Чёрный человек

Впервые человек в чёрном появился весной. Матушка ждала отцовского гонца, и Дик ждал тоже — в развилке старой ивы, откуда просматривалась дорога до самого поворота. Пахло талым снегом, небо было чистое и высокое-высокое. Дик был весь забрызган грязью — они с Баловником торопились сбежать из замка до того, как матушка усадит читать вслух житие Святого Алана, а потом, на свободе, уже не могли остановиться. Дик ждал, нетерпеливо ёрзая на толстой ветке. И то и дело приподнимаясь — ему казалось, что так гонец появится быстрее. И верно — кто-то вылетел из-за поворота во весь опор, комья грязи сыпались из-под копыт, брызгала вода. Дик чуть не завопил от восторга — дождались! Конь у всадника был чудной, горделивый вороной красавец, и плащ оказался чёрным, а не багряным. Всё это растерянный Дик разглядел, когда конь перешёл на шаг, а у ивы и вовсе остановился. — Ты из замка, мальчик? — спросил человек в чёрном, запрокинув голову, чтобы лучше видеть Дика на дереве. Нос у незнакомца был хищный, острый, как клюв, а голос глубокий и спокойный. — Я Ричард, граф Горик, — представился Дик, выпрямляясь на ветке с достоинством. — Если вам нужен замок, сударь, то вы на правильном пути. — Вот как, — сказал человек, дёрнув уголком рта. — Я ожидал иной встречи, но так даже лучше. Дику показалось, что он разговаривает сам с собой. — Мы уважаем законы гостеприимства, сударь, — ответил он вежливо и гордо. Чёрный человек хмыкнул. — В таком случае, юный граф, составьте мне компанию. Он разговаривал не как гонец. Дика смущали его слова, и тон, и непривычный выговор, и внимательный взгляд из-под полей шляпы с иссиня-чёрными перьями. Но он был на своей земле и в своём праве. Потомственному Окделлу здесь бояться нечего, учил его отец. Поэтому Дик лёг животом на развилку дерева, нашарил нижнюю ветку, упёрся ногами и ловко спрыгнул. — Почту за честь, сударь, — сказал он, подзывая Баловника, и, уже ставя ногу в стремя, вдруг спохватился. — Но вы не назвали своё имя. Чёрный человек дождался, пока Дик устроится в седле и возьмёт поводья, и лишь потом ответил: — Меня зовут Рокэ. Тогда Дик не знал этого имени и не испугался. Он привёл чёрного человека в замок и только по застывшему лицу матушки, вышедшей на крыльцо, понял — произошло что-то дурное. — Вы, — сказала она, словно выплюнула. — Я, — ответил ей чёрный человек спокойно, а дальше Дик не слушал. Он увидел длинный свёрток, притороченный к седлу чёрного человека. С одного конца неплотно намотанная багряная ткань соскользнула, обнажив знакомый изгиб гарды. Той весной чёрный человек привёз Дику шпагу его отца, родовой перстень и новое имя. Матушка не желала пускать его в замок, обещала позвать людей и вышвырнуть прочь, как бродячего кота, лицо её некрасиво кривилось. Чёрный человек отвечал негромко и спокойно, и ей пришлось сдаться. — Потому что наследник не заслуживает того, чтобы шпагу отца вручили ему на грязном дворе, сказал чёрный человек, — сам Дик этих слов не запомнил, но потом ему повторяли их множество раз. Он запомнил другое — как бережно держали руки в чёрных перчатках отцовскую шпагу. И как Рокэ Алва наклонился к нему, и от него пахло кожей, порохом и лошадьми, как пахло от отца. — Эгмонт Окделл сражался храбро и погиб с честью, — сказал он. — Помните об этом, что бы вам ни говорили, Ричард, герцог Окделл. — Он убийца, — матушка провожала всадника на вороном коне взглядом, пока он не скрылся в лесу, и голос её был острым, как нож. — И он, проклятый Ворон, и все Алва — убийцы, слышишь, Ричард? И