пачка крепких, сотня терпких

Бросив мокрую ветровку на пороге, Юнги плюхнулся на обувницу и достал отсыревшую пачку сигарет из кармана джинсов. С темных волос по лицу и шее стекала дождевая вода, пощипывая разбитые скулу и губу, и парень морщился, затягиваясь. Лениво скинув кеды, он широко расставил ноги и приложился затылком к стене. Они снова подрались из-за убеждений Хосока, что он не такой, и снова потрахались по-дружески. Но Юнги принимал член слишком откровенно, наслаждаясь грязью, что нашептывал просто друг, для которого дырка есть дырка. И поцелуев не просил, а Хосок и не предлагал. Утром младший заявится пьяный вхлам, с одичавшим взглядом из-за цветного колеса, и будет просить прощения, обнимая стертые о ковер его гостиной колени. Юнги его впустит сразу и молча, потому что иначе не может, и простит, оставив новенький скрипучий слой боли под ребрами. А Хосок не почувствует вины никогда, ведь ему хуже всех в паршивом кризисе ориентации, ведь он несчастный глубоко, увязший в отношениях, где о него вытирают ноги. И чтобы болело не так нудно, он тянет Юнги за собой. — Я дерьма кусок, — хрипло произнес младший, подпирая плечом входную дверь. Он пьян точно, но колеса не жрал. Юнги смотрит на него задолбанно, сонно, отходит чуть в сторону и позволяет ввалиться в прихожую. Успевает словить тело, что накрывало его не раз, в объятия и тащит в кухню, чтобы налить крепкий зеленый чай с жасмином, который заварил ночью предусмотрительно. Юнги терпеть не может зеленый чай, но в его ящиках полно пакетов листового и добавок, что любит Хосок. В его квартире чересчур много вещей, которые любит Хосок: яркие футболки, оранжевая зубная щетка и мятная паста, приставка с тупыми играми, запасы фруктового пива, кондиционер для белья с ароматом вишни. И смазка без отдушек. И ребристые презервативы. Хосок притягивает за футболку, чтобы сел к нему на колени, и утыкается разбитым накануне носом в грудь. Улыбается, вдыхая запах Юнги, но лишь оттого, что в нем концентрированная вишня. Старший его ждал, надев свежее. Прижимает к себе, зарываясь пальцами в густые волосы, то ли устало, то ли с облегчением вздыхает и терпит холод влажных ладоней, пробравшихся под пижамные шорты. Хосок гладит его бедра и успокаивается: его простили и напоят чаем, уложат спать под теплое одеяло с эффектом объятий и не закатят скандал вечером, когда он примет душ и уберется прочь, ни проронив и слова. Его любят безвозмездно и безосновательно, по факту существования, впитывают его боль безвозвратно, ругают за проебы, как родители не ругали. Отдаются взбешенному из-за очередной ссоры с девушкой, не боясь последствий грубого обращения: Юнги ни души, ни тела не жалко, они сгнили давно, он ходячий мертвец. — Давай прекратим, — бьет наотмашь, не видя лица, а Хосок нервно сглатывает и переводит руки на талию, потому что не хочет терять их дружбу, годами проверенную. — Я устал. — Глупости. Мы столько раз ссорились и мирились, с чего бы нам прекращать? — бубнит, отдавая вибрацией в солнечное сплетение. — Мы с детства дружим, Юнги. Ты не можешь меня оставить. И плевать Хосок хотел, что парень на его бедрах сломан, собран-разобран конструктором, детальки которого ловишь ступнями в темноте, перемолот сотнями терпких поцелуев, инициатором которых не был. Младший целовал, младший прижимал к стенам, оправдывался до скопившихся слез в уголках чужих глаз и не думал прекращать. Юнги удобный: с ним не нужно говорить, чтобы быть понятым, не нужно надевать лживых масок. Он же любит, а любовь имеет свойство не только поглощать, но и прощать. Побои, манипуляции, рассказы о сексе с девушкой, которую целуют в процессе, а его кладут на живот или ставят в коленно-локтевую. Ее тело берегут, а его терзают укусами и кровоподтеками, уподобляясь голодному хищнику. Ее оставляют на ночь в постели, чтобы утром позавтракать вместе, а его бездушно дерут и кончают внутрь с протяжным стоном, а после уходят, чтобы вернуться и