Дракон бежит за своим хвостом

Первый раз Эйгон не верит своим глазам. Думает, что ему приснился до жути реалистичный кошмар — разве Эймонд может его предать? Младший брат, которого он с собственническими нотками в голосе называл своим верным псом, который и должен был преданно служить ему и уничтожать всех неприятелей, вдруг оскалил зубы, плевался ядовитой пеной и сжег его, не моргнув глазом? Нет уж, Эйгону точно приснился плохой сон — надо больше налегать на вино, чтобы не виделась такая муть. Но это повторяется — полное ненависти «Дракарис», жгучая боль в плавящихся подобно разгоряченному воску доспехах, сокрушительное падение на ревущем от отчаяния Санфаере. Раз за разом. Ненавистные дни кружатся в безумном танце, пытаясь упорядочиться хоть в какую-то хаотичную последовательность — забавный парадокс, тонкой леской пропарывающий его сухожилия, — словно дракон бежит за своим хвостом, не в силах его поймать, но и не способный отказаться от этой бессмысленной погони. Должно быть, это проклятие богов, другое объяснение Эйгон не находит. Временные петли, подобно петелькам из распускающих швеями полотен, все туже сворачиваются на его шее с каждым новым началом — однажды они и вовсе затянутся так крепко, что выдернут из-под его ног почву и неизбежно перекроют воздух. Эйгон знает, что должен вырваться из этого кошмара, что-то изменить в привычной, потерявшей краски повседневности — может, тогда крепкая хватка богов его отпустит. Но что? Заставить Эймонда его не предавать? Пекло! Эйгон теперь сам его предаст! Как смел брат так поступить? Эйгон не винил его за убийство Люка, пригласил в Малый совет, несмотря на недовольство матери и деда. А Эймонд в ответ обиделся из-за шутки? Так разве не было смешно, что он все еще пользовался той старой шлюхой? Какой у Эйгона, оказывается, обидчивый и мнительный брат. Так что Эйгон не желает искать его прощения — Эйгон хочет мести. Эйгон шутит жестче, проходится по всем болевым точкам Эймонда — знает же, где у него они, не может не знать, и давит на них с презрительной улыбкой на лице — все равно не чувствует удовлетворения. Издевательства или исходящие ядом насмешки не сравнятся с Эйгоном, запертым в металлической тюрьме плавящихся доспехов. Однажды Эйгон приказывает шлюхе — как ее там, Сильвия? Сильви? — обслужить его, раз она так сильно понравилась брату. В другой раз он приказывает ее убить, а потом оставляет в покоях Эймонда ее отпиленную, совсем как у его сына, голову. Брат, впрочем, на это никак не реагирует — дожидается Грачиного приюта и говорит заветное «Дракарис». Однажды Эйгон проходит мимо места их уединения, в следующий даже не приходит в бордель — Эймонд все равно предпочитает предательство братской помощи. Ничего не меняется. И как давно в нем это зрело, копилось, удобрялось шутками и насмехательствами? Эйгон никогда не воспринимал всерьез детские слезы на лице брата или его полное ранимой хрупкости выражение лица. А вот оно как — для Эймонда все это оказалось серьезно. Но к чему тогда боги возвращают Эйгона раз за разом, если ненависть Эймонда к нему невозможно исправить? Зачем это все? В детстве, когда Визерис еще обращал на него внимание, Эйгон слышал от него легенду о человеке, долетевшем на драконе до солнца и почти коснувшимся его — безрассудный всадник сгорел под безжалостными лучами. Сейчас Эйгон чувствует себя этим человеком, вот только вместо солнца у него Эймонд, он излучает не свет и жар, а ненависть и гнев, презрение и болезненную тягу к отмщению — и Эйгон не знает, что с этим делать, и Эйгон смотрит на него с возмущением, с обидой, даже с бессилием, потому что замирающие на губах слова вряд ли могут что-то изменить. Он шутил над Эймондом всю жизнь, не подозревая, что сажал в черное сердце брата семена ненависти. Но разве это сопоставимо с предательством? Эйгон не верит — не хочет верить — но Эймонд продолжает прожигать его сначала своим взглядом, а потом пламенем Вхагар, и Эйгон… Эйгон от этого устает. В какой-то момент вместо громоздких доспехов Завоевателя Эйгон надевает костюм драконьего всадника. Ему уже все равно на попытки походить на великого тезку. Ничего больше не имеет значения, потому что эта временная петля все тянется и тянется, а сам Эйгон уже готов лезть на стены, потому что не может из нее выбраться! Он умирает мгновенно — такая одежда не способна стать щитом и защитить от драконьего пламени. Это больнее, чем попасть в темницу жидкого раскаленного металла, но милосердная смерть приходит намного быстрее, и потому Эйгон предпочитает костюм драконьего всадника доспехам из валирийской стали. Удивительно, но раньше, много…. Дней? Недель? Месяцев? — сколько же Эйгон здесь? — он страшился боли. Теперь нет. «Я должен убить его», — понимает Эйгон. Неизбежная правда оплетает кости паутиной, зудит на невидимых ранах и шрамах — Эймонд предавал его не раз и предаст снова. Ненависть к старшему брату у него в крови (и как же Эйгону тошно это осознавать). Надо пойти на опережение, попытаться выбраться из временной петли, созданной богами с целью над ним посмеяться, — Эйгон берет тот самый кинжал, который принадлежал его отцу и которым матушка чуть не вырезала глаз среднему, уже мертвому племяннику. Лезвие отполировано до блеска — Эйгон смотрит на себя в отражении и не видит холодной решительности во взгляде. А надо испытать это стылое чувство, окутать себя им, как тяжелым покрывалом — потому что иначе Эйгон однажды не выдержит и потонет в озере безумия, пойдет на самое дно и всплывет мертвым телом на корм рыбам. У дверей в покои брата не стоит стражи даже глубокой ночью. Эймонд — хороший воин, он может услышать Эйгона, как бы тот не старался быть тихим, поэтому следует действовать быстро и уповать на элемент неожиданности. С ловким и закаленным в тренировках Эймондом он вряд ли справится. Так и происходит. Эйгон, стараясь ступать тихо, подходит к брату, поднимает дрожащую руку с кинжалом, как вдруг обманчиво-спящий Эймонд, точно юркий уж, набрасывается на него, бросает на кровать, давит сверху своим телом и закрепляет руки за головой. Кинжал с тихим звуком падает на пол. — Вздумал убить меня? — ядовито шипит Эймонд, только не как безобидный уж, а опасная гадюка. Эйгон, лежа под ним, беспокойно ерзает, предпринимает безуспешную попытку вырваться, заранее понимая обреченность этой идеи — идеи прийти сюда и попытаться убить смертоносного брата. — Нет, просто пришел к тебе ночью показать свой кинжал, — язвит Эйгон. Руки, которые крепко сжимает Эймонд, начинают неприятно зудеть. Брат наклоняет голову вбок, и пусть в полумраке его плохо видно — только волосы ярким пятном выделяются в жадной полутьме — во рту Эйгона все равно скапливается непрошеная, такая лишняя сейчас горечь. Он бы вымыл рот вином, пил бы алкоголь кувшин за кувшином, пока из головы не вытекли все связные мысли, пока воспоминания не осели бы жалкими каплями на полупрозрачных стенках кубка, но Эйгон не может — он смотрит на человека, с которым, оказывается, никогда не был близок и плавится от чужой жестокой злости. — Ты не сможешь меня убить, — возражает Эймонд. Он не спрашивает причину, по которой Эйгон подкрался к нему с кинжалом, — уже нашел ее, уверившись в собственной исключительности. Ох уж это болезненное самолюбие Эймонда. — У тебя не хватит на это ни сил, ни мастерства. Может, и так — руки у Эйгона уже затекают, — но он должен попытаться еще раз. Эймонд вновь предаст его без угрызений совести, будет предавать дальше, и этому кругу не придет милосердный конец — Эйгон ощущает на коже горячими укусами драконье пламя. Он уже привык к боли, которую прежде трусливо боялся, научился воспринимать ее как равномерный шум на периферии сознания. Эймонд отпускает его, садится на кровать в обманчиво-спокойном состоянии змеи, готовой наброситься при малейшем неверном движении. Эйгон, едва слышно шипя, сжимает-разжимает кулаки, чувствует, как