эти слова Дик тоже запомнил. И повторил чёрному человеку, когда тот вернулся. Осень только начиналась: листья порыжели, но ещё не успели опасть, а небо было таким же высоким и ясным, как весной. Дик упражнялся со старым палашом под стенами замка, потому что во дворе его постоянно отвлекали. Дик ничего и никого не ждал в этот раз, и потому чёрного человека заметил поздно, когда настало время развернуться в конце очередной дорожки из шагов и ударов. Чёрный человек стоял, сложив руки на груди, и наблюдал за ним с интересом, а Дик, конечно же, от неожиданности споткнулся самым неуклюжим образом. — Следите за ногами, юноша, — сказал чёрный человек, и Дик вспыхнул. — Вы убийца, Рокэ Алва, — выпалил он, — вам здесь не место! — Это слова вашей матушки, — заметил тот и прищурился. — А вы, полагаю, намереваетесь однажды мне отомстить? — Разумеется! Я Человек Чести, — Дик вернулся в стойку, но следующую дорожку начать не решался. — Мне придётся вас разочаровать. Пока вы поднимаете локоть и так выворачиваете запястье, любые планы мести обречены на поражение. Капитан Рут никогда не обращал внимания на локти Дика, и он против собственного желания заинтересовался. — Это надорская стойка, — возразил он. — Откуда вам, сударь, о ней знать? Чёрный человек расхохотался. — Вы не первый надорец в моей жизни, юноша. Дик обиделся, отвернулся, твёрдо намеренный игнорировать все замечания: пусть смотрит, ему не жалко. Он поднял шпагу в первую позицию защиты и приготовился колоть, представляя перед собой чёрного человека. Вот так, сверху вниз! И снова в защиту. Дик очень старался проделать все движения ловко и быстро, но конечности под чужим взглядом совсем перестали слушаться. Он чувствовал, что ошибается, путался в ногах и забывал последовательность ударов. Собственная неуклюжесть его сердила, а от досады и злости мышц словно каменели. Дик остановился, тяжело дыша, чувствуя, как пылают уши и щёки. Чёрный человек мягкой кошачьей походкой догнал его и встал напротив. Сбросил на траву плащ и шляпу. — Ещё раз, — сказал он. — Правая нога вперёд. Голос у чёрного человека был уверенный и ровный, и Дик послушался, сам не зная почему. Тот обошёл его по кругу, встал слева в ту же стойку — его шпага стремительно вылетела из ножен и замерла. — Не заваливайся. Следи за локтем. Вот так. Коли! Хорошо. Ещё! Дик пытался повторить — рука чёрного человека двигалась легко и изящно, будто шпага была не тяжелее пёрышка. — Ноги не должны быть сами по себе, Дикон. Бой — это танец, но музыка звучит только в твоей голове. Держи ритм, следуй за ним и навязывай противнику. Дик не совсем понимал, что тот имел в виду. Капитан Рут двигался иначе — напролом, тяжело ставил ноги и предпочитал рубящие удары, самым страшным грехом для него была потерю равновесия. «Прыгать вы на паркете с дамами будете, мастер Ричард, — говорил он. — А тут надо бить». Как фехтовал отец, Дик не помнил — теперь, спустя полгода после его смерти, все воспоминания спутались, смешались с рассказами матушки, с житиём Святого Алана. Он помнил пылинки в солнечных лучах, улыбку, прятавшуюся в бороде, непривычную тяжесть в ладонях и свой восторг от того, что разрешили взять в руки настоящее оружие. Учил ли его отец, или это всегда был капитан Рут? — Третья защита! Ниже. Хорошо. Укол! Хорошо. Корпус! Ноги! Лишь одно он знал точно — Рокэ Алва отца победил. И если Дик хочет убить его — нужно научиться танцевать, как этот проклятый южанин, узнать все его слабые места. Чёрный человек (Алва!) остановился, когда у