полить оскорблениями. Юнги не завтракает — по утрам тошнит от самого себя, он курит на кухонном подоконнике и позорно рыдает. У него нет человека, способного спасти или вылечить, как он ежедневно спасает и лечит. — Пей и уходи, — старший ставит на стол любимую кружку Хосока с горячим чаем и кладет ложку, которая всегда лежит без дела, просто ее наличие важно. Хосок смотрит на пар и не чувствует аромат жасмина, только гневный смрад. Похрустывает хрящами на пальцах, и Юнги отходит к подоконнику, чтобы закурить крепкие, горькие как его невыплаканные до конца слезы, как слюна младшего, всосавшего виски после фруктового пива. Он выдыхает дым перед собой, и Хосок будто растворяется. Если бы от человека, паразитирующего внутри, можно было избавиться так легко, Юнги бы это сделал незамедлительно. — Знаешь, что символизирует плющ? — Сироп от кашля, — серьезно отвечает и затягивается дважды. — Ну, типа помогает избавиться от ебучей мокроты в легких, чтоб ночью спалось спокойно, а не дремалось до следующего приступа. Ножки стула скрипнули по полу, и сквозь серовато-желтый дым показалось выразительное лицо Хосока: зачем-то Юнги выдохнул ровно в него. Парень скинул грязную кофту и расстегнул ремень на джинсах. Красотой он обладал блядской, как и натурой, но шлюхой по умолчанию считался Юнги. — Ответ неверный. Плющ символизирует симбиоз, — Хосок прижал старшего к подоконнику и уперся пахом в его бедро, тягуче потираясь. — Наши отношения взаимовыгодны: ты даешь мне тихую гавань, а я тебе — громкий секс. — Я тебя люблю, Хосок, — еле зашевелились распухшие от ударов губы. — А это игра в одни ворота. И секс с тобой уебищный, и сам ты… — Заткнись! — Иначе врежешь мне? — усмехнулся Юнги и потушил сигарету. — Ты все время твердишь, что мы друзья, но не себя ли ты пытаешься убедить? Разве друзья дрочат друг другу? — он посмотрел Хосоку в глаза, отражая во взгляде отвращение к себе и вымученную любовь к нему. — Ну же, давай. Раздень меня и выеби с видом на соседские окна, чтобы мир узнал, какой Чон Хосок не жалкий педик. Как всегда это делаешь, когда понимаешь, что на нее встает через раз. Юнги царапал оконные стекла, словно цеплялся за перештопанный спасательный круг, как за себя самого, в попытках не взвыть от жгучей боли в заднице. На нем дыр от хосоковых пуль больше тысячи, тело в решето, но боль стала привычной настолько, что без нее пусто. Хосок кусает загривок как гребаный хищный зверь, желающий добычу загрызть, разорвать, и рычит с ненормальным чувством наслаждения от узости и сбивчивых толчков в изнывающее тело. Юнги его любит покорно, послушно, он простит обязательно кровь между ягодиц, простит синяки на боках и тазовых косточках, впивающихся в угловатый подоконник. Кончит в кулак, вытрет пот со лба и соскребет себя, размазанного по стенке, чтобы налить чай. Ведь остывший Хосок не пьет. А пока скулит, поджав губы, и терпит ради любви затоптанной, дружбы, годами покалеченной, извращенной обоими. Он слышит, как младший пылает, тот стонет ему в ухо, носом уткнувшись в волосы, и ловит себя на мысли, что жить без запаха Юнги не может. Сдохнет от передоза, сопьется, сблядуется, не вывезет мир, упичканный соблазнами, если древесный парфюм развеется по ветру прахом их дружбы. — Черт, — шепчет рвано, с оттяжкой таранит зад, головкой упираясь в простату, от чего старший всхлипывает и выгибается. — Скажи мне, что я у тебя один. Скажи, слышишь? Умоляю, скажи. Если нет, соври, блять. Иначе убью, я убью тебя. Юнги никогда не принимал, он играет пассивную роль ради просто друга, малость для себя тоже. С треском крошится после, но во время вырывает цветы из груди, чтобы под ноги Хосоку бросить, показать их красоту, их невинность. Знает, что отпинают, в угол сметут; знает, что удобрять не станут, копнут глубже, врезаясь лопатой в корни, как зубами в плечи, но все равно позволяет распускаться кровавым бутонам. Хосок уничтожает не цунами, не ураганами, он выбрал способ изощреннее: