3:7

      Я делаю шаг вперёд. Я слышу своё имя со всех сторон. Они не прекращают звать меня, словно я с первого раза не понял. Мои ноги немного дрожат, но я стараюсь смотреть вперёд, внутри каждая частичка моей души трясётся от страха.       Это должен быть мой последний год. Видимо, я не настолько везучий, как думал.       — А вот и Ким Минджэ! Первый трибут от дистрикта три на 74-х Голодных Играх! — громко говорит женщина-сопроводитель, ответственная за наш дистрикт. Кажется, её зовут Джесси, но я не уверен. Я поднимаюсь по ступенькам к ней, а она зачем-то подаёт мне руку. Я становлюсь рядом и только сейчас осмеливаюсь посмотреть на огромные экраны, развешанные на площади. На каждом из них моё лицо. Я сам не могу понять, какие эмоции можно на нём прочесть.       Я пытаюсь найти в толпе маму, но всё тщетно. Наверное, она начала протестовать, поэтому её увели подальше отсюда. Я могу её понять. Она не хочет меня терять. Надеюсь, что миротворцы никак её не ранили.       Следом выбирают девушку. Её зовут Вон Ханыль, но я её не знаю. На вид ей лет шестнадцать. Не приходилось видеться. Пока она идёт к сцене, я вижу по экранам, что она плачет, а руки её немного дрожат. Она боится. Это плохо. Она быстро станет мишенью для профи. Я не удивлюсь, если её убьют одной из первых; надеюсь, это буду не я.       Я вообще не хочу убивать. Не то, чтобы я способен на это. Всю жизнь в третьем дистрикте я учился программировать, конструировать, изучать электричество, но не убивать. Никто и никогда не учил меня убивать, так что теперь я думаю, что меня тоже убьют одним из первых.       Это была бы ужасная потеря. Моя мама не пережила бы это. Она осталась бы одна, пытаясь смириться с моей смертью. Вероятно, она наложила бы на себя руки. Когда умер отец, я едва успел вытащить её из петли в заброшенном сарае в нашем дворе. Моя кончина ударит по ней — видимо, мне нужно постараться выжить. Возможно ли научиться убивать за неделю? Придётся проверить.       Когда меня ведут прощаться с мамой, она падает в мои объятия, рыдая. Я не совсем понимаю, что она говорит, но времени мало, поэтому я беру её лицо в руки.       — Мама! Мама, послушай меня, — я стараюсь говорить громко, чтобы она хоть немного пришла в себя. — Я накопил денег. Они в подушке в моей комнате, найди их. Там же лежат тессеры. Тебе хватит на первое время. Не смей страдать, поняла? — она кивает, но я вижу боль в ей глазах. Она уже начинает скорбеть и оплакивать меня. — Найдешь на заводе по изготовлению телевизоров человека по имени Джихён, он поможет тебе.       — Да-да, хорошо, — она отвечает, цепляясь за мои руки. — Выживи, Минджэ, пожалуйста, выживи, — она почти умоляет, словно это так легко — выйти живым из арены Голодных игр.       — Мама, — я вздыхаю. — Я постараюсь, — наклоняюсь, чтобы поцеловать её в лоб. — Я постараюсь вернуться, — обещаю. — Но ты тоже живи, хорошо? Позаботься о себе, пока меня не будет, прошу, мама.       Она снова кивает и крепко обнимает меня, но не успеваю я насладиться теплом материнских объятий, как меня уводят из комнаты и сразу на поезд в Капитолий. Они тащат меня, будто я мешок картошки, а не человек. Мне хочется кричать, брыкаться, вырываться, но пока не время, чтобы показывать хоть каплю своей слабости. Весь Панем, вероятно, у экранов телевизоров, которые делали в нашем дистрикте. Возможно, некоторые из них вышли и из-под моей руки.       Когда меня садят в вагон, там уже сидит эта девчонка Ханыль. Она смотрит в пол, а её руки скреплены в замок. Я не вижу её лица, но судя по трясущимся плечам, она беззвучно плачет. Мне хочется что-то сказать, поддержать её, но я, честно говоря, не понимаю, что. Как можно поддержать человека, который едет на смерть? Сказать, что всё будет хорошо, что она обязательно справится?       Я не хочу ей лгать. С высокой вероятностью, мы оба умрём, но я попытаюсь выжить, хотя бы для мамы. Она не заслуживает ещё одной потери.       Поэтому я молчу, грустно усмехаясь и переводя взгляд на окно, где собираются люди, провожающие нас. Они отправляют своих трибутов на верную смерть. На их лицах только разочарование и скорбь. Они не ожидают, что мы вернёмся. Я поднимаю руку помахать им, но в эту же секунду поезд трогается.       Капитолий прямо по курсу.       