38.5

Ранним утром Арсения будит шмыгание носом и громкий чих прямо в левое ухо. Май морнинг эстетик, так сказать. — Бля, я заболел, — раздается справа тихий заспанный голос с явными нотками отнюдь не сексуальной хрипотцы. Утробный кашель следом только подтверждает невеселые подозрения. — Ну еб твою мать, — отзывается Арсений вымученно, вздыхает и потирает ладонями лицо. Не так он планировал начать Антонов отпуск. Как будто сам Антон счастлив. Он хотел выехать с любимым за город на несколько дней, пожарить шашлыки и чтоб пожарили его, искупаться, позагорать — середина июля, в конце концов! Приходить неладное начало еще вчера вечером, когда по телу парня прошла та самая мерзкая дрожь ломоты, а глотать стало немного больно. Но маячащий приветственными огнями отпуск затмил сознание, Антон не придал противоречивым симптомам значение и выпить всякие «Терафли» и «Колдрексы» в целях профилактики даже не подумал. Как и не подумал он, что направлять офисный кондиционер прямо на себя и жрать мороженое ложками — не самая перспективная его затея. Хотя в моменте Антон чувствовал себя превосходно. Сейчас же состояние близится к «господи добейте меня уже»: кости ломит безумно, уши закладывает, воздух через горло проходит с ужасной болью, а через забитый нос не проходит вообще, голова раскалывается пополам. Одновременно очень холодно и очень жарко — Антон то укутывается в одеяло коконом, то раскрывается. Арсений поворачивает к бедолаге голову и смотрит, как к мокрому от пота лбу липнут непослушные кудряшки, покрасневшие глаза устало закрываются и открываются следом от разрывающего легкие кашля, а из носа совершенно несимпатично течет сопля. Называйте его конченным, но Арсений даже на такого Антона бессовестно залипает. — Так, сейчас дам градусник. Холодно? Укутайся в мое одеяло, — начинает хлопотать Арсений, как только флер розовых очков спадает и накатывает беспокойство. Арс вскакивает с постели и подходит к кремовому комоду, в верхнем ящике которого стоит обычно мало востребованная аптечка. В небольшой коробке он быстро находит старый, но надежный ртутный градусник, несколькими резкими движениями встряхивает его и протягивает тяжело дышащему Антону. От жалости и сочувствия разрывается сердце; Арс грустно улыбается и убирает со лба легким движением пальцев прилипшие кудри. — Чай поставьте, — хрипит Антон, сильнее утопая в двух одеялах. Еще и мемы умудряется помнить в таком состоянии. — Сырники, может, тебе сделать? Каши все равно тебе нельзя…. — задумывается Арсений, на что получает удрученный вздох и закатывание глаз. — Свари мне несколько яиц и все. Ты же знаешь, что готовишь не очень, отравления мне еще не хватало, — ворчит Антон, шмыгая носом. Арсений качает головой, уходит на кухню, находит там салфетки и возвращается в благоухающую здоровьем спальню. — Я бы тебе эти яйца скорее оторвал, но тебе и так херово, — спокойно отвечает мужчина и протягивает Шастуну салфетку, остальные кладя на тумбочку рядом. Антон принимает подачку и фыркает. — Издеваться над больными — скотство, Попов. Уже ушедший обратно на кухню Арсений ничего на это не отвечает. Будучи учителем литературы, он привык общаться с непослушными детьми и не уничтожать все вокруг, так что закидоны собственного парня его не трогают. Благодаря этому они и живут вместе уже 2 года. Включив чайник и поставив кастрюлю с водой на плиту, он уходит в ванную умываться. За собой никаких симптомов простуды не замечает и, довольный, навещает болеющее двухметровое тело. — Сука, как это все не вовремя, — жалуется усевшемуся в ногах Арсению больной, звучно высмаркивается в салфетку и кладет ее на тумбочку к таким же соседкам по несчастью. — Не переживай, за пару дней поставим тебя на ноги и поедем за город. Главное — не филонь. И в телефоне не сиди, а то я тебя знаю, потерянное поколение, — усмехается Арсений, затыкая вокруг парня одеяло, чтобы не поддувало. — Господи, Арс, тебе что, 50 лет? Телефон ни на что не влияет! И чем мне, по-твоему, заниматься? — возмущается Антон, но его недовольства прерывает кашель. — Лечиться. Все, возражения не принимаются. Что с температурой, кстати? На протянутом злобным Антоном градуснике кончик столбика ртути безжалостно стоит на пятой палочке после 