невидимые иголки впиваются в кожу и как ее обдает холодом — все-таки руки затекли. Эймонд его не боится, потому что знает, что Эйгон не справится с ним: великим фехтовальщиком, прекрасным философом, стратегом и… Список его успехов довольно большой, но неудач у брата не меньше, и каждая из них написана заглавными буквами и подчеркнута жирными чернильными линиями. Эйгон кидает на него взгляд, полный всей злобы, которую он только может в себе найти, но смиренный проигрыш уже горчит на кончике языка. Проигрыш и неутешительное понимание, с которым он трусливо отказывался соглашаться. Эйгон может попытаться вновь в следующей временной петле, уже не на эмоциях, а тщательно разработав план. Например, отравить Эймонда. В борделе, где всем клиентам разносят теплое молоко, это будет несложно сделать — несколько монет услужливой шлюхе и пару капель яда в глиняный кувшин. Но Эйгон не станет, потому что он самый настоящий дурак, все еще считающий Эймонда своим братом. Семеро, он безнадежен. — Не смогу, — соглашается Эйгон и едва сдерживает слезы. Эймонд предает его вновь. Один раз Эйгон решает последовать совету матери и не делать ничего. Он пьет, ждет и ничего не делает — тишина тянется длинной, медленно накручиваемой на веретено нитью. Кажется, что замирает время, и даже стук его сердца становится тише. Эймонд прилетает в Гавань победителем, возвращается войско с выставленной напоказ головой Мелеис, слышатся радостные крики о победе над Почти-Королевой. Эйгон смотрит на процессию сверху, теряется между каменными колоннами. Он нескончаемо пьет с надеждой протолкнуть ком в горле, поглощает алкоголь как воду с мыслями, чтобы происходящего сейчас никогда не случалось. Вместо крови у Эйгона вино — порежешь, и из ран потекут красные реки в хрустальные кувшины. Никто не доносит радостную весть до короля, не сообщает ему о победе. Отличившегося Эймонда встречает матушка с советниками у подножия Красного замка. Эйгон стоит наверху, держась руками за колонны, и наблюдает. Слабый ветерок щекоткой проходится по его щекам и едва ерошит пряди волос. Если бы можно было, то он бы вырвал из себя это унизительное чувство, растоптал бы ногами, уничтожил, но оно шевелится внутри червем, и Эйгон — ничего, ничего, ничего — с ним не делает. — Поздравляю с победой, Ваша Милость, — говорит он сам себе, ворочая непослушные губы. А затем прыгает. Эйгон решает сменить тактику, попробовать иной подход. Вдруг получится в этот раз? Не может ему вечно не везти! Эйгон не знает, с чего начать — он понятия не имеет, как такое говорить! Эйгон никогда не видел в своих шутках что-то настолько обидное и жестокое, чтобы это стало поводом для мести — Эймонд мог бы и сказать что-то в ответ, а не стоять истуканом каждый раз, когда Эйгон над ним смеялся, — и потому никогда не говорил таких слов брату. — Эймонд, — делает глубокий вздох Эйгон, как будто собирается нырнуть глубоко под воду, и произносит то самое, заветное и ожидаемо болезненное. — Прости меня. Эймонд дергается, как от удара. В лице он не меняется, но Эйгон видит, как напрягается его тело, точно натянутая тетива за секунду до выпущенной в полет стрелы. — Прости меня, — повторяет Эйгон, рассматривая болезненно очерченные скулы брата. — За что ты извиняешься? — За все, — отвечает Эйгон, потому что одного разговора не хватит, чтобы вспомнить бесчисленное множество брошенных им словесных кинжалов. В бегающем взгляде Эймонда видятся молнии-обвинения, ливни невысказанных обид и грозы плохо подавляемого, клокочущего гнева. Эйгон хочет, чтобы брат его простил. Нет. Ему нужно, чтобы брат его простил. Тогда все закончится, и дракон прекратит свою бессмысленную погоню за хвостом. — У тебя всегда все просто, — напряженный голос Эймонда очерчивает невидимую линию между ними. — Два слова, и я должен даровать тебе свое прощение? — Почему нет? — пожимает плечами Эйгон. У него нет времени, чтобы просить прощение за каждый свой проступок. Да и не за все из них Эйгон чувствует вину. Эймонд складывает руки за спиной, выставляет грудь вперед, рефлекторно демонстрирует свою опасность — Эйгон не ведет бровью, — шипит похлеще самой ядовитой гадюки: — Столько лет… И я должен забыть их из-за твоего жалкого «Прости меня»? До Эйгона долетают капли его яда, пенятся с шипящими звуками под ногами. Понимание проникает в тело с первым вздохом после ответа Эймонда, отравой устремляется в мысли, которые и так знали безрадостный ответ. — И что? Ты никогда меня не простишь? Эймонд морщится — по гладкому мрамору ползут узоры извилистых трещин — не отвечает. Потому что не простит и действительно ненавидит, желает если не смерти, то боли, унижения и Эйгона в своей власти. Одержимое таргариеново бремя. Эйгон с этим не согласен. Нет, его брат ответит ему! И простит, а даже если не сможет это сделать, то найдет в себе возможность простить его в будущем, а сейчас будет снисходителен — Эйгон и так устал, Эйгон и так несет на себе невидимые ожоги его презрения, Эйгон и так… Хочет, чтобы все это наконец-то закончилось. — Почему ты тогда меня не отпустил? — порывисто спрашивает то, что так давно хотел узнать. — Когда ты искал меня с Колем, я говорил, что не достоин короны, просил отпустить, но ты не позволил мне сбежать. Почему? Эйгон приподнимается на носочках, хватает руками Эймонда за щеки и смотрит своим упрямым взглядом. Ответь мне. Скажи правду. Я требую, как твой король и старший брат. — Почему? — повторяет Эйгон, четко проговаривая каждую букву. Но Эймонд остается безучастным. Не вырывается из хватки рук, не освобождается от нежеланного прикосновения и не отвечает — как всегда, бесстрастный и показательно равнодушный. Его проклятый брат, превратившийся в каменную статую! Эйгон ненавидит это безразличие — ненавидит безразличие по отношению к нему. Чтобы вывести Эймонда на эмоции, растопить лед, заслоняющий его щитом, нужно сделать что-то неожиданное, и Эйгон внезапным движением — не думая и не рассуждая — касается его губ. Внутренности тут же обжигает холодом. Они уже целовались давным-давно — Эйгон тогда сделал это забавы ради и с желанием украсть у брата первый поцелуй, — но и сейчас будто ничего не изменилось, и это тоже забава. Эйгон упрямо терзает тонкие губы, кусает их, пока Эймонд не отмирает — ледяная плотина рушится, вода льется бурным потоком — и начинает отвечать. Эймонд целуется неумело, не скажешь, что он ходит к шлюхе — что с ним вообще делает эта женщина преклонных лет, нытье что ли выслушивает? — оттягивает нижнюю губу, царапает зубами, желая причинить как можно больше боли. Эйгон этим не наслаждается… Неправда. Эйгон наслаждается любыми крохами привязанности или внимания, обращенными к нему. Эймонд отрывается, ведет руками по его шее, касается горла и некрепко держит — Эйгону интересно, надавит ли он сильнее, попробует ли его задушить. Раньше Эйгон боялся смерти, а теперь к своей возможной гибели относится равнодушно. Неприятно щиплет нижняя губа. Зрачок единственного глаза Эймонда расширен — значит, на эмоции вывел — дыхание прерывистое. — Не твое дело, — цедит Эймонд, и эти слова ударяют о ребра Эйгона с нечеловеческой силой. Отпускает его и стремительно отходит, как от прокаженного. У двери Эймонд произносит таким невозмутимым тоном, будто не он только что прокусил нижнюю губу Эйгона до крови во время их спонтанного поцелуя: — Занимайся королевскими делами, брат, и не задавай глупых вопросов. Эйгон фыркает, притрагивается к губе — подушечку пальца окрашивает капля крови. Значит, не ответит и не простит. Эймонд уходит, его выверенные, быстрые шаги слышатся удаляющимся эхом. Эйгон остается стоять с окровавленной губой, надтреснутыми костями в груди и жгущими уголки глаз слезами. В груди — жалостливая, беспомощная пустота. Эйгон устал, так устал. Даже злость имеет способность заканчиваться — сил на ярость уже не остается — заменять себя мучительной