Я откидываюсь назад, а мои глаза прикрываются. Прокручиваю в голове прошедшие события. Вспоминаю глаза мамы и мне становится её жалко. С момента смерти отца прошло больше трёх лет, но я чувствую, что она ещё не оправилась. Моя смерть убьёт её.       Мне хочется сказать всему миру, что я не хочу умирать, что хочу ещё дышать и чувствовать жизнь. Но меня никто не послушает. Я сглатываю, осознавая, что у Капитолия есть синоним.       Смерть.       Если бы не тысячи разновидностей парфюмов, о которых мне даётся только слышать, то Капитолий пах бы кровью.       Кровью сотней трибутов. Их слезами и потом. Капитолий пах бы гнилью. Думаю, меня бы стошнило от этого запаха, но есть вероятность, что меня стошнит и от смеси их парфюмов.       Дверь вагона открывается, отрывая меня от мыслей. Я знаю, кто это.       Ким Хонджун. Победитель 63-х Голодных игр. Он переждал практически всё время игр, спрятавшись в пещере, и перепрограммировал камеры в ней с помощью дронов от спонсоров так, чтобы они транслировали только одну картинку. В конце он остался один с несколькими трибутами во время пира на Роге Изобилия. Удивительно, каким образом ему удалось выжить с одним топором.       — Ну что вы? — спрашивает он немного с весельем в голосе и плюхается на моё сиденье, рассматривая нас двоих. От него немного несёт перегаром, а волосы спутаны. — Выглядите так себе, — делает он вывод, когда Джесси заходит внутрь и на своих высоких каблуках — я уверен, они в длину с мою кисть, — проходит к противоположному сиденью, усаживаясь рядом с Ханыль, которая только сейчас поднимает голову, и я вижу её красные от слёз глаза. Лучше бы она дальше смотрела в пол. Теперь я чувствую к ней жалость.       Джесси на её фоне выглядит, как королева, в своём красном, сверкающем платье, словно первый дистрикт только для неё собирал эти камни, в которых можно увидеть отражение. Её волосы цвета солнца собраны в сложную причёску, а глаза украшены узорами. Она выглядит немного комично. Я никогда не пойму такую моду Капитолия. Ханыль же одета в обыкновенное серое платье, а волосы заплетены в две косы. Так ходит почти вся женская половина третьего дистрикта. Они предпочитают удобство. Или оправдываются так, чтобы не говорить, что денег на другую одежду не хватает.       Удивительно, что мой дистрикт, находящийся очень близко к Капитолию и занимающийся производством электроники для всей страны, является одним из бедных дистриктов. Конечно, у нас есть богатые люди, которые пользуются всеми прелестями жизни, но большинство выживают на тессерах. Несмотря на то, что я собираю телевизоры, в моём доме стоит техника из остатков электроники, которую я находил на свалках и заводах.       — Ладно, ребятки, — снова говорит Хонджун, хлопая в ладоши. Какого чёрта он вообще такой жизнерадостный? Может мне тоже стоит начать пить, чтобы не замечать всей паршивости ситуации? — Скорее всего, вы оба умрёте, но вот вам мой совет: перед смертью насладитесь всеми прелестями Капитолия.       Я собираюсь ответить ему, но Ханыль меня опережает. Всё-таки импульсивности ей не занимать.       — Да как вы можете говорить такое?! — она восклицает слишком громко, Джесси немного шугается. — Вы же должны нам помочь выжить!       Хонджун пожимает плечами, глядя прямо ей в глаза. Он выглядит расслабленным, пока Ханыль тяжело дышит, чтобы снова не разрыдаться.       — С такими эмоциями, как у тебя, ты умрёшь первая, — он спокойно отвечает ей, потянувшись к вину за столом. — Успокойся, девочка, — он делает глоток, а я не отрываю от него взгляда.       — Хонджун! — в этот раз встревает Джесси. — Будь добрее. Дети боятся, — она берёт в руки ладони Ханыль, пытаясь её немного успокоить. — Ты сам знаешь, как им тяжело, — её голос вправду заботливый.       Я отворачиваюсь к окну, уже не слушая, о чём они говорят, потому что, признаться, мне плевать. Я не хочу слышать ни крики и слёзы Ханыль, ни бесполезные советы Хонджуна, ни слишком высокий тон Джесси. Мне впервые в жизни хочется тишины, остаться со своими мыслями один на один и аккуратно разложить их по полочкам. Мне бы это помогло. Я бы, может, расслабился.       