38. Арсений устало вздыхает. — 38.5. Сбивать надо. Сейчас оденешься, укутаешься сильнее. Нужно пропотеть, — отчеканивает Арсений и поворачивается к шкафу с одеждой. — Нет, Арс! Я не хочу! Это же пиздец! Может, оно само как-то пройдет? — канючит жалостливо парень, но местный врач непреклонен: протягивает домашние штаны с футболкой и смотрит сурово. — Могу вызвать скорую, поставят укол. Хочешь? — притворно-нежно предлагает Арсений. Антон бормочет что-то вроде «уебок мерзкий», забирает одежду, скидывает одеяла, быстро одевается и укутывается обратно. Арс наблюдает за ним строго, цепко, как за 9В на контрольной. Мужчина бегло осматривает комок одеял с торчащей кудрявой башкой, удовлетворенно кивает, забирает телефон и планшет под хриплый недовольный бубнеж и ретируется на кухню, закрывая за собой дверь спальни. Пока заваривается «Терафлю» и кипят в кастрюльке три яйца, Арсений лениво листает ленту телеграма, пробегается взглядом по чатам, отвечает коллегам и хихикает с попадающихся мемов, параллельно в голове прикидывая, что нужно Антону для лечения. Купить еще «Терафлю», потому что осталось всего два пакетика, брызгалку какую для горла, леденцы, листья ромашки для полоскания, курицу для бульона (уж сварить тушку и кинуть бульонный кубик Арсений в состоянии) и что-нибудь сладкое, чтобы Антон не был таким невыносимым. Сам завтракает купленным заранее творогом со сметаной, листая рилсы. Сходить в продуктовый и аптеку решает сразу же: Антон, утомленный наверняка бессонной больной ночью, уснул, и беспокоить его лечением Арсений пока не хочет. Оставив на тумбочке спальни записку на всякий случай, он тихонько одевается и уходит, предвкушая ближайшие веселые дни.

***

— Арс, я хочу пить, сделай мне чай! — Арс, мне холодно, принеси плед! — Арс, мне жарко, дай футболку! — Я голодный, Арс, ну где мой бульон? — А-а-арс! Мне скучно, займи меня чем-нибудь! К вечеру Арсений хочет расшибиться с балкона об асфальт. Толку, правда, с этого будет мало: они живут на третьем этаже, и максимум, что ему грозит, это переломы. А с ними ухаживать за Антоном будет только тяжелее, так что Арсений держится. Дышит глубоко и держится, хотя даже хваленая учительская выдержка начинает подводить. Подливает масла в огонь срыв планов на долгожданный отпуск, еще и Антон вообще не помогает смотреть на мир с позитивом. Человеческий мозг имеет потрясающее свойство стирать негативные воспоминания, и то, в какое мерзкое невоспитанное чудовище Антон превращается, когда заболевает, Арсений постоянно забывает буквально в первую же неделю после этого. И зря: любовь и сочувствие подталкивают его ближе к парню, хотя надо было бы ближе к двери, дабы съебаться из этого змеиного логова куда подальше. Антона хочется задушить подушкой вместо того, чтобы подложить ее бедному под спину; хочется выплеснуть горячий бульон прямо в лицо, а не заботливо накормить с ложечки; хочется прочитать не очередную главу книжки, а молитву для изгнания бесов. Хотя, вряд ли это поможет. После утреннего, а затем и дневного сна и пропотевания Антону становится чуть лучше: ослабевает ломота суставов, падает температура. На поведение, впрочем, это не влияет никоим образом — Шастун продолжает вести себя, как вонючий козел. Поразительно, как к этому лучику света, к этому источнику вечного позитива и дружелюбия вместе с простудой приходит абсолютная ненависть ко всему живому, особенно к прежде самому любимому человеку в мире. Антон превращается в морального урода, в невыносимую свинью, которой чужда благодарность и совесть. Он не видит границ, не понимает, что ведет себя по-скотски: винит во всем вирусы и продолжает требовать, требовать, требовать. И Арсений злится, матерится, представляет его мучительное убийство в деталях, но идет на поводу. В который раз уже повторяется эта история: Антон выебывается, потом выздоравливает, вымаливает прощение и клянется не вести себя так больше, Арсений верит, а потом Антон заболевает снова, и все начинается по новой. Замкнутый круг, из которого Арсений осознанно не выходит. В конце концов, это — тараканы его любимого Антона наравне с бешеной тактильностью, непереносимостью круп и ужасной по силе любовью к животным, и Арсений любит его даже (особенно) с ними. Иначе