Дика начали дрожать руки. — Довольно с вас, да и с меня тоже. Вы всё запомнили? Дик кивнул самым неучтивым образом, но Алва не обратил на это внимания. Он убрал шпагу в ножны. — Я не прощаюсь. Но открыто мы с вами, юноша, встречаться больше не можем. Благовидные предлоги навещать ваш прелестный дикий уголок закончились. — Я с вами встречаться тайно не собираюсь, — храбро ответил Дик. — И не тайно тоже! Он весь вспотел от долгих упражнений, рубашка неприятно липла к телу, а волосы — ко лбу. Ровный спокойный голос Алвы вызывал раздражение — тот двигался вместе с ним и даже не запыхался, а ведь он, Дик, намного моложе! — Собираетесь, — насмешливо сказал Алва. Он натянул колет, а застёгивать не стал. — Во-первых, вы ничему ещё не научились и слабые места мои не узнали. — Так вы мне их и покажете, — буркнул уязвлённый Дик. — А во-вторых? Солнце подкатилось к самой кромке западного отрога и нещадно слепило глаза прощальными лучами. Дику приходилось щуриться, но Алва всё равно напоминал нарисованный чернилами силуэт, как на виньетке в книге. — У нас с вами одна цель. Вам про меня расскажут разное, верьте, но проверяйте, не все лгут, не все говорят правду. Вот мои слова: вашего отца я уважал и уважаю, хотя иные его решения мне не по душе. Да, я пронзил его тело шпагой, но в спину толкнули его другие. Толкнули и бросили умирать за всех, забыв клятвы и обещания. Нужны ли вам такие союзники, герцог Окделл? Дик не понял тогда, о чём он толкует — в его голове все делились на Людей Чести и сторонников Олларов, и первые никак не могли быть предателями. Союзники отца были достойными и добродетельными — так говорила матушка. А Алва был лживым чудовищем. Только вот зачем чудовищу учить сына врага сражаться? Алва проводил Дика до замка, а потом попросил отвести его в кабинет отца. Там он долго ругался о чём-то с матушкой. Дик подслушивал под запертой дверью, но слышал только высокие голоса, а слов не разбирал. Потом в кабинете что-то грохнуло, зазвенело, матушка пронзительно и зло закричала: «Довольны?! Убирайтесь!» Дик отскочил от двери, но спрятаться не успел — Рокэ Алва вышел решительным шагом, сжимая в руке футляр для писем, и увидел его. Дик весь подобрался, готовый напасть, но чёрный человек вдруг коротко и печально улыбнулся, взъерошил ему волосы: — Каждый день упражняйтесь, юноша, — и ушёл. Больше в Надор он не возвращался. Матушка не собиралась обсуждать, что именно Алве понадобилось в замке. Один раз Дик решился спросить — и пришлось опять переписывать не только житие святого Алана, но и две главы из комментариев к «Эсператии». Но стоило весной сойти снегу, как в замок явился худой смуглый человек без мизинца на правой руке. Бороды и усов он не носил, диковинно тянул гласные, а волосы повязывал платком с узлом за ухом. И конь у него был под стать — нервный и длинноногий, не чета северным породам. За пазухой южанин привёз приказ с королевской печатью: «Мы, Фердинанд Оллар, милостью Создателя король Талига, повелеваем… подателю сего, маркизу Хайме Астарлоа явиться в замок Надор и обучить Ричарда, герцога Окделла наукам военным, как то искусству обращаться со шпагой и мечом, пешим и конным, что приличествует всякому благородному человеку…» — Я знаю, чьих рук это дело, — ледяным тоном сказала матушка. — Но ради вашего благополучия, сын мой, стерплю и это унижение. Только потому, что вы должны превзойти маршала Алву. Маркиз Астарлоа первым делом сообщил, что называть его следует рэй Хайме, стойку Дика одобрил и показал новые упражнения. Дни юного