Вид заводов за окном быстро сменяется лесами. Я задумываюсь о других трибутах. Первый, второй и четвёртый дистрикты, наверняка, отправляют профи, но вот остальные действительно интересны. Нет смысла изучать профессиональных убийц, потому что их умения не меняются из года в год, но вот другие трибуты — колесо Фортуны. Могут быть, как и слишком слабые участники, по типу Ханыль, так и многообещающие, владеющие топорами и луком. Мне стоит узнать о них.       Я бросаю компанию в ресторанном вагоне и ухожу туда, где есть телевизор. Я слышу, как Джесси зовёт меня обратно, но не обращаю внимания, закрывая за собой дверь. Пусть хоть сгрызут друг друга. Мне дела нет.       Трансляция идёт по всему Панему, поэтому я успеваю на дистрикты, начиная с шестого. От шестого идёт девушка по имени Хан Джули. Она приблизительного моего возраста, и по её лицу я не могу прочитать ни одну эмоцию. Она не смотрит в камеру, предпочитая не отрывать глаз от толпы перед ней. Выглядит довольно опасной, учитывая её твёрдую позицию и смелый взгляд на людей. Интересно, она боится умереть? Я знаю, что всё это просто песок в глаза, чтобы не казаться слишком слабой. Готов поспорить, что её сердце стучит в груди, как дикая птица в клетке. Затем объявляют парня, Чон Юджун, немного испуган, но старается держаться. Вероятно, он младше меня. Они берутся за руки, когда встают рядом, и это вызывает гул толпы.       Хороший ход. Они поддерживают друг друга. Я с Ханыль, скорее всего, выглядел враждебно. Если бы она не плакала, она бы не вызвала у меня раздражения, поэтому, возможно, мы бы тоже прокрутили какой-нибудь похожий ход.       Трансляция переключается на седьмой дистрикт, и моё сердце пропускает удар. На фоне толпы здесь сосновые леса, хранящие в себе слишком много тайн, одна из которых навсегда останется со мной.       Жатва начинается, и их женщина-сопроводитель слишком долго произносит свою заученную речь. Она выглядит хуже, чем Джесси. Её губы тошнотворно фиолетового цвета, а волосы слишком зелёные — они бы слились с лесом, если бы она стояла с другой стороны. Её платье обклеено перьями разных цветов. Мне кажется это ужасным. Камера, наконец, переводится на толпу, где многие скучающе стоят, смотря на неё. Я немного улыбаюсь, видя, как люди в открытую не обращают внимания на её слова.       Я не замечаю, как приближаюсь к экрану, когда женщина опускает руку в стеклянный шар с именами будущих трибутов. Лишь бы не он. Только не он.       Более чем на двадцати из них выведено красивым почерком его имя. Я надеюсь, что ему повезёт.       — Итак, — женщина откашливается, намеренно затягивая время. — Первый трибут от дистрикта семь… — она раскрывает небольшой клочок бумаги и поднимает глаза на камеру.       — Пожалуйста, только не он, — шепчу я, прикусив губу. Моё сердце бьётся слишком быстро. Я не думаю, что переживал так на собственной Жатве.       — Пак Хантер! — объявляет женщина, и я замираю. Я делаю глубокий вдох, когда камера переводится на парня, который выглядит слишком спокойным в окружающей обстановке. Толпа вокруг него расходится, открывая ему путь к сцене.       Он суёт руки в карманы прежде, чем сделать шаг, и немного вальяжно направляется вперёд. Чёрт, почему ты такой спокойный? Я вижу его глаза, когда он становится возле сопроводительницы. Они такие же, как я помню. Мне кажется, Хантер знает, что я смотрю на него сейчас, поэтому уголок его губ тянется наверх. Жители Капитолия, вероятно, пищат от этого действия, но я знаю, что означает эта улыбка.       Он всегда улыбается так, когда мы прощаемся. Каждый раз он смотрит на меня, обещая вернуться, и улыбается, стараясь скрыть, что ему тоже больно.       Если мне не везёт, то не везёт по-крупному. Если ехать на Голодные игры в свой последний год, то и участвовать вместе с единственным человеком, которого я когда-либо романически любил. Надеюсь, нам не придётся убивать друг друга.       Я не смотрю другие дистрикты, хоть это и было моей целью изначально. Мои мысли забиты Хантером. Он знает, что я тоже еду? Он видел меня на Жатве? Что он думает об этом? Он боится? Он разочарован?       Я сам не уверен в том, что думаю об этом.       Перед глазами стоит его лицо с этой глупой улыбкой, и я тяжело вздыхаю, откидываясь на спинку сиденья. Не понимаю, что чувствовать. Я обещал маме постараться вернуться, но сейчас, когда я знаю, что Хантер участвует, я не уверен, что не позволю ему убить себя. Умереть от руки любимого человека — клише в каком-нибудь историческом романе.       