Сен-Тоуд

«Сен-Тоудского звона берегись!» — Услышал я, ныряя в тупики И переулки к югу от реки, Где легионы призраков вились. Кричал одетый в рубище старик, Который в тот же миг убрался прочь, А я направил шаг в глухую ночь, Не ведая, что значил этот крик. Я шел навстречу тайне и дрожал, Как вдруг, я было принял их за бред, Еще два старца каркнули мне вслед «Когда пробьет Сен-Тоуд — ты пропал!» Не выдержав, я бросился назад, И все же он настиг меня — набат! Говард Филлипс Лавкрафт «Грибы с Юггота» глава 25 «Сен-Тоуд»       Солнце, о ты, великий обманщик, что некогда в своих слепящих лучах даровал мне надежду на жизнь. Ты, показавший мне секреты, коих никому не суждено больше видеть. Ныне ты брезжишь светом в мои иссушенные глаза и смеешься, смеешься смехом исполненным коварства. О боги, да ежели вы остались в нашем мире, вы, безумцы, что прежде считались разумными, позвольте мне более никогда вплоть до моей скорой смерти, не видеть миражей, появляющихся на кромке дальнего горизонта. Я говорю свои слова в пустоту бескрайних песков, и вряд ли кто-нибудь их услышит, но произошедшее со мной или вернее то, что явилось моему затуманенному взору в мираже, куда ужаснее старухи с косой.       Я точно не могу сказать, где сейчас лежу, ибо степи ближнего востока уже давно сменила пустыня, не обозначенная ни на одной карте, а отряд, частью которого я был, более пяти суток назад скрылся от моего взгляда. Бесконечные пески — единственные обитатели здешних мест, ибо они живые и уже ни однажды нашептывали мне древние предания о гулях — демонах пустыни. Их вечные пристанища, имя коим дюны, и привели меня сюда, начав свой путь ещё с того момента, как самые маленькие из них появились в засушливых пустошах. Они показывали мне путь к незримой цели даже в те моменты, когда луна, великая искусительница, проливала свой холодный свет, с печалью созерцая мое безжизненное шествие по просторам, по праву принадлежащим ей. Однако то, что пески подобны солнцу в их великом обмане, я понял лишь тогда, когда измученный предсмертной жаждой уроженец Провиденса, кем я некогда являлся, из последних сил всполз на вершину очередной песчаной горы, что в своем двуличии шептала мне продолжать путь.       Тогда силы окончательно покинули меня, оставив умирать посреди пустыни, о которой никто не имел и малейшего понятия. Мириады легенд в последний раз завертелись в моем ныне безвольном сознании. Подобные бредни напомнили мне о бескрайней пустыне Р’таи и горе Цорх, что обретаются во снах, однако тогда мне казалось это столь глупым и невежественным. Лежа на горячем песке, я в последний раз посмотрел на закат, прекрасный, исполненный яркими красками на фоне завивающихся дюн. Солнце, казалось, отдавало мне почести, отправляя в последний путь, устраивая невиданные ранее представления огненных брызг. В этих действах я видел все то, что проникало в мое сознание, все прекрасные места и города, ужасные бездны и долы, где неписанные отродья грызут друг друга в вечном гладе и невежестве. И в последний миг я было принял то за бред, когда солнце расплавило недосягаемый горизонт, едва не полностью скрываясь за ним. Оно открыло мне видение, невольно заставившее встать человека, не вкушавшего пищи уже более десяти дней. Там, на дальних песках, из неоткуда встал черный шпиль, размытый последними лучами закатного солнца. На его недосягаемой вершине отчетливо была видна причудливая статуя, и хоть до нее было не менее нескольких миль, в ее округлой форме я узнал жабу. За шпилем из небытия показался готический восьмигранный купол резкой конусообразной формы, покрытый выгоревшей на извечном солнце черной черепицей. На той его части, что была обращена ко мне, словно очи великана, за мной наблюдали два круглых окна внушительных размеров. Потом все такая же восьмиугольная башня по футу вырастала из заката, на её гранях, некогда вырезанные безымянными