какая это любовь? — Арс, ну где там салфетки? Я щас соплями захлебнусь и умру! Ты этого добиваешься? А может, любовь, все-таки, штука выборочная? Хочется думать, что за его убийство Арсений не попадет в Ад: он расскажет свою историю архангелу Михаилу у Райских Врат, и тот его поймет. Арсений несет очередную упаковку салфеток Антону в спальню и думает, что этот пиздец давно уже пора заканчивать: будь у парня температура хоть за 40, это не дает ему никакого права вести себя, как неотесанный мужлан на диване с пивом в руке. Арсений ему не Золушка и не жена, они много лет назад договорились, что друг для друга — равные партнеры, так какого хуя Попов чувствует себя девушкой в отношениях с сексистом-абьюзером? И тот факт, что порой Арсений клишированно драматизирует, ни о чем не говорит! Но, только он заходит в спальню и видит спрятанную в одеяле мордочку, покрывшееся было коркой льда сердце Арсения тает мгновенно. Слезящиеся от насморка и потому яркие зеленые глаза смотрят на мужчину грустно, устало, нос красный, затертый салфетками, бесконтрольно шмыгает, рот приоткрыт. Рука чуть выглядывает, обхватывает кончик одеяла и убирает с глаз непослушные, мокрые от пота волосы. Арсения затапливает нежностью вперемешку со стыдом. И как он мог так отвратительно думать про своего самого лучшего мальчика, своего кота? Парень мучается, страдает, протягивает из последних сил руку, ожидая помощи от родного человека. Как только Арсению совесть позволяет злиться на такого несчастного Антона? Лежит, укутался, точно маленький котенок, смотрит своими невозможными глазами, смыкает и размыкает сухие губы. Арсений хочет всего его затискать, расцеловать: потный лоб, покрасневшие глаза, забитый нос с любимой родинкой на кончике, горящие температурой щеки, потрескавшиеся губы. Обнять крепко-крепко и забрать себе всю болезнь — это же его Антон, добрый, солнечный, чем он заслужил так мучиться? — Ну хули ты там встал столбом? Салфетки давай, — хрипит Антон и глаза свои болезненные закатывает. Но Арсений уже проникся, уже успокоился и пожалел несчастного, а вывести его из себя, вообще-то, нелегко: годы работы в школе не проходят даром. Он терпеливо вздыхает, тепло улыбается, чему Антон хмурится скептически, подходит ближе и подает салфетку. Поправляет одеяло, наклоняется и в макушку мокрую целует; не может удержать в себе рвущуюся к этому чуду любовь и нежность. — Ебанулся, дорогой? Тоже заболеть хочешь? — Антон жмурится недовольно, но в голосе за негодованием Арсению отчетливо слышится добродушная игривость. — Меня такое не берет. А что, не нравится моя забота? — Арсений упрямо выводит злобного гнома на чувства, коленями опирается о край кровати. — Лучше бы ниже целовал, — парень ворчит, дерзит, хотя откровенное предвкушение в интонациях уже не скрывает. Арсений это изменение ловит мгновенно и хитро улыбается. — Ммм, ниже, говоришь? Хочешь, чтобы я языком прошелся по шее, ключицам, животу? Чтобы за кудри твои тебя потянул и укусил за тазовую косточку, как ты любишь? — Арсений нависает над одеяльными очертаниями длинного тела, опираясь на левую руку, правой оглаживая бока прямо по ткани; а губы невесомо целуют кончик носа. — Что ты… — Антон не договаривает: рука Арсения находит сквозь плотные одеяла косые мышцы живота и пах. — Хочешь, чтобы выцеловал бедра, поднимаясь от коленей выше, чтобы подразнил, касаясь всего, кроме него, чтобы ты просил долго, стонал, умолял, а я ухмылялся и только прикусывал твою нежную кожу? — своим носом Арс очерчивает контур лица Антона, губы держа на расстоянии от полыхающей кожи, улавливая потяжелевшее дыхание и покрасневшие щеки. — Зачем… Дразнишь…? — парень совершенно несексуально хлюпает носом, но ничьего настроя это не сбивает. Оба уже целиком в фантазии, целиком в ощущениях, в друг друге. Арсений целует коротко нос и вдруг поднимается на ноги, чудом избежав головокружения от накатившего возбуждения и духоты комнаты. Пока Антон глупо хлопает глазами и поправляет сбившееся одеяло, мужчина открывает окно на проветривание, собирает разбросанные по кровати салфетки и говорит: — Укутайся, чтобы не продуло. Проветрить надо, душно тут, кошмар. Может, Арсений проигрывает войну, но из этой битвы он выходит однозначным победителем.