Всё было бы намного легче, если бы он остался жить в третьем дистрикте и не сбежал бы вместе с семьёй в седьмой. Лес между нами стал нашим единственным пристанищем. Когда я убегал туда по ночам провести немного времени с Хантером, я даже не боялся, что когда-нибудь буду пойман миротворцами, а затем казнён.       Лес огромен, но мы научились бегать со всей силы, чтобы встретиться у самого короткого участка и провести хотя бы полчаса вдвоём.       Хантер хорош во всём. Он выживет. Он прекрасно управляет топорами и умеет стрелять из лука, чего не скажешь обо мне. Умереть от руки Хантера было бы… странно, но я как будто готов к этому. Я слабохарактерный, чтобы убить его. Я не смогу, даже если буду жаждать этого.       — Чего сидишь здесь один? — я даже не замечаю, когда Хонджун входит в мой вагон. В руке у него бутылка вина. — Твоя эта партнёрша слишком истерична.       А-то я ещё не понял.       — Ну, вы бы не доводили её, она бы не орала, — пожимаю плечами я, даже не смотря на него.       — Я сказал правду. Едой Капитолия действительно надо насладиться перед смертью, — он протягивает мне бутылку вина. Я опускаю на неё взгляд, размышляя, но, в конечном итоге, беру её и делаю глоток. Горло немного обжигает, но не так плохо, как предполагал.       Мы молчим некоторое время, следя за сменой дистриктов на экране.       — Хочешь выжить? — внезапно спрашивает Хонджун, и я поворачиваюсь к нему. Глупый вопрос.       — Таков был план, — киваю я, только сейчас замечая синяки под глазами ментора.       — Ты должен всем понравиться. Спонсоры могут спасти твою жизнь. Ты должен всем нравиться.       — А Ханыль? — спрашиваю я, интересно, сказал ли ей так же Хонджун.       — Я сказал ей то же самое, но она слишком импульсивна. Не думаю, что из неё выйдет что-то путное, — он говорит так, словно ему не жалко её жизнь.       Мне тоже.       — Значит мне нужно будет развлечь Капитолий, чтобы они полюбили меня? Стать клоуном для них? — я не злюсь, просто забавно, что моя жизнь может зависеть от людей в вычурных костюмах с радугой на голове.       — Ты в любом случае клоун для них. Как и любой другой трибут. Вся эта арена — цирк, — говорит Хонджун, и сейчас я понимаю, что Голодные игры повлияли на него. Это видно в его потухшем взгляде и слышно в низком тоне голоса. — Они будут смотреть на вас, как на животных в клетках, поощряя убийство друг друга. Побеждает не только самый смелый, жестокий или сильный, побеждает тот, кто хорошо сыграл на публику, убедив в своей будущей победе.       — Как… — я сглатываю. — Как добиться этого?       — Не знаю, Минджэ, ты мне расскажи, в чём твоя сила, — хмыкает Хонджун, смотря на меня, немного сощурив глаза.       Мы начинаем обсуждать мои достоинства, но, как выясняется, у меня их нет. Я недостаточно харизматичен, недостаточно силён и недостаточно смешлив. Я просто никакой. Хонджун к концу разговора смотрит на меня то ли с сожалением, то ли с разочарованием. Он говорит мне быть собой в таком случае. Если я не могу притвориться кем-то, то, видимо, и не нужно. Это немного расстраивает, но Хонджун заверяет меня, что это не самое худшее, что может произойти.       Я склонен верить ему.

***

      Парад трибутов всегда один из любимых частей жителей Капитолия. Они собираются вокруг площади и у больших экранов посмотреть на участников. Парад важен. Он является первым этапом завлекания спонсоров. Но я так и не придумал, что делать, чтобы понравиться им. Пока на моём лице рисуют узоры синей краской и одевают в свободный костюм, который представляет собой совокупность ткани и микросхем, я пытаюсь понять, какую тактику принять.       Я бросаю взгляд на Ханыль, которая сидит в соседнем кресле, подставляясь под кисти стилистов. Её платье неплохое. Оно так же является сборищем микросхем и ткани, но шлейф представляет собой провода. Интересная задумка, но унылое лицо Ханыль всё портит.       Я понимаю её чувства, но, если она продолжит быть такой угрюмой тучей, ей действительно не жить.       Я вздыхаю, поднимаясь с кресла. До выхода трибутов есть немного времени, поэтому я ухожу с нашего этажа, оставаясь в холле. Трибутов практически нет. Они все заняты подготовкой. Я вижу лишь девушку из девятого, спешащую к лифту, и парня из одиннадцатого, стоящего недалеко, но не обращающего на меня никакого внимания. Его зовут Хёну, если я правильно помню. Он выглядит немного переживающим, но это не очень заметно, если не стоять и не вглядываться, как это делаю я сейчас.       