герцога теперь начинались рано — он бегал вокруг крепостных стен, карабкался на скалы и деревья, стрелял по мишеням, упражнялся со всеми видами оружия, которые рэй Хайме умудрялся достать, а вечером падал в кровать без сил. Зимой рэй Хайме разбирал с Диком два потрёпанных фехтовальных трактата, которые привёз с собой. Один назывался «Трактат о науке оружия с философскими диалогами» и написан был по-гайифски — рэй Хайме переводил, запинаясь на некоторых словах, а Дик за ним записывал, и это было намного интереснее, чем переписывать духовные книги. Гайифский автор рассуждал не только о ловкости и боевых позициях, но и о чести и справедливости, а также о математике, что для Дика оказалось неожиданностью. Рэй Хайме над его удивлением посмеялся: — Если вы хотите превзойти соберано Алву, дор Рикардо, придётся научиться не только фехтовать. — Я собираюсь вызвать его на поединок, а не побеждать на поле боя, — Дик нахмурился и отложил перо. Рэй Хайме посмотрел на него поверх кубка с подогретым вином. — Допустим, — сказал он мягко, — вы его убьёте. А что будет дальше? Вернётесь в Надор, чтобы почивать на ложе славы? Вопрос поставил Дика в тупик. — Отец желал возрождения Великой Талигойи, — сказал он неуверенно. Рэй Хайме не был Человеком Чести, он выполнял приказ короля и Первого маршала, а значит, не должен был догадываться о планах Дика, верно? — Вы, дор Рикардо, не ваш отец. И кто знает, какие бы он вёл сражения, если бы дослужился до маршала. Он отпил из кубка, и Дик отвёл глаза, чтобы не видеть торчащий обрубок мизинца. — Я стану маршалом, если понадобится, — сказал он тихо, но идея уже захватила его, и перед сном он позволил себе представить, как въезжает в столицу во главе войска и бросает к ногам королевы дриксенские знамёна. Дик станет не сыном опального герцога, но героем, победителем. И тогда с голосом Окделла будут считаться — разве не об этом твердила матушка? И чёрный человек должен это увидеть! А потом Дик его вызовет на поединок и убьёт уколом в горло. С того дня он стал расспрашивать рэя Хайме о Первом маршале — тот рассказывал охотно, но в некоторые истории не хотелось верить. Рокэ Алве должен был помогать сам Леворукий, но кэналлиец говорил о своём соберано как о человеке, а не как о закатной твари. Человек этот пил вино, играл на гитаре, придумывал хитроумные планы и бросался в атаку впереди своего полка, забыв о шляпе. Он не произносил длинных благочестивых речей, как святой Алан, зато мог полезть на отвесную скалу, чтобы полюбоваться редким горным цветком. Иногда, забывшись, Дик думал, что будь чёрный человек героем баллады или романа, не носи он имя Рокэ Алва, он бы ему понравился. Это были дурные, смущающие мысли, и Дик принимался спорить с наставником, пытаясь вспомнить, за что ему полагается ненавидеть Первого маршала. — Он убийца, — говорил он пылко. — Как все военные, — отвечал на это рэй Хайме. — Или жизни врагов меряются иной мерой? Разве ваш отец, уходя сражаться, считал себя и своих солдат неуязвимыми? Синеглазая дора ждёт нас всех в свои объятья. Вопросы наставника были острыми и злыми, и отмахнуться от них не получалось. Был только один способ меньше думать — больше упражняться. Но незаданные вопросы и невысказанные мысли оседали в глубине души. Рэй Хайме прожил в замке четыре года. Дик окреп и вытянулся, у него больше не дрожали руки после нескольких часов упражнений со шпагой. Фехтовальные трактаты были выучены наизусть, а следом они разобрали книгу по фортификации, «Описание Золотых земель и народов, их