пустотой и такой же мучительной усталостью, оставлять вопросы в голове: «Когда же это закончится?» Когда? Эйгону кажется, что на его кожу накинули похоронную вуаль, что теперь любой блеск солнца на безоблачном небе будет оборачиваться для него безликими серыми тучами. Он пытался отомстить за себя и за дракона — не получилось. Пытался получить снисхождение — вновь неудача. Эймонд жесток, намного жестче, чем если бы Эйгон был на его месте — Люка он не пощадил, не щадит и его. Раньше это вызвало бы обиду и возмущение на несправедливое отношение, но сейчас, спустя столько временных сплетений, это отзывается в Эйгоне смирением и невыносимой усталостью, которая ощущается тяжелым грузом на хрупких, не способных такое перенести плечах. Он вымотался. Какая разница, если все его попытки не приносят результата? Остается только плыть по течению. И Эйгон чувствует — ему все равно. Следовало прийти сюда раньше, намного раньше, но Эйгон не мог… Нет уж, врать самому себе он не будет. Эйгон не приходил, потому что хотел забыть, не мучиться от угрызений совести и тупой надсадной боли, нарывающей гнойной раной. Горе матери понятно и одобряемо — ей прощают и слезы, и надрывные рыдания, и прикрытую темной тканью вуали скорбь. Про горе отца — про его бессильную ярость и боль, постыдные слезы, которые расцениваются как слабость, — никто не говорит. Эйгон про свою скорбь не говорит тоже. Он приходит на место сожжения тела сына. Молчит. Крысы грызут его внутренности, касаются зубами горла, плеч и живота, бьют облезлыми хвостами по костям. Наверное, так чувствуется горе, Эйгон не знает. Знает только, что должен был быть здесь, когда тело Джейхейриса сжигал дракон Хелейны, а не мстить, напиваться и выблевывать все то, что подавленным отчаянием засело внутри. Эйгон должен был уделять больше внимания сыну, чаще быть рядом, сказать хоть раз, что Джейхейрис молодец, что его усилия ценятся, и что если ничего не получится, то ничего страшного, Эйгон в нем никогда не разочаруется… Эйгон должен был сказать ему все то, что он сам никогда не слышал от Визериса. Не знает, сколько времени проводит в вязких пасмурных мыслях — в какой-то момент солнце начинает медленно клониться к земле. Эйгон слышит шаги позади себя, но не оборачивается, потому что эту стремительную поступь он может узнать с закрытыми глазами. Эймонд останавливается подле него. — Меня уже потеряли? — выдыхает Эйгон. Как, оказывается, король нужен своим подданным. — Все бордели обошел в поисках? Его голос полон ядовитых капель, но Эйгона все равно пронзает понимание, смешанное со стыдом — так он поступал все прошлые временные петли. Бордели и вино, шлюхи и забытье — все что угодно, только бы заполнить пугающую пустоту внутри и вытрясти воспоминания о Джейхейрисе. Со смертью сына внутри него что-то оторвалось, вышло из тела окровавленным куском мяса, и Эйгон не знал — не знает до сих пор — что положить в эту дыру, чтобы ему стало легче. — Не все, — честно отвечает Эймонд, которого должно раздражать, что его до сих пор отправляют на поиски пропащего брата… Пропащего короля. — Это место… — Здесь Джейхейриса сожгли драконьим огнем, — поясняет Эйгон. Его не было — он мстил. Легче не стало. Эйгон шмыгает носом, вытирает тканью синего плаща слезы с щек. Он и не заметил, как начал плакать — так привык к своим слезам. Эймонд застывает рядом, и если раньше это не вызывало чувство опасности, потому что Эйгон верил, что брат никогда не причинит ему вред, то теперь… Все равно не вызывает, потому что теперь Эйгону, проживающему все эти дни бесконечное число раз, уже все равно. — Идем, — тихо говорит Эймонд. — Твое присутствие требуется в замке. Эйгон жмурится до черных волн и кивает. Спустя мгновение спохватывается и спрашивает: — Как думаешь, я был для него лучшим отцом, чем Визерис для нас? Эйгон задавал себе этот вопрос не один раз. Ведь он столько всего мог — до смерти сына — чего теперь не может. И не сможет. — Мы этого никогда не узнаем, — отвечает Эймонд, но затем он, словно нехотя, выдавливает из себя. — Кто угодно был бы лучше Визериса. Эйгон задумчиво кивает и медленно бредет за Эймондом в замок. На следующий день Эйгон решает, что раз он нашел в себе силы почтить память Джейхейриса, то сможет прийти и к ней. Ее он тоже избегал, пропадал в борделях, пил, забывал-забывал-забывал, зная, что забыть — сын в покрывале цветов с пришитой к телу головой, «Дракарис» Эймонда перед охватившей его ярким пламенем болью — невозможно. Но стыд ворочается внутри болезнью, которая становится все сильнее, насыщаясь его чувством вины. Джейхейра на него не смотрит, вертит в руках переливающиеся яркими красками под солнечным светом камушки. Эйгона вновь охватывает то трусливое, унизительное чувство, из-за которого он не приходил все это время, потому что его дочь больше всего — внешне, конечно, — похожа на Джейхейриса. Это больно. Конечно, это так больно. Эйгон не уверен, станет ли хорошим отцом для нее — если временная петля закончится и боги его отпустят — будет ли Джейхейра вспоминать о нем с теплотой, но сейчас он садится рядом с ней на пол и тяжело вздыхает. Он должен был прийти раньше — намного раньше. Джейхейра сосредоточенно перебирает камушки, на него не реагирует, и такой отстраненностью она напоминает Хелейну. Так было всегда, Джейхейра — копия матери, избегающая прикосновений, тогда как Джейхейрис был весь в него, любил обниматься и висеть на руках. Эйгону стоило больше времени проводить с ним, чаще слушать детский лепет, а не отмахиваться, быть рядом, даже когда не хотелось… Боги жестоки. Почему они не вернули его чуть раньше, когда Джейхейрис был еще жив? Джейхейра на него все еще не смотрит, но своей маленькой ручкой придвигает к нему зеленые и желтые камушки. Эйгон смаргивает горячую влагу с ресниц, присоединяется к успокаивающей игре. Такими их находит возмущенный Эймонд. — Заседание Малого совета уже началось, все ждут только тебя!.. — с негодованием рявкает он, но замолкает, стоит Эймонду увидеть Эйгона, Джейхейру и стоящих неподалеку служанок. — Забыл, — поднимается с пола Эйгон. Он тихо говорит дочери, что вернется позже. Джейхейра не отвечает, но забирает его камушки к себе. Значит, услышала. Стоит принести ей еще. Может, забрать перламутровый шар с заседаний Малого совета — все равно Эйгон не понимает, для чего он нужен. Он подходит к Эймонду, но тот, несмотря на свои полные недовольства слова, не спешит идти. Наверное, удивляется меланхоличному поведению Эйгона — вчера нашел его у места сожжения Джейхейриса, а сегодня здесь, с Джейхейрой. — Она мой единственный ребенок, — зачем-то объясняет Эйгон, и правда выскальзывает изо рта глухими звуками. — Больше никого не осталось. Эймонд выдает свое знаменитое «хм», смотрит долгим нечитаемым взглядом на Джейхейру. Эйгону интересно, скорбит ли брат по племяннику? Даже если он и трахал в момент убийства Джейхейриса шлюху, скорбь все равно должна быть, от ее безжалостной длани не спрячешься — Эйгон знает. Он пытался. — Идем, — резко бросает Эймонд, и Эйгон так и не спрашивает. На заседаниях Малого совета Эйгон либо произносит заученные наизусть слова, либо молчит, пропуская мимо ушей все сказанное. Сегодня, зайдя в просторную комнату вместе с братом и приветливо кивая советникам, он решает действовать по настроению. Эйгон просто устал. Сухость собирается в уголках губ, глаза слипаются, будто он не спал несколько суток, тело ломит. Вот бы напиться макового молока, крепко заснуть и уже не проснуться… Но ведь знает, что не поможет. Эйгон проснется в самом начале временной петли — и не получит желанного освобождения. Эйгон всегда просыпается после назначения Коля десницей. Он и сейчас считает это хорошим решением — Отто хотел его контролировать, а к чему держать рядом с собой хайтауэрскую крысу, не научившуюся за годы службы королю Визерису в действительности ему подчиняться, а не плести