Я шагаю в укромный угол. Чувствую на себе взгляд, но не оборачиваюсь, продолжая идти прямо, чтобы спрятаться в одном из немноголюдных коридоров.       Когда меня хватают за руку и прижимают к стене, закрывая рот, я знаю, кто это. Моё сердце усиленно бьётся о грудную клетку, но не потому, что я боюсь, а потому, что узнаю прикосновения к своему телу. И узнаю взгляд, направленный прямо мне в глаза.       Непривычно встречаться с ним не среди сосен, а между холодными кирпичными стенами.       — Вот эта неудача, — шепчет Хантер, отпуская мой рот, но не делая шаг назад, чтобы я смог отодвинуться от стены.       Он выше меня, поэтому мне приходится задирать голову. Я не знаю, что сказать, потому что его глаза захватывают меня. Они смотрят на меня с такой нежностью, что я не уверен, что существую в этот момент.       В последний раз мы виделись два месяца назад. У нас договорённость: в первую субботу каждого второго месяца встречаться в лесу. На следующей неделе мы должны были воссоедениться, если бы не жеребьёвка Голодных игр.       — Я соскучился, — внезапно признаётся Хантер, и я недоумённо несколько раз моргаю, приходя в себя.       — Я тоже, — отвечаю немногим позже. — Не думал, что следующая наша встреча будет здесь. Даже птицы не поют, — пытаюсь шутить, но знаю, что моя улыбка расстроенная.       — Я видел, как тебя выбрали, — рука Хантера уже не держит моё запястье, а пробирается вверх, мягко хватая меня за плечо. — Я бы пошёл добровольцем, если бы не вытянули моё имя.       — Зачем? — искренне интересуюсь я, немного наклоняя голову, чтобы крупная ладонь Хантера легла мне на шею.       — Чтобы увидеть тебя в последний раз, — он мягко оглаживает мою шею, зарываясь пальцами в волосы, которые стилисты старались красиво уложить.       — Ты был так не уверен в моём выживании? — я спрашиваю, но без злобы. Я и сам знаю, что не являюсь претендентом на победу.       — Шансов выжить мало, — говорит Хантер, рассматривая моё лицо.       Его визажисты хорошо постарались. На его висках ненастоящие татуировки веток деревьев, а ресницы зелёного цвета. Костюм, как всегда, представлет собой имитацию дерева, но в этом году его украшают множество камней, наверное, не очень дорогих.       — Мы оба знаем, — продолжает он. — Но я не против умереть от твоей руки, — Хантер произносит это слишком искренне. Мне хочется его ударить за такие слова. Мне хочется накричать на него, сказать, что мы оба выживем, но я понимаю, что это невозможно. Как бы сильно мне не хотелось верить в счастливый конец, я понимаю, что, как минимум, один из нас закончит игры мёртвым.       Он такой чистый в своих убеждениях и взглядах, что я расплакался бы, если бы мне не было жалко работу стилистов.       — Моя рука никогда не поднимется, чтобы убить тебя, — отвечаю я тихо. В коридоре никого нет, но я всё равно боюсь, что нас услышат. — Я бы никогда не сделал тебе больно, — добавляю, и моя ладонь поднимается, чтобы осторожно провести кончиками пальцев по щеке Хантера.       Он тёплый, я чувствую это.       Мы впервые встретились, когда нам было по восемь лет. Я удивлялся доброте Хантера, не понимая, почему он всегда отдавал мне конфету, которую родители приносили ему раз в неделю, или кусочек свежего хлеба, когда моя семья совсем голодала. Мне было восемь, когда я впервые почувствовал бескорыстную доброту.       Мы были друзьями. Я боялся потерять его, как друга, до того момента, когда он не пришёл ко мне в дом и не сказал, что уходит. Мне было двенадцать, когда он уехал. Это слишком мало, чтобы что-то чувствовать, но в этот момент я понял, что моё сердце ускоренно билось рядом с ним не от того, что он был добрым, а от того, что я любил его слишком сильно. Я просил его не уезжать, но понимал, что это был не совсем его выбор.       Я хотел ненавидеть его за то, что он подарил мне прощальные объятия, потому что мне захотелось чувствовать его руки снова и снова. Но он ушёл, закрыв за собой дверь.       Я хочу ненавидеть его сейчас за то, что мы стоим рядом. Хочу ненавидеть, чтобы не сожалеть непомерно сильно, чтобы смириться с ситуацией. Но у меня не получается. Я не могу ненавидеть его даже на каплю.       