***

Благодаря постоянным пропотеваниям, и храни господь создателей «Терафлю», температура у Антона на следующий день падает до 37.4. Строит же из себя он при этом как минимум героя, который спас из огня семью и сбежал из плена маньяка: закатывает истерики одна хлеще другой, отказывается сделать хотя бы шаг самостоятельно, ведь «Арс ты конченный я встану и меня продует!!!», после каждого чиха собирается вызывать скорую. Ситуацию осложняет резко проявившийся кашель, пришедший на смену боли в горле. Полоскания ромашкой и литры горячего чая сделали свое дело, но не уведомили о такой подставе. Антон терпеть не может кашель, хотя кто его вообще любит. Кашель, с его же слов, — самая нелюбимая часть простуды. Он мешает разговаривать, что трепло-Шастун переживает с трудом, от него болит трахея, постоянно хочется пить, короче полный пиздец. — Мне обязательно было выслушивать твои негодования на тему существования кашля? — уныло интересуется Арсений, когда на очередную порцию сиропа Антон в ответ выдает свои наиважнейшие умозаключения. Шастун смотрит на него, как консультанты в ЦУМе на посетителей в одежде стоимостью меньше миллиона. — Ты меня, вообще-то, поддерживать должен! Твой любимый человек страдает, а тебе плевать? Такой ты человек, Попов? — в голосе — трагедия не меньше «Титаника». Тяжестью вздоха Арсения можно вбить гвоздь в бетонную стену. — Я с утра выслушиваю твои претензии к кашлю. Честно, смени пластинку. Хотя бы на что-то другое жалуйся. — Окей, хорошо, как скажешь. Буду жаловаться на тебя, — с видом победителя лотереи на миллиард информирует Шастун. — Напугал ежа голой жопой, — бормочет Арсений, перебирая аптечку на предмет закончившихся лекарств. Спустя минуту переборов и ворчаний Попова внезапно Антон подает чересчур уж бодрый голос: — Кстати, я тут в рилсах наткнулся на рекомендацию какого-то чудо-средства от простуды. Мол, на ноги за сутки ставит. Может, купишь? — Я даже не буду комментировать, что запрещал тебе сидеть в интернете, — Арсений поворачивается к замотанному в одеяло куску говна бациллы и вопросительно хмурит брови. — Что за средство? — Называется «Перекларамередон», — Антон, ожидаемо, оставляет дедовский запрет за бортом своего сознания. — Говорят, вообще крутое, за сутки простуды как ни бывало. Название кажется Арсению странным, но что он понимает в фармацевтике? Может, лекарства с идиотскими названиями продаются лучше? В конце концов, если оно действительно такое волшебное, может, и стоит попробовать. Ускорить выздоровление Антона — когда ж Арсений от такого откажется? И Попов ничего не заподозрил бы и спокойненько отправился в аптеку спрашивать необычное средство, если бы не… — Ты губы поджимаешь? Что за херня? — хмурится Арсений на до боли знакомое выражение лица благоверного, вытаскивает из кармана телефон и гуглит дибильное название. До боли знакомое — потому что, когда Антон разводит Арсения, что уже случалось неоднократно, он каждый раз в попытке сдержать смех от удавшейся шалости поджимает губы. Однажды было действительно больно: пытаясь объяснить официанту, что они не сбегали, а просто хотели проверить (по чьему же «слабо»?), можно ли вылезти из окна туалета, как в фильмах, он не рассчитал расстояние до выхода и влетел головой в стеклянную дверь. А Антон в итоге так ржал, что у него лопнул сосуд в носу и пошла кровь. Так и сейчас: Антон сжимает и разжимает край одеяла, пытаясь не засмеяться, потому как губы уже спалили, а врагу не сдается наш гордый Шастун. Арсений листает страницы гугла и откровенно охуевает: Антон что, издевается? Ах ну да, точно, последние дни он только и делает, что издевается. — Ты хотел, чтобы я в аптеке на серьезных щах просил лекарство, выдуманное в каком-то сраном шоу?! Ты хоть представляешь, каким бы я выглядел идиотом? — возмущается Арсений, размахивая руками перед лицом уже почти красного от смеха Антона. — Именно из-за того, что представил, я и предложил. Стоял бы такой, «дайте мне перекларамередон», а фармацевт бы такая «молодой человек, вы о чем? Я такого не знаю», — пародирует гипотетическую сотрудницу аптеки Шастун почему-то писклявым шепелявым голосом. От того, как сильно Арсений сжимает челюсти, ему самому становится немножко больно. И хорошо: отвлечется от мыслей о расчленении парня столовым ножом. Это уже какой-то перебор, товарищи. — Я в аптеку, — оповещает Попов голосом таким, что даже клоун из «Оно» дал бы деру, и театрально хлопает за собой дверью спальни. Красноречиво, но недальновидно: шкаф с одеждой-то остался на территории Шастуна, а идти в растянутой майке и шортах настолько коротких, что стриптизеры бы открестились, не очень хотелось. На помощь униженному и оскорбленному приходит недавняя стирка и сушилка с ее плодами, стоящая посреди коридора. Переодевшись в чистое, Арсений закатывает глаза, улавливая из спальни звуки телевизора, и уходит в аптеку с твердым намерением попросить самый противный, но эффективный сироп от кашля.