веретено интриг за спиной? Советники обсуждают неудачную попытку сира Аррика убить Рейниру. Жаль, Эйгону план казался идеальным. В любом случае, это было лучше, чем бездействие — хоть что-то предпринять, а не сидеть в душном грязном замке и страшиться неизвестности, думать о том, кто будет следующим. Хелейна или Джейхейра? А может, сам Эйгон? — Дом Бракенов решился напасть на дом Блэквудов, поддерживающих самозванку, — вступает в обсуждение Эймонд. Он сидит в Малом совете по милости пригласившего его Эйгона. В ранних временных петлях Эйгон пытался отменить свое слово и запретить брату появляться на этих заседаниях, но теперь ему стало все равно. Его действия не изменят безрадостный итог. — Сам Лорд Сэмвэл Блэквуд убит. Эймонд кидает на него короткий взгляд, играет с монеткой — где ее только нашел? У самого Эйгона в руках валирийский кинжал, и он отводит острое лезвие в сторону, прежде чем сказать: — Блэквуды и Бракены враждуют веками, — он отходит от своих привычных слов. — Можно ли в таком случае считать это первой кровью за нас? Эймонд хмыкает, смотрит на него так, будто не ожидал от Эйгона таких мудрых мыслей — ну и ну, братец, я еще могу тебя удивить — и Эйгон выдерживает его пристальный взгляд. — Вы правы, мой король, — говорит один из советников. — Это просто повод для Бракенов и Блэквудов, чтобы сцепиться. Под ребрами что-то неприятно скребется, шумит и воет. Эйгон чувствует себя так, словно монетка, перекатывающаяся по изящным пальцам брата, врезается в его плоть и своими ребрами разрывает его кожу до кровавого бисера. — И что мы предпримем? — Эйгон откидывается на неудобную спинку стула. И как Визерис сидел на нем столько лет и не жаловался? Эйгон не слушает ответные слова советников, потому что знает их наизусть. Речные земли — ключ к войне. Харренхол — ключ к Речным землям. Грачиный приют — ключ к его смерти. Иногда Эйгону интересно, выжил ли он после падения. И если да, то что потом? Его бы тайно провезли в Красный замок, скрывая ото всех, или протащили бы по грязным дорогам Гавани, совсем как его бедного сына, выставив напоказ жадной до зрелищ толпе? — Что скажете, государь? — вырывает Эйгона из его невеселых мыслей голос Коля. — Вам понадобится дракон, среди боеспособных у нас только Вхагар и Санфаер. — Вхагар останется охранять город, — качает головой Коль. — А вы, Ваша Милость… — Ты слишком важен, брат, чтобы отправляться с сиром Кристоном, — говорит Эймонд, и его слова полны невысказанного вызова. — Мысль смелая, но мы не можем рисковать тобой. Но предать он может. Лицемер. Раньше Эйгон бы возразил, сказал бы что-то гневное — боль по Джейхейрису тогда была ярче, она осталась и сейчас, проклятое время ее не вылечило и не забрало, но заставило привыкнуть к крошащимся осколкам в груди — не теперь. — Слова моего брата мудры, — Эймонд удивленно вскидывает брови, но Эйгон не обращает на него внимание, поворачивается к Колю. — Я вверяюсь вам, сир Кристон, делайте все, что посчитаете нужным. Эймонд ждет его после заседания Малого совета — точнее, делает вид, что сталкиваются они случайно, но Эйгон хорошо знает своего брата и понимает, что он ему для чего-то нужен. Интересно, для чего. — Эймонд, — произносит его имя с вопросительной интонацией. В чем Эймонд никогда не меняется, так это в своей собранности и нарочитой невозмутимости — нет ни выбившихся из-за ушей светлых прядок волос, ни складок на одежде. Эйгон на его фоне выглядит неряшливым и небрежным, но ему всегда было плевать на свой внешний вид. — На Малом совете ты согласился с планом сира Кристона. — Потому что план был рискованным, но хорошим. — И с моими словами. Эйгон недоумевает. Смеяться над Эймондом и его выбором женщин постарше — Вхагар, та шлюха в борделе, кто дальше, ведьма в мрачном загадочном замке? — нельзя, но стоит ему сказать хорошее слово — так это тоже запрещено? Что он за человек-то такой? — Эймонд, — пекло, Эйгон не верит, что собирается это сказать, но решает прояснить все моменты, чтобы потом к ним не возвращаться. — Я прислушиваюсь к твоим словам и соглашаюсь с ними, потому что ты лучше меня разбираешься в военном деле, в боевом мастерстве, в… Много в чем, — раньше Эйгон бы сказал, что Эймонд и короны достоин больше него, но сейчас это не произнес бы, даже если бы ему угрожали отрезать язык. Нет уж, он заплатил кровавую цену и теперь будет идти до конца. — Я и в Совет тебя пригласил, несмотря на матушкины возражения, потому что советникам нужно слышать твое мнение, — на самом деле, Эйгон его пригласил, потому что ему показалось странным, что человек с Вхагар не будет обсуждать стратегию, в которую включают его драконицу. — Ты признаешь, что я лучше? — переспрашивает Эймонд, известный своим болезненным чувством гордости. Не во всем… Эйгон уверен, что Эймонд трахается намного хуже него, пьет, веселится и заводит друзей — у брата из собеседников только его шлюха, которой надо выдавать двойную оплату за ее терпение, Вхагар, которая, по мнению Эйгона, уже давно оглохла и потому не может слышать нытье, матушка и Коль — но Эйгон сейчас пробует делать то, чем не занимался раньше, и хвалить Эймонда — одно из таких занятий. — Много в чем, — признается он. Эймонд выглядит искренне удивленным. В бордель Эйгон не идет — проводит весь вечер с Джейхейрой, подарив ей украденный с заседания Малого совета перламутровый шар, а потом и вовсе засыпает. Будит его поздним вечером мама со странным выражением лица — то ли болезненной нежностью, то ли непрошенной горечью пополам со смятением — и Эйгон спросонья не сразу понимает, что свернувшийся на его груди теплый, сопящий в такт его дыханию комок — это Джейхейра. На заседание Малого совета Эйгон приходит заранее, когда в просторной комнате еще никого нет — он хочет побыть в одиночестве. Эйгон чувствует, что скоро все закончится и начнется вновь, и сердце против воли сжимает в своих когтистых лапах обреченность — ничего изменить нельзя. Эйгон будет заново говорить, умолять, плакать… А его будут предавать, в нем разочаровываться и не слушать. Может, стоило в этот раз перебороть нехарактерное для него смятение и подойти к Хелейне, спросить, как она справляется с потерей сына, но Эйгон вряд ли сможет это сделать. Он с трудом воспринимает ее после заключения брака — как-то резко для всего королевства Хелейна стала его женой, но вот только для него она осталась сестрой, которая приносила ему в постель насекомых, пачкая простыни песком, и показывала их яркие крылышки или маленькие лапки. Скрипит дверь, и Эйгон поднимает голову — он попросил королевского гвардейца остаться снаружи, — заходит Эймонд. Его собранный брат предпочитает приходить заранее, он редко когда опаздывает, да и то — делает это специально. — Эймонд, — голос Эйгона разрывает безликую тишину. — Ты рано. — Ты тоже, — кивает ему Эймонд. Он подходит к столу, тянется к своему шарику среди прочих, переводит вопросительный взгляд на Эйгона. — Отдал свой Джейхейре, — поясняет Эйгон. Эймонд качает головой и ставит с тихим звуком свой перламутровый шар на положенное ему место. — Не волнуйся, уже сказал каменотесам, чтобы сделали новый. Джейхейре шарик понравился — им она играла чаще, чем остальными. Даже улыбнулась, и это было хорошо — им в последнее время не хватало искренних улыбок. — Ваше Величество… — начинает говорить Эймонд, но Эйгон устало машет рукой: — Зови по имени, нас все равно никто не слышит. Эймонд выглядит иначе — на его лицо набежала тень, в изломе бровей скрываются отголоски неуверенности то ли в свои слова, то ли в то, что он собирается сделать. Даже его точеные скулы выглядят острее. Эйгон ждет. — Деймон захватил Харренхол. — Знаю, — кивает Эйгон. — Уверен, у моего десницы есть план, как исправить это недоразумение. Эйгон знает, что на самом деле задумал Коль, но это сокровенная тайна даже для его королевского величества, и потому Эйгон о своем знании