населяющих» и решебник по арифметике. На исходе очередного лета дядя Эйвон привёз Дику приглашение в Лаик, и кэналлиец собрался в путь. — Я своё дело сделал, дор Рикардо, — заявил он однажды вечером. — И сделал, смею сказать, недурно. Окажите мне честь, проводите старого вояку немного. Мне осталось преподать вам последний урок. На рассвете, едва ворота замка открылись они выехали на дорогу. Над озёрной гладью висели молочные пряди тумана, молчала тёмная стена леса. В кроне старой ивы уже виднелись жёлтые листья. Под деревом пасся вороной жеребец — и Дик не удивился, когда с ветки спрыгнула знакомая чёрная фигура. — Господин Первый маршал, — теперь Дик знал, как нему обращаться. — Вы выросли, юноша, — одобрительно заметил Алва и потянулся, как кот. — Прекрасно. Все ещё пылаете жаждой мести? — Скалы помнят, сударь, — Дик схватился за рукоять кинжала. Рэй Хайме быстро сказал что-то по-кэналлийски, Алва улыбнулся, весело и ярко. Он подозвал своего коня, взлетел в седло, и дальше они с Диком поехали рядом, неторопливым шагом, почти касаясь друг друга стременами. Рэй Хайме же отстал на целый корпус. — Скалы помнят, — с довольным видом повторил Алва. — Вы меня не разочаровали. Помните и дальше. Уверяю вас, многие, с кем вам предстоит встретиться, сделают вид, что всё забыто, а кто-то будет помнить только то, что ему выгодно. — Я не понимаю, чего вы от меня хотите, — признался Дик, не скрывая раздражения. — Ваш опекун перед тем, как отвезти вас в Лаик, непременно устроит вам встречу. Я хочу, чтобы вы обдумали хорошенько то, что там услышите, и не делали скоропалительных выводов. — Не рассчитываете же вы, что я буду для вас… шпионом?! — Боюсь, вы не годитесь на эту роль, Дикон, — Алва усмехнулся. — Тот, с кем вы встретитесь, успешно рассорил между собой множество людей умных и осторожных. Я знаю, что предостерегать вас бесполезно, юноша. Ваши родичи на него полагаются, а я в ваших глазах враг. Однако ваш отец счёл возможным довериться врагу, а не другу, а это о многом говорит. — Мой отец доверился вам? — Он взял с меня обещание, что я присмотрю за вами, Ричард, — Алва повернул голову, взглянул прямо и бесстрастно, без тени улыбки. — Тогда у меня не было возможности разбираться с мелочами, но позднее я убедился, что его опасения не были лишены оснований. — Надор разорён и унижен, — сказал Дик сквозь зубы. — И почему же, интересно? — Потому что помнит о прошлом и хранит верность истинным королям! — Вы превосходно выучили уроки вашей матушки, — Алва хмыкнул. — А что вы скажете о занятиях с рэем Астарлоа? Герцогство ваше обширно и при умелом управлении способно приносить недурные доходы. — Это невозможно, эр Ро… сударь, пока оно облагается такими налогами! — Дик оскорблённо выпрямился в седле. — Но налогами-то оно облагается из-за бунта. Вы следите за ходом моих мыслей? Если бы герцог Окделл выжил, его ждала бы плаха. Герб Окделлов был бы разбит, ваша матушка и сёстры оказались бы заточены в монастыре, а вы лишены титула. Земли отошли казне, где бы долго не задержались. Воображение Дика никогда не подводило — он вдруг представил всё так ясно и чётко, словно это уже произошло с ними, и серое утро показалось совсем беспросветным. — Вы хотите сказать, что кто-то намеренно… — Отец ваш пришёл к такому же выводу. Слишком поздно, чтобы предпринимать что-то самому, однако вас он спас. — Но вы… Вам-то это зачем? — Мне нужен Талиг, — Алва махнул рукой в сторону горного отрога. — А Талигу нужен сильный Надор, иначе «гуси» и «медведи» разорвут его на