зодчими арки были забиты досками того странного дерева, из коего складывалась купольная черепица. На каждой из восьми сторон располагалось таковых по три: одна (самая большая) по центру и две поменьше, обрамлявших ее. Однако, в свою очередь, над боковыми арками находились странные знаки, напоминавшие ни то лягушку, ни то ту жабу, изображенную на шпиле. Пространство храма, исписанное загадочными барельефами, подпирало те одновременно пугающие, но и столь же притягивающие строения. А дальше из-за горизонта поднялся город, исполненный в неизменно черном камне, подобном базальту. На мое удивление тот был живой, по его узким улочкам туда и сюда сновали толпы людей, однако даже отсюда они мне показались странноватыми, хотя сказать, в чем именно, было тяжело. Он, словно призрак минувших эпох, громоздился на неуклюжих песках и правил ими ещё с тех времен, как загадочная Гиперборея была навсегда утеряна в пучинах морей. Пугая своей тьмой, сей город словно хранил в себе самые ужасные секреты, кои только знала земля, и этим притягивал, даже не умоляя, а приказывая войти в него.       Несмотря на то, что каких-то пару минут назад я умирал, моля солнце побыстрее закончить мою незавидную участь, сейчас ноги, пусть и исхудалые донельзя, зашагали в направлении города, а затуманенный рассудок озарился новой надеждой на жизнь. Мне больше не казалось, что пески пытались со мною заговорить, а солнце перестало утешать меня: отныне они молчали, как молчат камни, да и я уже не прислушивался к ним, сочтя таковых причиной моего предсмертного странствия. И все же здания с каждой секундой громоздились все ближе и я, хоть медленно, но неотвратимо приближался к ним. Уже оттуда мои глаза узрели столь странную архитектуру города, свойственную средиземноморским деревушкам Европы, но никак не ближнего востока. Все постройки, за исключением главной церкви, были двухэтажными, и некоторые из них подпирали двускатные крыши, подобно храму, с двумя витражными окнами, располагавшимися по горизонтали. В самих же витражах от дома к дому повторялись причудливые сюжеты. В них, казалось бы, человекоподобные лягушки, ростом превосходившие обычных людей едва ли не в два раза, выползали из темных подземелий и подвалов старых домов и заводились в умопомрачительных танцах вокруг главного храма. Эти рисунки, выплавленные в стекле столь искусно, что по правде поражаешься умениям тамошних мастеров, неосознанно наталкивали меня на мысли о глубоководных, описанных ещё в запретном Некрономиконе сумасшедшего араба Абдулы Альхазреда. Однако, несмотря на неоднократные сходственные черты, такие как выпученные по бокам глаза и отсутствующие органы обоняния, вместе с заметно деградировавшими ушами, в здешних лягушачьих отродьях наблюдались также и совсем несвойственные глубоководным черты: налитые жиром губы, обрамлявшие уж совсем несопоставимую по размерам с обитателями океанов пасть, разверзшуюся на всю морду, и сильно выделявшиеся первые фаланги пальцев, представлявшие из себя едва ли не шары, покрытые чем то склизким.       На уровне второго этажа в начале и концах улиц располагались арки, соединявшие два дома, а так как улицы были не более шести футов, особых сложностей с их постройкой не наблюдалось. Те были сложены в псевдодревнеримском стиле, где один главный камень держал на себе всю арку. У самих же домов, подобных традиционно испанским, была одна несущая стена, обычно соединявшая два жилища, однако и не редкими были явления, где таковая держала на себе три и даже четыре дома, уставленные один на другой. Фундаменты, исполненные в базальте, как я и предполагал, подпирали сложенные из неизвестного мне темного камня стены. И я заметил интереснейшую деталь, все двери, ведущие на улицу, располагались на уровне подвала, что в моем сознании напомнило мне о жутких изображениях на окнах здешних лачуг. Тут я впервые заметил, что несмотря на