Пак Хантер полностью состоит из моей любви. А я состою из жалкой слабости перед ним.       Мы молчим. Я не знаю, что у Хантера в голове, но в моей лишь жажда поцеловать его. Почувствовать вкус его губ в последний раз. Ощутить тепло его рук. Побыть рядом с ним ещё немного прежде, чем судьба разведёт нас по разные стороны и начнёт убивать.       Я не знаю, кто из нас тянется первым, скорее всего, мы оба. Хантер целует меня, притягивая к себе за затылок, а я отвечаю, пытаясь насладиться им напоследок. Его губы мягкие, какими я их помню.       Мне нравится, как он меня целует. Всегда нравилось. Это как пробежать сотни миль через лес и наткнуться на источник воды; как голодать полгода, а затем получить кусок свежего хлеба.       Хантер для меня второе дыхание, чистый воздух, холодная вода.       Хантер для меня почти всё.       Кроме спасения. Теперь нет.       Теперь он, возможно, моя погибель.       Я отрываюсь от него, облизывая губы. Я вижу в его глазах звёзды и луну, я вижу столько безграничной любви, что мне физически становится плохо. Возле него я бессильный, чрезмерно беспомощный. Мне кажется, что его не существует, и он — всего лишь плод моей фантазии. Моя фантазия способна создать что-то настолько совершенное?       — Минджэ, — произносит он через мгновение, поправляя мою чёлку. Я слышу в его голосе отчаяние. — Я буду рад, если ты выживешь.       — Это будет означать, что ты умрёшь, — он прижимается к моему лбу своим, закрывая глаза, и на секунду я думаю, не болит ли у него спина от этого действия.       — Я могу умереть, если это даст тебе жизнь, — признаётся он.       И мне это не нравится. Мне не нравится, с какой жалостью он говорит и как жертвует собой.       — Нет, Хантер, — я беру его лицо в руки, чтобы он смотрел прямо мне в глаза. — Ты должен бороться. Я, вероятно, умру очень быстро, но это…       — Не говори так, — он перебивает меня, но я не смею злиться.       — Послушай меня, — вздыхаю я. — Это правда. Я могу умереть очень быстро, но ты не должен будешь опустить руки из-за этого, ладно? Борись до конца, Хантер, пожалуйста, — звучит ли мой голос умоляющим? Сейчас это меня не особо волнует.       — Но как я смогу? — он выглядит сломленным. Моё сердце болит.       — Ради меня? — предлагаю я. — Ради меня, пожалуйста. Если я умру, победи ради меня, — мои руки аккуратно гладят его по щекам, чтобы не испортить макияж.       Он, наконец, кивает, и я его отпускаю.       Мне тяжело, но уже время уходить. Если нас поймают, это плохо кончится.       Я иду первым, но не успеваю я сделать и шаг, как Хантер хватает меня и быстро целует. Я не сопротивляюсь.       Я бы остался в его руках навсегда.       Парад трибутов открывает первый дистрикт. Они в драгоценных камнях. Ничего не меняется сквозь года.       Я стою в колеснице рядом с Ханыль, которая вцепилась руками в платье, ожидая своей очереди.       — Расслабься, — шепчу ей, а она лишь бросает на меня незаинтересованный взгляд. Я решаю больше не пытаться.       Мы выезжаем третьими, и, как только попадаем на площадь, нас ослепляет слишком яркий свет. Я быстро к нему привыкаю, различая кучу людей на трибунах. Они похожи на цветочное поле: все разных оттенков и мастей.       Они кричат, поддерживают, машут руками.       Я чувствую в себе смелость, вспоминая слова Хонджуна, поэтому улыбаюсь им, поднимая руку, чтобы помахать. В какой-то момент я уже не контролирую свои действия, посылая им воздушные поцелуи, от чего толпа взрывается.       Они кидают в нас букетами. Даже Ханыль расслабляется.       Мы делаем ещё несколько кругов вокруг площади и становимся в ряд на колеснице. Когда трибуты всех дистриктов выстраиваются полукругом, я ищу глазами Хантера, который уже смотрит на меня.       На его лице непринуждённая улыбка.       Я улыбаюсь ему в ответ.       Почему-то мы не отрываем друг от друга взглядов. Я не слушаю речь президента и распорядителя игр. Я не смотрю на толпу.       Я сосредоточен на Хантере, как и он на мне. Интересно, камеры видят это? Замечают нас? Если нам всё-таки не удастся скрыть, что будет?       Судя по всему, мы с Хантером и так не сильно скрываемся. Что, если разыграть карту влюблённых из разных дистриктов?       