части. И не только они. Надор и Эпинэ, Север и Юг одним ударом — кто бы эту игру ни затеял, мне она не нравится. А вы вольны решать, будете ли вы игроком или очередной разменной картой. Дик не хотел его слушать — но слушал. И всё, что говорил чёрный человек, вспомнилось само, когда граф Ларак остановил коня перед воротами Роз и сообщил Дику, что ему предстоит встреча с кансилльером Штанцлером. Тогда на дороге он ответил, что не собирается быть ни картой, ни костью в чужих руках, не представляя ещё в полной мере, что его ждёт. Слова Алвы точно отравили Дика: он перестал понимать, кому можно довериться. Дядюшка Эйвон, кузен Наль, эр Август, матушка — они все чего-то ожидали от герцога Окделла и были уверены, что точно знают, как ему надлежит поступать, кого слушать и кому верить. Следовать чужим советам было бы проще, но Дик теперь сомневался в мотивах, которыми эти советы были продиктованы, размышлял над каждым долго и мучительно. Талигойя вернёт себе свободу, но от кого? Как это будет? Месяцы в Лаик представлялись ему кошмаром. Но на деле оказалось легко — он ожидал презрения и оскорблений от «навозников», и они не разочаровали. Унары были искренни в проявлении своих чувств, кроме скрытного Валентина, который смотрел одинаково свысока на всех. Эр Август настаивал, что Дик должен притвориться смирившимся и покорённым, и Дик притворялся, а остальные не очень старательно делали вид, что ему верят. Сложнее всего было молчать, когда однокорытники начинали обсуждать Первого маршала. Дик заставлял себя отходит подальше и не вслушиваться, чтобы не выдать себя неосторожным словом. Он знал о Рокэ Алве больше, чем предполагал, знал то, о чём не догадывались другие, восхищавшиеся Первым маршалом издали. Однажды он забылся и использовал на занятии один из «секретных» финтов рэя Хайме, чем весьма удивил фехтмейстера. Его противник по тренировочному бою, унар Арно, лишь прищурил тёмные глаза. — Я уже видел такой приём, — сказал он, задумчиво поглаживая клинок своей рапиры. И Дик сразу вспомнил, что Арно — Савиньяк, а близнецы Савиньяки с Алвой не просто знакомы. Он похолодел, ожидая расспросов, но их не последовало. Однако время от времени Дик теперь замечал внимательный взгляд Арно. Он почти не удивился, когда тот вышел из строя, чтобы поддержать его перед разъярённым Арамоной. Кансилльер одной встречей не ограничился. Он спрашивал о желаниях и планах Дика, только чтобы выставить их детскими и незрелыми, а взамен предложить свои. Но Дик впервые задумался, зачем самому эру Августу возрождать былое величие Талигойи? Окделлы поклялись Раканам в верности, как и прочие древние роды, но сам эр Штанцлер занимал весьма высокую должность при нынешнем короле и не боялся рисковать ей… неужели только из благородства? Мысли были скверные, недостойные. Матушка верила в бескорыстие эра Августа, и Дик должен был тоже ему верить. Это Рокэ Алва предлагал не принимать ничего на веру, а обдумывать и проверять. И Дик обдумывал — на обратном пути в Лаик и следующие две недели. Эр Август знал, что Дика хотят убить, но не сказал. Почему? Эр Август уверял, что в Лаик у Дика не будет друзей, кроме тех, кого он назвал. Но и Арно, и Берто были готовы с ним подружиться. Эр Август, кажется, хотел, чтобы Дик остался в Олларии в роли оруженосца Ги Ариго или Килеана-ур-Ломбаха. Зачем? Ответов у Дика не было. Он жалел, что не может ни с кем это обсудить, пусть бы даже с Алвой — тот бы посмотрел насмешливо, вскинул бровь, а, может быть, задал бы встречный вопрос. Или вот бы рядом