то, подходя к городу в нем мельтешились сотни здешних людей, ныне улицы были полностью пусты, словно по чьему-то властному приказу здесь все разом вымерло. В округе не было слышно ни единого звука, в преддверии наступающих сумерек, не говоря уже о людской речи. Я ещё раз осмотрелся, заглянув в каждое окно, однако тот факт, что те располагались на уровне, смежном с первым и вторым этажом, мешало мне это сделать. Тогда я продолжил свое шествие, среди черных истуканов, грозно смотрящих на меня. По улицам мертвого города гуляли странные ветра, несшие в себе необъяснимый запах, напоминавший о гниющей плоти. Направившись к северу и преодолев три квартала, я узрел невероятное. По северной окраине города струилась река, не увиденная мною в пустыне, ибо на улицы этого призрачного града я вошел с юга. Реку не пересекал ни единый мост, оставляя ее левый берег пустым. Мутные воды, окрашенные глиной и древней тиной в зеленоватый цвет, несли в город лишь затхлость, ибо от них веяло сотнями раскопанных могил и исходил совсем несвойственный даже ночной пустыне холод. Там, где я стоял, стелилась набережная, выложенная округлой формы дисками темного гранита, склеенными между собой неизвестным мне видом цемента или его подобия.       Надолго возле реки я не задержался и ещё до того, как луна взошла над горизонтом, устремил шаг в пустую ночь, обратно войдя в город. Здесь я впервые увидел живую душу, неуклюже ковылявшую в центр города. Отсюда было тяжело сказать, кто предстал передо мной. В непроглядной тьме, в миг нависшей над городом, я различил лишь силуэт низкого человека со сгорбленной спиной, сокрытой под темной мантией с капюшоном. Совсем забыв про свой глад и недавнюю усталость, сваливавшую меня с ног, я чуть ли не побежал, догоняя загадочную фигуру. Под гнетом призрачных громад мой бег больше напоминал бег муравья среди исполинских деревьев, а преследуемая мною фигура, казалось, лишь отдалялась. Осознав это, я ускорился, достигнув своего предела, ограниченного все же сказавшимися на мне обстоятельствами. Но когда я было поравнялся с загадочным человеком, тот свернул на узкую улицу и растворился, словно дым. И сколько бы я не рыскал в темноте там, куда свернул незнакомец, ответа на сие явления я не нашел.       Тогда я продолжил свое бесцельное странствие по мертвому городу, заходя в самые узкие кварталы и улочки, пока над городом не встала Луна. Когда её светлые лучи опустились на грубую кладку, за мной из неоткуда появился одетый в рубище согбенный старик. Он был столь низок, что поначалу я было принял его за ребенка, если бы не сморщенное лицо, искривленное в гримасе ужаса и торжества.       — Сен-Тоудского звона берегись! — услышал я, после чего старик отступил в тьму домов и так же неожиданно, как появился, ушел в небытие.       Я даже помыслить не могу, что в этих казалось бы обычных словах испугало меня, однако, лишь стоило мне заслышать их, как мое сознание отключилось, отдавая власть над телом исключительно животным инстинктам. Ныряя в тупики и переулки к югу от реки, я бежал, не зная усталости, и на моем пути все больше наступали прежде скрывавшиеся обитатели этого города. Не люди, но бестелесные призраки минувших столетий, навеки обречённые жить здесь, в проклятом городе, вблизи вод скверной реки! Они, шарахаясь от меня, рассеивались подобно дыму, а я все мчался, пытаясь не обращать на них внимания, ибо, к моему ужасу, среди них не было ни единого ребенка или средневозрастного человека: все были уродливыми стариками, как один, невысокого роста и со странными тюрбанами на головах!       — Сен-Тоуд скоро бьет! — я вновь услышал каркающую речь от прежде немых порождений дьявольских бездн.       То мне прокричал еще один старец на углу, перегораживая выход из города. И я, не зная себя от страха, развернулся, бросившись бежать к центру. Квартал за кварталом и переулок за переулком я мчался под присмотром Луны в забытом всеми граде проклятых. Призраки теперь тянули свои иссохшие руки ко мне, пытаясь ухватить за одеяния и закончить мой непрошеный визит.       — Когда пробьет Сен-Тоуд — ты пропал! — услышал я в последний раз человеческую речь, изданную невероятно хриплым и низким голосом, будто то протрубил сам орган.       Не в силах устоять, я бросился прочь, как вдруг передо мной разверзлась площадь, мощенная сильно выбивавшимся из здешней палитры цветов бирюзовым ониксом. Маленькие детальки, казалось, вырисовывали свои тайные послания в исполинской мозаике, идя наперерез задумкам безымянных мастеров. Но самое ужасное, что поразило меня больше всего, — в центре её стоял невиданных размеров храм, чей купол я увидел, будучи умирающим на песках. То здание было поистине огромно. Все было испещрено маленькими окошками и отверстиями, правда, в большинстве своем заколоченными темными досками. Ее стены без единого витражного окна, что совсем не свойственно подобного рода храмам, покрывали бесконечные, вырезанные сюжеты, подобные которым я уже видел в окнах домов. Одна единственная башня, казалось, дотрагивавшаяся до Луны, вздымалась над входом, и с её верхушки на меня взирала омерзительная статуя жабы, исполненная столь искусно, что я видел, как та переваливалась с одной лапы на другую жирную лапу. Однако и кроме статуи, не увиденной мною ранее, мой взгляд привлек немыслимых размеров колокол, достигавший в ширине целых тридцати футов, и чей язычок превосходил, казалось, по высоте даже меня. Сама же площадь пустовала: на ней не было ни единого призрака, несмотря на то, что в освещенных лунным светом переулках их толпились целые мириады.       Я замер, не зная, какие действия мне предпринять, как вдруг случилось то, что заставило меня потерять рассудок и провалится в пучины богомерзких исчадий и глубинного забытия. Колокол дал свой голос: он пробил двенадцать раз, разнося свой зов на весь мир. Произошло то, от чего меня предостерегли призраки. Сен-Тоуд, святая жаба, тот город и его истинные обитатели, насылавшие проклятье на тех, кто пришел на их исконное место. Люди поклонялись Им, ибо знали, что Их рок ужасен. Не призраки и не люди, но ужасные жабоподобные отродья адских недр! Как стих последний звон, сама земля задрожала, и из темных подвалов, распахивая рассохшиеся двери, неуклюже и вприпрыжку выбегали даже не сотни, а тысячи этих созданий. Нет, даже Эдгар Аллан По в своих чудовищных произведениях не осмеливался писать про подобное! Их склизкие тела заполонили всю площадь и Те кружились и вертелись в своем проклятом танце. И распахнулись настежь двери храма, и ещё больше Их, истинных властелинов пустыни, ковыляя, выбежало на площадь. Они, собравшись вместе, разбрелись по ней всей и, взяв в свои перепончатые лапы соседей, начали ужасный хоровод, подобный тому, что я видел на витражных окнах. И, о боже, если бы они остались немыми, я сейчас не рассказывал бы это демонам пустыни, единственным моим слушателем. Но ведь они мерзко кричали скрипящими голосами, невиданным мне образом выпячивая согласные и глотая гласные:       "Тсагло! Тсагло!"       Я более не мог созерцать то запретное видение, к которому меня привели пески и солнце, и слышать богохульные крики тех тварей! Будь проклят тот город с его обитателями — бестелесными призраками и жабоподобными отродьями! После этого я потерял сознание.       Очнулся я лежащим на горячем песке. Солнце медленно поднималось из-за горизонта, смеясь надо мной, а дюны вновь зашептали сиплыми голосами странные сказания. Вокруг ничего не было: ни темного города, ни проклятой церкви, лишь бескрайняя пустыня стелилась до самого горизонта. И теперь я здесь лежу и молю солнце, великого обманщика, побыстрее встать и закончить мою жизнь, ибо из подножья дюны, куда я не осмелюсь более посмотреть, идет ужасный хриплый голос, кричащий: "Тсагло! Тсагло!"