молчит. — Да, есть, — Эймонд осторожно кивает. — Сир Кристон идет с войском в Грачиный приют. Замок маленький, слабо защищен, и лорд Стонтон входит в совет Рейниры. Коль планирует его разгромить. — И черные будут изолированы на Драконьем камне, — довольно заканчивает за брата Эйгон. Это он тоже знает, зачем Эймонд озвучивает ему очевидное? Стоп. Эймонд озвучивает ему план? Эйгон удивленно вскидывает брови и даже приоткрывает рот — такого не было ни разу. Как бы он ни старался, Эймонд ни разу не захотел поделиться с ним этой тайной до заседания Малого совета. Эймонд то ли не замечает его состояния, то ли не обращает внимания, продолжает говорить: — Да. После Грачиного приюта сир Кристон займется Харренхолом и Речными землями. Эйгон себя все еще не контролирует — удивление накрывает его морской волной, — говорит, не подумав: — Ты там будешь? При осаде Грачиного приюта. Эймонд переводит на него удивленный взгляд, и Эйгон быстро ориентируется, пытаясь на ходу выдумать отговорку своим неожиданным знаниям: — Несложно догадаться. Рейнира обязательно пошлет одного из своих драконов на защиту союзника, и нам нужно будет ответить тем же. — Мы с сиром Кристоном предполагаем, что это будет Мелеис. Их предположение окажется верным — Эйгон помнит, как сверкала рубинами чешуя Красной Королевы во время боя с Санфаером. — Зачем ты мне это говоришь? — спрашивает напрямую Эйгон. — Не подумай, Эймонд, я рад, что ты мне доверился…. Но почему? Эймонд всегда рассказывал этот план вынужденно, когда Эйгон в пылу своей яростной речи кричал на лорда Лариса, и брат при этом выглядел самодовольным, демонстрировал свой валирийский, льющийся из его рта бурным потоком родниковой воды, а теперь вот так… Даже не верится. — Я подумал, что королю следует знать о передвижениях его войска, — чопорно отвечает Эймонд. Эйгон задумчиво кивает, едва сдерживается, чтобы не подскочить и не пройтись нервным шагом по комнате. — Король полетит с тобой, — говорит он. Эйгон не намерен избегать предательства брата и своей смерти — что придет, тому не миновать. Он уже привык к отрывистому, полному злобной уверенности приказу «Дракарис», к огню и пронзительному рыку Санфаера. Только за последнее чувствует вину — его лучший друг всего этого не заслужил. — На прошлом заседании Малого совета я сказал тебе не рисковать собой, — напоминает Эймонд. Его брови сходятся на переносице, отчего на лбу появляется хмурая складка. — А ты согласился с моими мудрыми словами. — Да, — соглашается и сейчас Эйгон. — Но… Он может сказать, что Эймонду понадобится помощь — что брат воспримет как намек на свою слабость и только разгневается, привычно спрятав свои истинные чувства под притворной маской повиновения — но может сказать иное, что мстительный Эймонд отлично поймет. — Мой сын был убит, — мрачно объясняет Эйгон. — Я должен за него отомстить. Эймонд разглядывает его как зверюшку, научившуюся новому набору команд. Эйгону все равно, он полетит, даже если Эймонд не согласится — судьба правит всеми, даже королями, а его жизненный путь неотрывно связан с Грачиным приютом. Эймонд медленно кивает. Эйгону нравится думать, что все могло быть по-другому, что мать могла гордиться им и любить, как любят мамы своих примерных идеальных сыновей, что он не был бы ее болью и разочарованием — не был бы той жертвой, которую она принесла во имя то ли долга, то ли желания поддержать свою семью и не испачкаться при этом ни в крови, ни в предательстве подруги детства. Эйгону теперь по большей части все равно. Скоро им с Эймондом выдвигаться, и он встречает маму по старой привычке, прописанной временем, — заходит в свои покои и видит мать, копошащуюся в его вещах. Раньше он был готов отодрать кожу, извернуться и унизиться за один ее нежный взгляд и случайную ласку — прикосновение рук к волосам, слабое касание губ к щеке, пожелание приятных снов — теперь старые привычки борются с желанием никогда ее больше не видеть. — Я надеялась, что, взойдя на трон, ты с честью примешь на себя бремя новых обязанностей, будешь безмолвствовать и учиться у более образованных людей вокруг тебя, — повторяет одни и те же слова мама. В груди Эйгона закипает раздражение. Он хочет выплюнуть обвинение: «Это ты меня посадила на престол. Я никогда этого не хотел». Эйгон говорил ей про истинную волю Визериса, но матушка тогда не слушала — не послушает и сейчас. Королева Алисента живет в своих мечтах, и Эйгон устал пытаться в них пробиться. Какая злая ирония! Всю жизнь он был вторым после Рейниры не только для отца, но и для матери. — Что ты будешь хоть наполовину таким, как твой отец, — теперь Эйгон слышит скрытую между ее слов правду. Визерис был мягок и податлив, его было легко контролировать, и еще легче им было управлять. С Эйгоном матушке и деду оказалось сложнее. — Осторожнее со словами, — предупреждает он. Интересно, предала бы его мама так же, как брат? Ради Рейниры и тех жалких воспоминаний, которые Алисента Хайтауэр лелеяла в груди долгие годы? Оставила бы своих детей, повергла бы в пепел все, что делала ради доброго слова его старшей сестры? Раньше Эйгон так бы поступил ради матушки. Раньше. Много временных петель тому назад. — Или что? Повесишь меня, как тех крысоловов? Выдворишь, как десницу? — Надо бы, — прерывает поток вопросов Эйгон. — Скажешь еще слово в таком тоне и отправишься в Старомест к Дейрону. Лицо мамы удивленно вытягивается — она не ожидала от него неповиновения. Это Эймонд имеет право злиться, а Эйгон для нее послушный, неправильный сын. Он вешал крысоловов и будет их вешать. Один из них убил его ребенка — его сына и наследника — и Эйгон не чувствует жалости к висящим на крепких веревках мужчинам. Пусть им всем склюют глаза вороны, ему все равно. — Ты так не сделаешь, — отрицает его слова мама. — Я столько лет заседала в Мал… — Сделаю, — твердо говорит Эйгон. — Ты сама посадила меня на трон, помнишь? Послала Коля и Эймонда, наговорила чушь, что отец выбрал меня, почти под ручку отвела к Драконьему Логову. Это ты все это сделала, мама. Матушка поджимает губы — ей неприятно слышать правду. — Я хотела, чтобы ты был… — Нет, — вновь прерывает ее Эйгон. Больше он эту чушь слушать не намерен, и так наслушался. Хватит. — Ты хотела, чтобы я был удобным. А я таким быть не хочу. Не после потери сына. Не после предательства брата. Не после всего, что произошло и что еще болит в груди открытой кровоточащей раной, несмотря на все попытки Эйгона заштопать ее тупой ржавой иглой. Ему хочется уйти — присутствие матери ощущается сдавливающими горло спазмами. — Ты освобождена от присутствия на Малом совете, — говорит Эйгон, не чувствуя даже тени удовлетворения от своего решения. — Корона благодарит тебя за службу. Он уходит на деревянных ногах. Эйгон не чувствует себя победителем — проигравшим, впрочем, тоже — просто очень уставшим человеком. — Эймонд, — они собираются вместе. Эйгон предпочел не надевать доспехи Завоевателя и облачился в костюм драконьего всадника. — Если ты предашь меня… — То что? — Эймонд резко оборачивается, замирает, как змея перед броском. Он еще не знает, что уже отравил Эйгона своим ядом, заполнил до самых краев. И, несмотря на это, Эйгон не смог убить его и возненавидеть не смог тоже — обижаться, изливать гнев, ругаться и всячески унижать, проходиться по больным местам он мог, но все остальное… Ожерелье раскаленных камней на шее в виде проклятой правды сжимает и душит, но Эйгон каким-то образом — всегда — выживает. — То я прощу тебя, — признается он. Внутри что-то лопается, и пламя, которое прежде окутывало его тело губительным вихрем, вдруг лижет ладони и преданным псом сворачивается у ног. Железная ладонь, обхватывающая ледяными пальцами его истерзанное сердце, исчезает, и Эйгон впервые за долгое время делает глубокий вздох. Эймонд не отвечает — Эйгон и сам не знает, что на такое бы ответил — только кивает, отрывисто и почему-то