оказался рэй Хайме — по своему наставнику Дик скучал по-настоящему, так же сильно, как скучал по дому, по Айрис и собакам, по старой иве у дороги. Рэй Хайме не сказал бы, что хотеть домой — это по-детски. Он бы взял свою гитару и спел одну из гортанных резких песен своей родины о гранатовых рощах и разлуке. Дик едва замечал происходящее вокруг. Унары теперь обсуждали только будущее. Большинство уже знали, с кем договорились их семьи, но некоторые предпочитали делать вид загадочный и неприступный. — Эстебан такой важный, — посмеивался Берто, — словно его возьмёт сам Рокэ Алва. Но Первый маршал оруженосцев не берёт, все об этом знают. Берто своих планов не скрывал, о море и кораблях он мог говорить часами, и Дик ему завидовал. И близнецам-бергерам тоже. Для них будущее было простым и понятным, а самое главное — желанным. А он сам? Дик вспомнил, как когда-то мечтал стать маршалом — может, служба оруженосцем у Ги Ариго, брата королевы и командующего Южной армией, станет его первым шагом? Хотя лучше бы оказаться в Торке! Почему он не сказал эру Августу, что хочет на войну? Свободное время Дик проводил на крыше трапезной, вглядываясь вдаль, тщетно пытаясь за лесными макушками увидеть шпили Олларии. Фабианов день наступил неожиданно. Дик не мог поверить, что всё закончилось. Не будет больше ни скучных штудий, ни жидкой каши на завтрак, ни высоких, давящих на кадык воротников. Не будет унизительных замечаний Арамоны и насмешек Эстебана. Долгие месяцы обратились в горстку воспоминаний — забавных, обидных или страшных. Самое обидное, оказалось, судьба оставила под конец. Новости Наля Дика ошеломили — он едва успел привыкнуть к мысли о том, что его ждёт, и всё снова переменилось. Это было похоже на поединок — вот только в поединке можно попробовать предсказать движения противника. А сейчас он даже не понимал, с кем сражается. С кардиналом? Дик бросил на кровать перчатки и плащ, рванул застёжку воротника. Рухнул на стул и стиснул руками виски. Мысли ворочались в голове тяжело, как огромные камни, словно давили изнутри. Знает ли Рокэ Алва о приказе Дорака? И если да, значит ли это, что он с ним согласен? И что на самом деле приказал кардинал? Как там сказал Наль? «Дал понять, что не желает, чтобы Ричард Окделл остался в столице»? Эр Август хотел оставить его при дворе. Кардинал хочет его отослать. Куда? В Надор ли? Запрет касался только Людей Чести? Да полно, правильно ли Наль передал слова Штанцлера? «Не делайте скоропалительных выводов». Краем глаза он увидел, как что-то шевельнулось у порога, вскинул голову — там столбиком стояла крыса. Наглая серо-бурая тварь смотрела на него пристально, шевеля усами. Дик попытался вспомнить, что он загадал полгода назад, и не смог. — Прочь! — сказал он громко. — Тебе тут нечем поживиться! Крыса не шевельнулась, тогда он вскочил, отбросив стул, потянулся за Книгой Ожидания — тварь опустилась на четыре лапки и юркнула в темноту. Дик замер, прижав к груди тяжёлую книгу. Завтра он отправится на площадь Святого Фабиана и больше сюда не вернётся, а крыса останется вместе с Арамоной — и только Создатель ведает, доживёт ли она до появления следующего «жеребёнка». Скрипнула дверь. — Не знал, что ты так благочестив, Ричард, — весело сказал голос Арно. — Впрочем, я бы на твоём месте, наверное, тоже молился. — Ты уже знаешь? Арно был в плаще, в руках держал шляпу, а его сапоги для верховой езды были забрызганы грязью. — Поэтому и пришёл, — он улыбался, а не изображал сочувствие, но в улыбке не было торжества, и