... Улыбка чистого, ничем не прикрытого зла. – Пожалуйста, – голос Алексо стал низким, опасным. Он сделал шаг вперед. – Я больше не буду опаздывать. Пропустите. – Завтра придешь вовремя – пройдешь, – охранник флегматично жевал жвачку. – А сегодня – катись колбаской. И не груби, а то запишу в хулиганы. Вали отсюда. Горячая волна накрыла Алексо с головой. Фальшивая улыбка дома. Ненавистный суп. Презрение этого тупого быка. И та... улыбка на фоне крови. *Нахуй всё.* – Да пошли вы нахуй! – вырвалось у него громко, резко, с такой ненавистью, что охранник на мгновение отшатнулся. Алексо не стал ждать реакции. Он резко вскинул руку, средний палец гордо смотрел в серое небо. Развернулся и пошел прочь от школы, от этого цирка, от всего этого лицемерного дерьма. В спину ему неслось что-то про "вызов родителей", но это уже не имело значения. Он шагал в серую мглу улицы, и внутри него что-то окончательно сломалось и перестроилось. *Зло... Оно так просто. И оно... красиво.*