задумчиво. Может, теперь ему будет легче предать его и произнести заветное «Дракарис». Эйгону все равно. Он был зол, хотел отмщения, а потом прожил это столько раз, что осталась лишь раскромсанная на куски усталость. Теперь исчезла и она — в груди вместо раскаленной пустыни, царапающей своим горячим песком горло, плещется исцеление. Эйгон вылетает на Санфаере первым — он должен отвлечь Мелеис, чтобы Вхагар огромной тенью накрыла уверившуюся в своей легкой победе противницу. — Вхагар долго разгоняется, прежде чем взлететь, и медленно набирает высоту, — предупредил Эймонд, надевая кожаные перчатки. — Ты должен продержаться, пока мы не появимся. — Не волнуйся, Санфаер выносливый, — ответил ему Эйгон с напускной расслабленностью. Эймонд покачал головой, проворчал, что «Сир Кристон не одобрит» — по мнению Эйгона, сир Кристон не одобрил бы и предательство брата — но не сказал ничего против. Эйгон знает этот бой, как разыгранную сотни раз партию кайвассы — пусть он никогда в кайвассу не играл, но тяжело было бы не запомнить двигающиеся в одной последовательности фигуры — знает, в какую секунду появится Эймонд с приказом, перечеркнувшим то твердое доверие, которое Эйгон к нему питал все эти годы, знает, что острых когтей Мелеис не избежать. Вот и сейчас Санфаер ревет от боли, пока на его мягком беззащитном брюхе выступает кровь. Эйгон мысленно извиняется перед другом, зная, что скоро их обоих ждет боль намного сильнее — как и падение, бесконечное падение — и командует атаковать. Они продержатся столько, сколько смогут. Вхагар появляется внезапно — для Рейнис — разрывает своими исполинскими крыльями воздух, накрывает их тенью, как и задумывалось. Мелеис издает удивленный рык, и Эйгону кажется, что он слышит сдавленные ругательства ее драконьей всадницы, прежде чем они трое сливаются в один невообразимый клубок. В голову приходят неуместные в своем веселье мысли, что они похожи на сцепившихся кошек. Мелеис испускает пламя — кажется, от ее огня скоро вспыхнут облака — с яростью вцепляется зубастой пастью в крыло Санфаера. Друг пронзительно кричит, бьет хвостом, пытаясь вырваться, и именно такая заминка позволяет челюсти Вхагар сомкнуться на шее Красной Королевы и сжать до хруста. Санфаеру удается вырваться, и он неловко машет раненым крылом, дрожит — Эйгон чувствует его боль, схожую с ноющими и чешущимися на коже порезами, — заваливается на бок, но удерживается в воздухе. Эйгон знает, что Санфаер не даст им упасть, будет стойко лететь столько, сколько сможет, несмотря на кровь, красными каплями пачкающую нежно-розовые перепонки и проливающуюся редким дождем на землю. Вхагар отбрасывает уже мертвую Мелеис, и Эйгон провожает равнодушным взглядом погибшую Красную Королеву. Раскаяния он не чувствует — враг есть враг, да и Рейнис прекрасно знала, на что шла, вступив с ними в неравный бой. Эйгон смотрит на Эймонда — тот жестами указывает куда-то позади себя, разворачивает Вхагар. Эйгон командует Санфаеру, быстро машущему крыльями в попытках не заваливаться на бок, следовать за драконицей. Они приземляются на открытом участке земли неподалеку от войска Коля. Эйгон развязывает ремни, слезает с седла, проводит рукой по боку Санфаера, стараясь не касаться кровавых борозд, и вдруг понимает. Эймонд не предал его. Эймонд. Не. Предал. Его. Мысли в голове взрываются яркими брызгами масляных красок, смешиваются в сумасшедшее переплетение чувств и эмоций, название для которых Эйгон вряд ли найдет — желтая, как кислая кожура лимонов, признательность, красная, словно лепестки маков, радость, зеленое, точно крупные стебли роз, удивление, синяя, подобно небу, надежда. Он чувствует внутри себя легкость — по телу растекается опьяняющее тепло, мягкое, как пух, — и бежит к спокойному, привычно собранному Эймонду, даже не думая, насколько смешно выглядит со стороны со своим ошалевшим взглядом и сбившимся дыханием. Эймонд не предал его. Эймонд не предал его! — Санфаер в порядке? Мелеис… — спрашивает брат, но Эйгон прерывает его скучный вопрос еще одним всплеском ярких, как сегодняшний день, эмоций. Эйгон рывком касается его губ, втягивает в поцелуй, полный того, что сказать невозможно — жадность, радость и неверие, неверие, неверие. Эймонд отвечает не сразу, и то неумело, но Эйгону все равно — он словно стоит перед Семерыми, и все они, кроме Неведомого, приветливо протягивают ему свои руки. Эйгон отрывается, смотрит с широкой улыбкой на Эймонда — внутри него все цветет и пахнет насыщенной сладостью. Правда рассыпчатым светом ложится на белесые ресницы. Не предал. Не предал! — Я видел, как Мелеис ранила твоего дракона. Санфаер в порядке? — Эймонд ведет себя так, словно Эйгон не вылизывал ему только что рот. Эйгон решает подыграть. — Вроде ничего серьезного, летать может, но в Гавани прикажу осмотреть его крыло на всякий случай. — Хорошо, — кивает Эймонд. — Надо сходить к сиру Кристону, обсудить победу. И ты должен сказать что-то войску. Солнце катится по небу медовым диском, и Эймонд под его мягким светом кажется иным и одновременно до щекочущей боли под лопатками одинаковым. Так не выглядят люди, которые могут помыслить о предательстве — рыжеватый свет путается в серебре его волос, рассыпается на шее и точеных скулах золотым песком. Эйгон видит в его единственном глазу отражение самого себя — с широкой улыбкой на лице, от которой уже болят щеки, — и частицу глубокой синевы неба. — Хорошо, — соглашается он, до сих пор не верит в происходящее. — Пойдем. Эйгон мало помнит, что происходит потом — все смазывается, выделяя некоторые моменты яркими мазками. Эйгон бездумно кивает словам воодушевленного их победой Коля, пусть десница и в своей наставнической манере выговаривает ему про «Рискованное участие» и «Как Эймонд это позволил». Он больше концентрируется на пальцах брата, сжимающих его локоть весь путь и не отпускающих, даже когда Эймонд начинает обсуждать дальнейшие планы с сиром Кристоном. Эйгону кажется, что его сердце бьется подбитой птицей в этом локте, пульсирует, и что Эймонд этот частый пульс чувствует. Гвейн ему кланяется, говорит мимоходом, ведя к войску, что Эйгон очень похож внешне на Алисенту — это отдает чем-то сладко-горьким на языке. Уставшие, покрытые кровью и пылью, но воодушевленные победой люди встречают своего короля радостным криком и жадно внимают каждому его слову. Все кажется правильным и ненастоящим, таким ненастоящим, что Эйгону до сих пор не верится. Даже когда Эймонд говорит, что сир Кристон прибудет в столицу с войском позже, и уводит его к драконам с целью улететь сейчас, чтобы объявить об их победе Королевской Гавани и Малому совету. Вот бы это не заканчивалось. — Полетишь со мной на Вхагар, — не терпящим возражений голосом говорит Эймонд. — Санфаеру с раненым крылом лучше лететь одному за нами. — Подожди, — останавливает брата Эйгон. — Я должен его предупредить. Он подходит к задремавшему другу. Санфаер мгновенно просыпается, будто почувствовав — а не услышав — его, и тычется носом в грудь Эйгона. — Ты молодец, такой молодец, — рассыпается в похвалах Эйгон. Он гладит теплую шею, касается носа, щурится от блестящих под солнцем жидким золотом чешуек. — Сильно болит? Санфаер тихо рокочет, прикрывает глаза от ласки, разве что лапами не перебирает по-кошачьи. Эйгон читает в каждом плавном движении: болит, но не сильно, если нужно, Эйгона он до Драконьего Логова точно доставит, пусть тот не сомневается! — Не нужно, — отвечает тронутый такой самоотверженностью Эйгон. — Я полечу с Эймондом на Вхагар. Санфаер подозрительно щурится на стоящего позади Эймонда, чуть ли не презрительно фыркает, но осекается, не желая задеть своим горячим дыханием Эйгона — ему не нравится уродливая огромная Вхагар и потому не слишком нравится ее драконий всадник. — Ну, ну, — успокаивающе говорит Эйгон, приближается к его морде и заговорщицки шепчет, не сдерживая смешинки в голосе. — Будь