потому она не вызывала даже тени раздражения в отличие от кислого лица Наля. — Один человек просил тебе кое-что передать. Дик осторожно опустил книгу на стол. Сердце его колотилось — за полгода Алва ни разу ни одним намёком не дал о себе знать, и всё же Дик не сомневался. Арно притворил дверь и прислонился к ней спиной. — Если честно, я не совсем понял, что он имел в виду. «Если дверь заперли — всегда можно найти открытое окно». Очень похоже на него, конечно, — Арно усмехнулся. Дик попытался казаться невозмутимым, но он сам знал, что такое у него получается плохо. — Верно, он советует мне поступить неожиданно. — У тебя не очень много вариантов. Я мог бы написать Эмилю, если бы узнал раньше, но теперь он, даже если захочет, не успеет. Он смотрел, как Арно перебирает пальцами белое перо на шляпе. Может быть, Алва намекает, чтобы Дик попросился в Торку сам? Может ли герцог Окделл написать прошение королю, или это должен сделать его опекун? И согласится ли с этим граф Ларак? Король будет завтра на площади Святого Фабиана. Но позволят ли Дику обратиться к нему там? Глухая боль ударила в виски с новой силой, сдавила лоб обручем. Внутри ворочалась обида — Люди Чести отвернулись от него, как и говорил Алва, испугались открыто защитить сына Эгмонта перед кардиналом. И неизвестно, обратился ли кансилльер к Ги Ариго на самом деле, или это были лишь пустые слова, чтобы обнадёжить Дика, привязать к себе обещанием. А Арно всё не уходил. — Он спрашивал, на каком месте ты окажешься среди прочих унаров. — И что ты ответил? — безучастно спросил Дик. — Что большую часть времени ты успешно притворяешься хуже, чем есть. — Как и ты. Арно снова рассмеялся. — Берто и Норберту нужнее, — сказал он просто. — Лионель говорит, что противникам вообще не обязательно заранее знать, насколько ты хорош. Но к дружбе это не относится, Ричард. Где бы мы ни оказались, что бы ни случилось завтра — знай, что в моём лице ты нашёл друга. Рука его была крепкой и тёплой. Дик вспоминал и это пожатие, и слова Арно следующим утром, когда Арамона выстраивал их на площади лицом к крытой галерее, увитой гирляндами из кедровых ветвей и пунцовых гвоздик. «Что-то хорошее я всё-таки вынес из Лаик», — думал Дик, видя краем глаза справа и слева от себя белые унарские куртки. Берто и Арно, Норберт и Йоганн — он ощущал их присутствие и их молчаливую поддержку. Задирать голову было запрещено, оттого король, королева и придворные предстали перед Диком смутными разноцветными тенями в вышине. Он слушал хриплый голос герольда. С каждым словом сердце билось всё сильнее — вот-вот наступит его очередь, а он так и не придумал, что делать. Какое окно имел в виду Алва? Обратиться лично к королю — значит преклонить колени, прямо здесь, на площади перед всеми… Весь двор увидит, как потомок Святого Алана униженно просит потомка Бастарда о милости? Унарская шеренга поредела, на площади осталось всего шестеро. Дик чувствовал на себе сотни любопытных взглядов. Уши охватило жаром, чёрно-белые плитки вдруг расплылись перед глазами, Дик торопливо сморгнул. Сглотнул комок, застрявший в горле. Надо решаться. — Ричард, герцог Окделл, — произнёс знакомый ленивый баритон, и он вскинул голову, забыв о запрете. — Я, Рокэ, герцог Алва, Первый маршал Талига, принимаю вашу службу. По рядам придворных прокатился удивлённый шёпот. «Не может быть!» — забывшись, громко сказал кто-то. Дик не слушал. Ровным шагом, держа спину, он поднялся по лестнице, устланной алыми коврами, — к человеку в чёрном, который ждал его наверху.