давать надежду, отнимать, пихать в глотку, чтоб срыгивал. Его не заботит чужая боль, ему важно разделить собственную, и Юнги принимает его с недостатками, с ублюдским характером и замашками тирана, чего она бы не сделала. Не выдержала бы и десятой части настоящего Хосока. Он чувствует обволакивающую стенки горячую сперму, отрывает от предплечья щеку с засохшей слюной и хрипит. Восприятие обострилось, и Юнги ощущает трепет пушистых хосоковых ресниц на лопатках, его слезы, капающие с подбородка на спину, отчетливо вычисляет каждый вывернутый орган, но лишь сердце на месте. Предательски выколачивает «я люблю тебя», будто отрицая случившееся, защищая последнее сокровенное, что Юнги утешало истеричными ночами. Их детство, их юность, их беззаботность и искренность, когда были они вдвоем и никаких подозрений, неловкостей от касаний, ненависти на грани желания ударить. Отсутствие двусмысленности в словах, ночевки на одной постели, шлепки по заднице, как проявление теплых чувств, а не нахлест от возбуждения. — Я люблю тебя. Все равно люблю, — вслух повседневно. — Не плачь, мы справимся. Справлялись раньше как-то. И сам шмыгает носом и открывает окно настежь, чтобы не задохнуться. Не справились еще ни разу, травились и травили. — Юнги, — голос Хосока дрожал, как и тело, вжимающееся в старшего. — Прости меня, прости. Прости. Хочешь, я поцелую тебя? Хочешь? Юнги развернулся, стиснув челюсти, и обрамил его лицо ладонями. Утешать должны его, а не он. — А ты чего хочешь? Трусливо сбежать и смс накарябать, что поступил по-скотски? Хосок смял его истерзанные губы, и неизвестно доподлинно, какова цена поцелуя, естественно дружеского. Только вот друзей без весомых причин не избегают на вечеринках, не прячут от девушек, не ревнуют к общим знакомым, не тискают унизительно в какой-нибудь каморке или за деревом, требуя не улыбаться, не смеяться, не разговаривать, смотреть в пол, на кеды, кафель, траву, только не кому-то в лицо. В глаза, ни дай бог. Но Юнги игнорировал бред сумасшедшего, бунтовал, в отмеску исследуя рты пьяных девушек, чтобы Хосоку не сердечно, не душевно, а иначе боль причинить. Вогнать чувство собственного достоинства глубоко в зад, как он свой член вгоняет в Юнги после запойной недели. Из-за нее, из-за той, кого Хосок любит своей дохуя правильной любовью. Тогда как Юнги в неправильной тонет. — Я думал, больнее не будет, — побуквенно в рот, следом целует с напором. — Давай перестанем, Хосок. Я не просил пожалеть, а ты пожалей. Погладь по голове, в лоб поцелуй, оставь худак и проваливай к чертовой матери. — Ты не кончил, — младший наступил на джинсы, высовывая ноги, и небрежно откинул к холодильнику. — Трахни меня. Как Тэхена у озера. Вы ведь ебались, пока я сраную палатку ставил, верно? — Бред. Никого я не ебал у озера. — Нахуй ты врешь?! Нахуй?! — басисто заорал Хосок, тыча указательным в бледное пятно на ключице. — Думаешь, я идиот?! Я видел, как он смотрит на тебя! — Так, как ты никогда не смотрел. — Я видел, как вы уходили вдвоем, а утром на тебе долбаный засос нашел! — парень подхватил одежду с пола и швырнул в Юнги. — Шлюха! О какой любви ко мне ты говоришь?! Старший сжал свои шорты до отпечатавшихся полумесяцев на ладонях. Зарыдал погано, стремно, будто в детском саду с качели упал. Но пощечиной огрел неслабой — Хосок оступился, и с холодильника посыпались магниты. — Ты — кашель, который достает ночами, но и плющ тоже ты. Только не лечебный, а удушающий, — Юнги говорил очень тихо, шептал почти. — Засос оставил ты, когда пьяный забрался в палатку. Пока твоя девушка дрыхла через две, ты извивался подо мной и молил, чтобы я кончил тебе на живот. И кто здесь шлюха, Хосок? Резким движением он смахнул со стола любимую кружку лучшего друга, чай из ящиков полетел тому в лицо, о стены разбился набор посуды, что они выбрали в Икее на новоселье, а между настоящими друзьями росла пропасть с канализационной вонью. Хосок тоже плакал, но сдержанно, стойко, пусть