уважительнее к старушкам. Санфаер легонько толкает его в грудь, показывая свое отношение к Вхагар и должному уважению к старшим. Вдруг смотрит внимательно и с легкой тревогой, осколками замирающей на дне черных зрачков, — во взгляде его глаз Эйгон видит темнеющую бирюзу неба и свое лицо, переполненное таким количеством чувств, что он и сам бы не нашел ответа на них всех — и Эйгон опять понимает друга без слов. — Это на один раз, потом я буду летать только с тобой, обещаю, — он легонько целует его горячую чешую и почти обжигает губы. Санфаер наконец успокаивается и соглашается. Эйгон разворачивается и подходит к Эймонду, ждет, что они пойдут к Вхагар, но брат смотрит на него с недоумением и идти никуда не спешит. — Ты говорил с Санфаером на общем языке? — удивленно спрашивает Эймонд. — Да, — чуть погодя отвечает Эйгон. А на каком еще ему разговаривать со своим другом? На дотракийском или иббенийском? — И Санфаер все понимал, — продолжает говорить таким же недоуменным тоном Эймонд. — Как ты заметил, — подтверждает Эйгон. Он все еще не понимает, в чем причина растерянности на бледном лице Эймонда. — А что не так? — Драконы не понимают общего языка. — Санфаер понимает, — возражает Эйгон. — Погоди… Твоя бабуля не знает общий? — Вхагар не бабуля, — привычно исправляет Эймонд, которого всегда раздражало, когда Эйгон называл так его сыпящуюся песком и полную извилистых морщин драконицу. — Я разговариваю с ней на валирийском. Для чего, ты думаешь, мы его учили на занятиях? — Ну, — тянет Эйгон и рассеяно чешет затылок. Валирийский ему учить всегда было лень. Он до сих пор не видит смысла в этом языке и считает пережитком прошлого. — Чтобы выглядеть величественнее? Просто говорить с драконом на общем скучно, вот и решили так выделяться… Судя по выражению лица Эймонда, Эйгон говорит совсем не то, что надо. Ну а что? Знает Эйгон этих последователей валирийских традиций, все они как на подбор, кичатся и своей родословной, и серебром волос, и даже фиалковым цветом глаз. Ерунда все это, по его мнению. — Ладно, пойдем, — заканчивает их странный разговор Эймонд и бредет к Вхагар, уснувшей в тени высоких деревьев, касающихся своими зелеными макушками ее тела. Эйгон следует за ним. Летать на Вхагар не то же самое, что парить в воздухе на спине верного Санфаера — она намного медленнее и массивнее, тяжелой тушей рассекает воздух, и Эйгон плохо понимает, как Эймонд ей маневрирует. И не боится ведь, что его великовозрастная драконица может в любой момент развалиться на куски. Под ними простираются бескрайние поля и нескончаемые темно-зеленые леса, дома и русла рек. Солнце медленно плывет к линии горизонта, оставляя после себя неяркий красный след, отражается в водной глади озер листами кованой меди. Эймонд командует Вхагар что-то на валирийском, Эйгон не прислушивается, облокачивается на его крепкую грудь и жмурится то ли от бьющего в лицо ветра, то ли от слепящих глаза солнечных лучей. Он не доверяет Эймонду в полном смысле этого слова — знает, что в этот раз брат не совершил то, что мог бы, сохранил свою верность (и это вытачивается на груди недоверчивой радостью, ткется полотном неверия и вплетается нитями дрожащего, робкого счастья), но разум помнит, что все может быть по-другому. Сколько времени потребуется, чтобы Эйгон смог двигаться дальше и забыть то, что не произошло, растворить несовершенное предательство в алой линии заката и беззвучном смехе? Радостная весть объявляется Малому совету, а затем — народу. Эйгон широко разводит в стороны руки, наслаждаясь гулом толпы, надеющейся на скорое окончание блокады. В Красном Замке он даже приказывает организовать праздничный ужин, достать из закромов сохраненную на такой случай еду — у всех приподнятое настроение. Эйгон улыбается, пока сидящая с правой от него стороны Хелейна рассеяно крошит только что испеченную, еще пышущую теплом булочку, и произносит тост: — За моего брата Эймонда и нашу общую победу! Эймонд, сидящий по другую его сторону, молча поднимает чашу. Эйгон пирует, громко и шумно смеется, пачкает свой наряд алыми каплями вина, но не обращает на это внимание — внутри него так много чувств, что Эйгону кажется, что скоро его нутро растечется жидким золотом и разлетится яркими брызгами по всему установленному блюдами столу. Сидящий рядом Эймонд почти не пьет и не ест, только смотрит по сторонам, не меняется в лице, и Эйгону хочется сделать что-то невообразимое и глупое, такое глупое — например, укусить его при всех за подбородок почти по-звериному или коснуться рукой острого колена и медленно повести ладонью вверх. Даже матушка, сидящая неподалеку, настроение не портит — она выглядит пристыженной, пусть и пытается улыбаться, чтобы соответствовать тону праздника и не выделяться своим восковым лицом. Еще не пришла в себя после того, как Эйгон — послушный, легко управляемый сын — уволил ее из Малого совета. В какой-то момент Эймонд уходит, и Эйгон остается вдвоем со своей сестрой. — Ты как? — неуверенно спрашивает Хелейну. Эйгон понимает, что такие вопросы нужно задавать в другой обстановке, а не здесь, среди шума, криков и распеваемых песен, но у них с Хелейной всегда было все не так. С первого дня брака. Хелейна переводит на него взгляд — глаза у нее печальные, наполненные лунным светом и хрусталем висящего на темном небе полумесяца. — Дети часто умирают в раннем возрасте, — тихо говорит она. Эйгону приходится напрячь слух, чтобы услышать ее голос. — Но мне грустно из-за Джейхейриса. — Мне тоже, — делится своей болью Эйгон. Хелейна неуверенно дергает уголками губ вверх — Эйгон отзеркалить ее полуулыбку не может, но кивает и не отворачивается, позволяет этому мгновению прожить и остаться в их памяти. Они не умеют говорить о боли, принимать ее и лелеять, как младенца, заботливо укачивать на руках, но эта боль — их общая боль — выточена на лицах складками между бровей и рыхлыми бороздами от пролитых дорожек слез. Становится легче. Эйгон решает отправиться в свои покои, а не продолжать напиваться. Вино уже бурлит в его крови, но не сильно — достаточно, чтобы появилось ощущение невесомости, но недостаточно, чтобы невозможно было удержаться на ногах. Если Эйгон сегодня заснет в своих покоях, а проснется в начале временной петли, то даже не расстроится — ведь в его памяти сохранится этот удивительный день. Матушка ловит его на выходе из зала. Ее бегающие глаза выдают нерешительность — она нервно потирает шею и сцепляет пальцы в замок. С победой мама его уже поздравила, что хочет сказать теперь? — Я была несправедлива к тебе, — признается мать таким тоном, будто каждое слово дается ей с огромным трудом. Эйгон удивленно вскидывает брови. Сердце радостно трепещет от ее слов — маленький мальчик, жаждущий материнской любви и ласки, поднимает свою белокурую голову — Эйгон смотрит пристально на ее зеленое праздничное платье, расшитое витиеватыми золотыми нитями, на семиконечную звезду, устроившуюся среди изгибов ключиц, и на собранные в строгий пучок рыжие волосы. — Я не верну тебя в Малый совет. — Это не чтобы вернуться… — матушка качает головой, пытается подобрать слова. — Я действительно была не права. Это лучше, чем Эйгон мог надеяться даже в своих несбыточных мечтах — сразу после предательства Эймонда, которое тоже не случилось. Почему боги в этот раз ему благоволят? — Хорошо, — кивает Эйгон, в горле неожиданно пересыхает, язык примерзает к нёбу. — Спасибо. Мать смотрит на него, и глаза ее — большие, карие, обрамленные густыми ресницами — впервые за долгое время светятся хрусталиками тепла, а не темнеют от разочарования или досады. Когда Эйгон выходит из зала, кто-то толкает его в темный угол, подальше от свидетелей и любопытных глаз. В груди не вспыхивает страх, и Эйгон думает отвлеченно, что вот как он умрет — не от дракона брата, а от рук незнакомца. Человеком, прижавшим его к каменной стене, оказывается Эймонд — и он не