***

Оставшийся вечер и почти весь следующий день они совершенно по-детски не разговаривают. Арсений обижен, хотя и в глубине души отомщен: сироп оказывается настолько мерзкий, что его воротит от одного только запаха. Антон, собравшийся было отметелить Попова за это химическое оружие в веселой бутылочке, быстро затыкается от потемневшего злобного взгляда, аргумента «он очень хорошо помогает» и добивки «в рилсах его рекомендовали». Арсений действительно смертельно обижается. И дело ведь даже не в глупом несостоявшемся разводе; дело в отношении Антона к заботе парня. Почему Шастун абсолютно не видит стараний Арсения? Почему только игнорирует, закатывает глаза, насмехается? Почему не понимает, что Арс желает ему лучшего, из кожи вон лезет, чтобы его Антошенька не страдал и поскорее встал на ноги? Неужели Антону настолько плевать? Может, он воспринимает его как должное, мол, мы же вместе, значит, заботиться обо мне — твоя обязанность? Но ведь это не так. Заботиться, переживать, поддерживать, помогать — это осознанный выбор Арса. Он мог бы спокойно послать Антона сосать хуй сатаны еще на первом же выебоне, только он этого не делает не из-за какого-то призрачного «долга», а потому что не может иначе. Не может бросить Антона мучиться одного, не может абстрагироваться и не думать, что его парню сейчас плохо. Арсения это волнует, беспокоит, так почему он должен сидеть, сложа руки? Конечно, Арсений заботится и не ради «спасибо», не надеясь получить от Антона что-то взамен — отношения работают не так, он понял это давным-давно, — но ведь должно же быть у Шастуна хотя бы что-то вроде благодарности? Или, если даже не благодарности, то минимального какого-то понимания, отзывчивости? Антон же не такой — не черствый, не наглый, не злой. Почему же он тогда так себя ведет с Арсовой заботой? Весь день Попов занимается чтением методичек и неторопливым изучением учебных планов на грядущий год. Антон не отсвечивает: передвигается короткими перебежками до кухни и туалета и ныкается в спальне. Арсений молча ставит лекарства на тумбочке и не говорит тому ни слова, молча наблюдая за сменой эмоций на любимом лице. Утром Антон был зол, потом — смущен, затем наступил короткий период обиды, ибо, когда Арсений зашел в следующий раз через 20 минут, место обиды заняла вина. Ее и видит Попов до сих пор: вечереет, а сухие глаза Антона все еще до краев полны печали и горечи. Но вестись на большие грустные глаза кота из «Шрека» Арсений не собирается; слишком уж он себя накрутил, слишком много разного неприятного надумал, чтобы делать шаг навстречу первым. Глупо, но как есть, потому Арсений и сидит уже третий час на диване перед телевизором в одиночестве, если не считать какого-то бородатого стэндапера на сцене по ту сторону экрана. Парень не всматривается, он занят — гоняет по черепной коробке очередные умозаключения о том, что отношения с Антоном обречены. В таком виде — сгорбленном, с пустым взглядом и с усами от кефира — его застает осторожно вплывший в комнату Антон, замотанный в одеяло, как король в мантию. — А-а-арс…? Ты обижаешься, да? — тихонько, виновато, будто разбивший любимую хозяйскую вазу кот, говорит он. — Нет, с чего ты взял? — отвечает Арсений спокойно; но спокойствие это похоже на спокойствие морга, где лежат тела жертв серийного маньяка. Прозвучавшее следом фыркание, душа стребовала, ситуацию подчеркивает только ярче. Антон настороженно садится на диван, но между ним и Арсом еще могут без проблем устроиться все отличники 8А (коих три штуки). — Ну прости, я не хотел тебя