и руки тряслись, и кололось везде, и икалось от нехватки кислорода. Он не любит Юнги, не любил никогда, принцип «правда на пьяном языке» с ним не работает. Он плачет от сочувствия самому себе, потому что видит отчетливо их the end, который не перепишут. Оставят дерьмовым как было, как есть. А ему останется яркими вспышками первый поцелуй в 16 лет, первый секс неумелый на тесной кровати, он лишь хорошее будет помнить, а Юнги — ни за что. — Успокоился? — равнодушно спросил Хосок. — Приступай. Он лег грудью на подоконник и широко раздвинул ноги. Ни секунды не колеблясь, Юнги накрыл его собой и поцеловал в татуированное плечо. Использует шанс, ведь он заслужил сделать выстрел, и неважно, что одним двоих снесет. Его член пачкал смазкой поясницу Хосока, и тот сжимался, напрягался, но не от страха, а от омерзения. Сама мысль, что его трахнет парень, комкалась отвращением в горле, но он настойчиво покачивал бедрами. — Жертвуешь девственной задницей? — усмехнулся Юнги, а у самого нижняя губа дрожит. — Ничего, что друзья поебываются. Бывает. Старший растягивал аккуратно, обильно смазав презерватив, и не смотрел на чужие эмоции, опасаясь увидеть то же отвращение, что испытывал к себе сам. Он проталкивал пальцы и сопровождал неприятное проникновение поцелуями, рассыпанными по спине, и утешающим шепотом. Юнги любит и любовь вкладывает в погружение на каждый сантиметр, мурашками покрывается от горячей тугой дырки и наблюдает, как на пояснице у Хосока дыбом встают пушковые волосы. — Тише-тише, — на ухо с нежностью. — Больно не будет, я осторожно. Потерпи немного. Он вошел полностью и замер, позволяя Хосоку привыкнуть. Стенки сжимали его член до одури приятно, под ним сокращалась любовь всей жизни, беспощадная, глупая, слепая. Юнги казалось, что его тело зудит сплошь. — Я готов, — тихо любовь произносит. И старший медленно двигается, зная, что сытым не станет. Зная, что в последний раз близки откровенно, не интимно вовсе, а грязно и скользко. С маслянистым налетом, потеющими ладонями, переплетающимися пальцами, стонами. Среди битой посуды, ошметков собственной плоти. Сладковатый металлический привкус вобрал в себя запах Хосока, и плечи его стали солеными не от пота. Юнги вынул член с характерным чавкающим звуком и жестом указал на стол. Он драл нарочно долго, но выместил лишь жалкую горсть боли. Младший шипел под ним, впивался до отметин в предплечья, скулил и долбился затылком о столешницу также мощно, как был вдолблен сам. Всухую кончил, но звезд на потрескавшемся потолке не видел. Он смотрел в черные глаза и читал по губам «кончай, детка», и готов был стать для Юнги деткой навечно, потому что попробовал лютую дурь. Но приход отпустил, когда рядом с лицом упал презерватив, а по животу разлилась горячая сперма. Стоило Юнги начать ее слизывать, как Хосок соскочил и сблевал в раковину. — Больной ублюдок, — рыкнул он и схватил штаны и футболку, от которой пахло не вишней, а чаем с жасмином, сыростью и спермой. Но спермой несло от его кожи. — Свои пидорские замашки на других тестируй. Нахуй тебя, понял? Дверь с грохотом захлопнулась. Юнги стоял обнаженный в кухне среди битой посуды и ошметков собственной плоти. Магниты валялись мусором рядом, их выбросить бы, но он собирал же. Поверхность остыла слишком быстро от тепла его тела. Парень покачивался на табурете и бился лбом четко туда, где потела задница Хосока — любви всей жизни, пошарпанной, гадкой, с дебильным смехом, странными вкусами. А в холодильнике банка ананасов на пиццу, что Юнги терпеть не может, но ради младшего готовил и ел.

И Хосок придет снова, не завтра, так позже,

сотрет в кровь костяшки стуком в ебучую дверь.

Он без Юнги сдохнет, передознется, сблядуется, не вывезет мир, где из ряда соблазнов тяготеет к разбитым губам, но зажившим, однако, уже.

Даст обещание бросить без уточнений: курить, жрать колеса, ее насовсем.

И дверь со скрипом откроется, а за ней — тусклый свет и другой человек.