выглядит как тот, кто собирается убить. — Где твои гвардейцы? — хмурится брат. — Разрешил им сегодня не нести службу, — отвечает Эйгон, ерзает, потому что Эймонд его не отпускает, а стена холодная, и этот холод вызывает неприятные мурашки на коже. — Пусть тоже отпразднуют. Эймонд недовольно ворчит себе под нос, Эйгон уверен, что это комментарий об его умственных способностях. Не прислушивается, пытается рассмотреть в полумраке лицо брата. Эймонд недолго посвящает время словам — резко приближается, коротко мажет своими губами по его, но Эйгон требовательно углубляет поцелуй, скользит легкими прикосновениями рук по плечам, смыкает их вокруг его спины, притягивает ближе — и улыбается, улыбается, улыбается, отчего целоваться совсем не получается. Эймонд отрывается — дыхание у него сбивается от этого поцелуя, и улыбка Эйгона становится шире — смотрит, и зрачок заполняет собой фиалковое небо, покрывает чернильным пятном насыщенный цвет. — Я приглашаю тебя прийти в мои покои к часу совы, — торжественным тоном, совсем не соответствующим ситуации, говорит Эймонд. Чего? Это что, матушка его такому научила? Как соблазнять благочестивых девиц, которые моются с закрытыми глазами, только бы не видеть свое обнаженное тело, и падают в обморок от слова «трахаться»? Эйгон не сдерживает смешок. Эймонд резко дергается, как от пощечины и отступает — горячие ладони сходят с плеч, и Эйгон чувствует неприятное ощущение пустоты — уходит в себя, надевает маску напускного безразличия. Эйгон мгновенно понимает, что сделал что-то не так, ловит его руку и не дает сбежать. — Эймонд, я не из-за этого… — он не находит нужных слов, потому что это действительно смешно, и Эйгон не понимает, почему у Эймонда все так плохо с чувством юмора. — Зачем ждать часа совы? Почему мы не можем пойти вместе сейчас? Вопросы помогают. Эймонд размышляет над ними вместо того, чтобы акцентировать свое внимание на смешке, и Эйгон крепче сжимает его руку, даже умудряется переплести их пальцы. Этот день такой хороший, ничто на свете не сможет его испортить! — Ладно, идем, — решает Эймонд, дергает рукой, чтобы освободиться, но Эйгон упрямо не отпускает его ладонь, и Эймонд со смиренным вздохом тянет его за собой. В покоях брата горят свечи, даже зажжен камин — значит, он готовился. Это приятно, но Эйгон думает, что свечи пришлось бы заменить к часу совы, ведь фитиля догорят, и… Додумать мысль Эйгон не успевает — его требовательно толкают к кровати и снова целуют. Эймонд пылок, категоричен и настырен, отдает всего себя в том, в чем хочет быть лучше всех. Эйгону нравится — руками он скользит вдоль его шеи, зарывается в длинные волосы и пропускает их сквозь пальцы. Эймонд отрывается от его губ и спускается к шее — не то целует ее, не то кусает, и влажные отпечатки отдают мурашками на спине и поджимающимися пальцами ног — словно пытается залезть Эйгону под кожу. Эйгон теряется в этой ненасытности, рассыпается сгоревшим дотла пергаментом от приятной тяжести на его теле, заземляющей, напоминающей, что это происходит на самом деле, к горлу подступает сладость, невесомая и теплая, и Эйгон… Эйгон смеется. Эймонд отрывается. У него распухшие губы, растрепанные светлые волосы, прерывистое дыхание и взгляд ошалевший, почти звериный. Жарко — от него такого так жарко. — Почему ты смеешься? — хриплым голосом спрашивает озадаченный Эймонд. — Щекотно, — объясняет Эйгон, неосознанно облизывает губы. Эймонд целует так, что внутри всего становится слишком много. — Иди сюда. Эймонд идет. Прикосновения требовательны в своей настойчивости, кончики волос скользят по коже, Эйгон глубоко дышит и прикрывает глаза — цветные мушки под веками, лучезарное солнце, отраженный в ограненном сапфире свет — чужие пальцы касаются ребер и тянутся вниз. Возбуждение такое яркое и осязаемое, что Эйгон может почувствовать его пряно-терпкий вкус на языке. — Спасибо, — в гулком биении сердца он едва слышит свой голос. — За что? Эйгон не отвечает — горло сжимается от сладких спазмов, зудящей болью закрываются раны, рубцуются шрамы, покрываются темно-красными корками и исцеляются — он не знает, как такое рассказать, да и с трудом может собрать мысли во что-то осмысленное: разум от удовольствия плавится, как патока. — Просто спасибо, — невнятно шепчет Эйгон, обращаясь не то к Эймонду, не то к Семерым. Даже если Эйгон проснется в начале петли, у него это будет — Джехейра, заснувшая на его груди, признающая свое несправедливое отношение матушка, победа и радостный гул толпы, Эймонд, такой настойчивый, требовательный и верный, — эти воспоминания останутся в голове, вплетутся в память прочными нитями и затянутся тугими узлами. Эймонд хмыкает, вновь погружается в терзание его кожи — Эйгону кажется, что к утру у него не останется ни одного места, не помеченного этими наждачными губами — и как же не хочется, чтобы это заканчивалось. Кто-то настойчиво трясет его за плечо, и Эйгон нехотя открывает глаза. Зевает и бессмысленно моргает — сон плотным туманом окутывает глаза, оседает тяжестью на ресницах, зовет обратно в свои сладкие объятия. — Просыпайся, — говорит знакомый голос, но Эйгон отмахивается и натягивает одеяло на макушку. Манящая тьма накрывает его с головой, тянет за собой в… Одеяло резко исчезает — тело Эйгона покрывается мурашками от прохладного воздуха. Он тянется руками за искомым, не находит, недовольно ворчит, трет глаза до цветных мушек. — Просыпайся, — Эйгон натыкается сонным взглядом на возвышающегося над ним Эймонда. — Вернешься в свои покои. Не хочу, чтобы слуги нашли тебя здесь. Эйгон не сразу понимает смысл его слов — медовая дымка сна цепляется за волосы, остается на коже следами, не уходит так просто — откидывается головой на подушки, но уже не пытается уснуть. Знает, что брат не даст. — Сейчас раннее утро, — бурчит все равно недовольно, потому что только Эймонд будет просыпаться и собираться так рано, чтобы пойти потренироваться. — Вот именно, сможешь пройти спокойно. Весь замок спит после вчерашнего. Эйгон садится и ежится от утренней прохлады. — Кроме тебя, — хочет произнести это с негодованием, но зевает на последнем слове. Эймонд молча отдает его одежду. Он уже собран, идеален, почти прилизан — волос к волоску, привычно застегнутый на все пуговицы дублет, обтянутый темными ремнями, — в утреннем свете Эймонд выглядит настолько обычным, как было все годы до, что и не поверишь тому, что было ночью. В утреннем свете… Эйгон осознает, улыбается широко — Эймонд точно подумает, что он дурак, — и остатки сна окончательно стекают с него подобно воде. Пекло, это закончилось, время потекло дальше! Дракон перестал бежать в бессмысленной погоне за своим хвостом, и Эйгону не нужно больше проживать одну и ту же муку. Он свободен. Взгляд Эймонда от его неконтролируемой, широкой улыбки смягчается. Он протягивает к Эйгону руку и заправляет ему за ухо одну из неряшливых прядей. Эйгон замирает от незатейливой ласки — сладость растекается в груди медом. — Мог бы и поцеловать, — ворчит для виду. — Вечером, — говорит Эймонд таким тоном, будто он уже распланировал в своей голове, когда и где будет целовать Эйгона. Зная его, именно это брат и сделал. Эйгон качает головой с улыбкой на лице, надевает тунику через голову. Мятая ткань липнет к телу второй кожей. — Увидимся на Малом совете, — прощается Эймонд. Эйгон смотрит ему вслед, и счастье, птицей расправившее крылья в его груди, никуда не исчезает. Его ждет много дел. Нужно сходить к Джейхейре, проведать Санфаера, подготовиться к прибытию Коля, обсудить на Малом совете их дальнейшую стратегию, ведь самый большой дракон черных повержен, и из опасных союзников у Рейниры остался только Деймон, которого Эйгон жаждет наказать за убийство своего сына. Впервые за долгое время будущее для него не кажется непроглядной тьмой или непроходимым туманом, ведь Эйгон больше не идет по этой непроторенной тропинке один.