обидеть. Задумывалась шалость. Мне скучно болеть, телефон нельзя, ютуб тоже, как развлекаться? — канючит Шастун с опущенной на держащие одеяло руки головой. — Ого, ты вспомнил про мой запрет? Надо же, три дня назад ты на него хер положил, — Арсений не может сдержать язвительного смешка. — Я не положил на него, Арс! Я не сидел в телефоне! Ну, может, пару часов за весь день, но не 10, как обычно. Не веришь — проверь экранное время, — отзывается Антон с ноткой обиды. Арсений хмурится, но поплыть от того, что не на всю его заботу забили, себе не позволяет. Он не на помойке себя нашел, знаете ли! — Чего ты от меня хочешь? Ты ждал, что я от тебя отстану, — я отстал. Что еще надо? Интонация выходит чуть более истеричной и оскорбленной, чем того требует ситуация и чем Арсений чувствует, однако ничего уже не изменишь. Антон смело придвигается ближе и поворачивает закрепленную в сторону телевизора голову Арса на себя. Выглядит это забавно, с учетом того, что его руки полностью скрыты одеялом. — Арс, ты в адеквате вообще? С чего ты решил, что я хотел, чтобы ты от меня отстал? — Антон удивлен, напуган и… зол? — По твоему поведению кристально ясно. Ответишь «облачно» — откушу лицо, — вставляет злобно Арсений сразу, как видит открывшийся рот Антона. Тот тут же его захлопывает. — Я, вообще-то, чихнуть хотел. Но перехотел уже. Что ясно-то? Что я козел? — Что тебе моя забота в хуй не упала. Что ты хотел от меня избавиться. Хотя твой вариант мне больше нравится, — отвечает Арсений, глядя Антону прямо в глаза и чувствуя себя при этом почему-то неловко. И понятно почему: Шастун строит гримасу «вот же долбоебище», закатывает глаза и вздыхает. — Арс, — Антон опускает взгляд и будто в секунду сдувается. — Я же правда козел. Я понимаю, что вел себя, как урод моральный. Ты такого отношения вообще не заслужил. Мне очень, очень приятна твоя забота, честно. У меня прям сердце поет. Слащаво как-то, — он хмурится и чешет затылок, — не суть. Короче, мне нужно все это. Я реально благодарен тебе пиздец, что не бросил меня одного больного, да еще и заебистого. Я тоже тебя очень люблю. Прости меня…? — Антон поднимает тусклые глаза с вопросом в них на улыбающегося Арсения. — Иди сюда, придурок. Конечно, Арсений тает. А как тут устоять, когда милейший котенок, его котенок, сидит весь такой грустный, виноватый, приятности шепчет и прощения просит? Сердце-то у Арса не железное, оно такой нежности не выдерживает. Он обнимает одеяльную Килиманжару с кудрями на вершине и валит на себя спиной. Антон фыркает, но улыбается застенчиво. — Точно не обижаешься? — робко уточняет он. Ну и кто здесь еще накручивает? — Точно. Как чувствуешь-то себя? — Да нормально. Считай, выздоровел почти, — отчитывается довольно Антон и укутывается в одеяло сильнее. На немой вопрос в глазах Арса спешит пояснить, — нравится мне просто ходить в одеяле, вот и не снимаю его. — Хорошо, дурик. Только давай договоримся: впредь фильтруй базар, ладно? — Понял.

***

Весь вечер они обнимаются, смотрят всякие шоу, которые Антон непременно комментирует, пьют чай и болтают о бесконечной ерунде. Арсения отпускает: Антон превращается обратно в человека, комфортит и светит своей невозможной улыбкой, отчего злиться на него или не верить в его любовь не получается чисто физически. Спать ложатся поздно, но в обнимку, под одним одеялом. Арс совершенно сопливо думает, что, раз уж они пережили простуду, значит, переживут что угодно. Главное, что вместе. Ранним утром Антона будит шмыгание носом и громкий чих прямо в правое ухо. — Да ну еб твою мать…