В моей голове так много вопросов, но отвлекает меня от них Хонджун, когда мы возвращаемся на свой этаж.       — Неплохо сыграно, — говорит он, хлопая меня по плечу. — Думаю, ты им понравился.       Я просто киваю, проходя внутрь комнаты.       — Даже наша Ханыль улыбнулась, — немного по-издевательски смеётся Хонджун, а Ханыль бросает на него испепеляющий взгляд.       Если бы она могла убивать глазами, она точно победила бы.       — Вы молодцы, — решает подбодрить нас Джесси. Сегодня она одета в ярко синее платье, а на голове у неё шляпа с перьями павлина. — Прекрасно справились. Люди вам аплодировали! — она выглядит искренне счастливой.       — Спасибо, Джесси, — отвечаю я, чтобы не расстраивать женщину. Она обнимает Ханыль, а я ухожу к себе в комнату, не дождавшись ужина.       Мне кажется, они думают, что я нелюдим. Я бы так думал. За всё время Ханыль говорила со мной один или два раза, и это был диалог из пары фраз. Мне стоит с ней подружиться? Мне нужны союзники, но насколько хороший она? Странно, если я не буду контактировать на арене с человеком из своего дистрикта.       Я не успеваю лечь в кровать, как дверь открывается и на пороге стоит Ханыль, всё ещё одетая в платье с парада.       — Что-то случилось? — спрашиваю я, рассматривая её. Она выглядит спокойной, и это странно для неё. Я привык видеть её встревоженной и испуганной.       Она отрицательно качает головой. Я молчу, жду, пока она что-нибудь скажет. Не просто же так пришла.       — Я хотела с тобой поговорить, — робко произносит она, делая шаг внутрь. — Можно?       Я киваю, садясь на кровать и указывая на место рядом. Ханыль быстро приближается. И когда она оказывается рядом, я вижу, что она немного нервничает. Она меня боится? Я последний, кого нужно бояться.       — О чём ты хотела поговорить? — задаю я вопрос, откидываясь на руки назад, пытаясь принять непринуждённый вид, чтобы она расслабилась и сказала, чего хочет.       Она молчит несколько секунд, перебирая пальцами, а затем делает звучный вдох, начиная говорить.       — Тебе страшно, Минджэ? — странный вопрос, разве это и так непонятно?       — Да, — признаюсь я, немного поджимая губы.       — Почему тогда… я не вижу этого? — она поворачивается, глядя на меня, и я замечаю, что её глаза слишком большие и слишком выразительные. Они действительно очень красивые, и я случайно зависаю на них.       — Я просто, — начинаю, прочистив горло, на самом деле, не находя нужных слов. — Не знаю. Мне очень страшно. Моё сердце так сильно всегда стучится, что я боюсь, что оно выпрыгнет из меня, — это чистая правда, и я задумываюсь, не сыграют ли эти слова против меня в дальнейшем. С каких пор я начал видеть угрозу во всём?       — Я очень боюсь, Минджэ, — говорит Ханыль, смыкая. — Это так… Хонджун вообще не помогает. Он почему-то уверен, что я умру первой. Я тоже так думаю, честно говоря.       — Почему? — искренне спрашиваю я.       — Ну, я ничего особо не умею, — она пожимает плечами. — Отец пытался научить меня пользоваться луком и стрелами, но у меня не получается прям очень хорошо, средненько. Так что, если у тебя будет возможность, убей меня, Минджэ.       Она легко говорит, и меня это немного пугает.       — Не думаю, что я смогу тебя убить. Я сам не планирую долго продержаться.       — Если бы я могла поставить, я бы поставила на тебя, — зачем-то говорит Ханыль, и это не может не удивлять.       Я улыбаюсь, но думаю, что выгляжу слишком грустно.       — Спасибо за веру в меня.       — Если мы встретимся на арене, — она замолкает на время, — не спасай меня. Я разрешаю тебе пожертвовать моей жизнью.       Я хочу сказать, чтобы она не была так пессимистично настроена, но понимаю, что, может быть, она права. В любом случае, то, что говорим мы сейчас, не имеет никакого значения. На арене всё поменяется, и все обещания пойдут крахом.       — Правда, Минджэ. Я думала об этом.       — Но ты постараешься? Постарайся выжить. Мы все должны.       Она опечаленно смеётся, и мне хочется её обнять.       — Хорошо, — соглашается она. — Постараюсь.       Каким-то образом наш разговор перетекает в обсуждение наших жизней в дистритке, и мы болтаем очень долго, мои веки начинают смыкаться. Она прощается и покидает мою комнату.       Завтра начинаются тренировки.       Хонджун говорит, что лучше не показывать весь свой потенциал, чтобы не стать лёгкой мишенью, но что делать, если во мне никакого потенциала? Я не задаю ему этот вопрос.       Я мог бы метать ножи. Раньше неплохо получалось, но насколько этот навык хорош, чтобы обеспечить мне выживание? Вероятно, мне и на индивидуальной аттестации поставят не больше пяти баллов, тогда я и попрощаюсь со всеми спонсорами.       Интересно, что ещё умеет делать Ханыль? Думаю, она так же хороша в конструировании и электронике, как я, но что насчёт её физических данных? Выглядит она довольно хлипкой, хоть и стреляет из лука.       Надо будет понаблюдать за трибутами. Вдруг у меня правда получится найти себе союзников. «Союзников» звучит иронично в нашей ситуации, по сути, мы все остаёмся противниками, несмотря на временные коалиции. Конечно, это не так плохо: иногда они спасают жизнь, но немного удручает тот факт, что эти люди способны изучить стиль борьбы или защиты, воспользовавшись в своих интересах. Мы доверяем друг другу жизнь, собственноручно опуская щит и кладя нож в чужие ладони.       Мне стоит поменьше думать о сторонах монеты, если я хочу положиться на своих врагов.       Помещения для тренировок расположены под зданием, поэтому, когда я делаю шаг внутрь, я сразу ощущаю холод, пробегающий по моей коже. Зал поделен на секции с множеством оружия и полос с препятствиями. Когда собираются все трибуты, нас инструктирует высокая женщина с волосами не типичными для Капитолия — обычного чёрного цвета. Её зовут Хваса. Она рассказывает, что всего четыре обязательные общие тренировки, а в остальное время мы можем использовать зал, как хотим. В каждой секции свой инструктор. Где-то обучают борьбе и спаррингу, а где-то навыкам выживания в дикой природе.       Пока мы стоим все рядом, мой взгляд пробегается по трибутам, и я задерживаюсь на Хантере. Он выглядит сосредоточенным. Наверное, пытается понять, с чего начать. Мне хочется с ним поговорить, но я не уверен, что это не будет отвлекать нас от цели, для которой мы все здесь собрались. Хотя, если быть откровенным, я уже отвлекаюсь, рассматривая его и не слушая Хвасу.       Мы все одеты в одинаковую форму с номерами дистриктов, и меня завораживает факт того, что на Хантере она сморится замечательно. Она практически на всех сморится замечательно, кроме, возможно, меня.       Когда Хваса заканчивает свою речь, все трибуты расходятся по секциям. И я замечаю, как профи направляются к оружию, чтобы продемонстрировать нам всем, кто здесь на самом деле победитель. Парни собрались отдельно от девушек и смеются в компании. Я пытаюсь вспомнить их имена. Хам Джиншик — первый дистрикт, Пак Сэын — второй и Чхве Сумин — четвёртый. Они наверняка уже собрались в союзники. У меня не ни грамма сомнения.       Я отвожу от них взгляд и рассматриваю секции, пытаясь решить, куда иди. Ханыль стоит возле меня, потому что мы решили держаться вместе.       — Что будем делать? — спрашивает она, заглядывая на стрелы с луком. Думаю, она хочет вспомнить свой навык, но пока не решается.       — Может научиться делать ловушки? — предлагаю я, замечая парня из дистрикта двенадцать. Он единственный был в той секции. Что ж, может быть, этой мой союзник номер один.       Ханыль кивает, и мы направляемся к нему. Он выглядит младше нас обоих. Но я вижу, с каким мастерством он делает ловушки, вероятно, не впервые в жизни. Инструктор, замечая нас, немного улыбается, предлагая войти внутрь. Сюда не так часто заглядывают. Он начинает с самого лёгкого, объясняя нам, как завязать петлю, способную ухватить ногу соперника и повесить его на дереве. На удивление, мы с Ханыль осваиваем это очень быстро. Инструктор уходит, чтобы мы попрактиковались самостоятельно, и я обращаюсь к парню, который сторонится нас.       — Привет, — здороваюсь я, пытаясь выглядеть дружелюбным. — Я Ким Минджэ, дистрикт три, — решаю представиться, понимая, как опасливо на нас смотрит парень.       — Вон Ханыль, — улыбается Ханыль, даже протягивая ему руку. Теперь я понимаю, в чём её сила — обаяние. Она точно выглядит намного дружелюбнее меня. Особенно с этой милой улыбкой и своими большими добрыми глазами.       — Ли Йечан, — тихо отвечает парень, пожимая её руку. — Дистрикт двенадцать.       — Ты очень круто делаешь ловушки, — говорю я, возле него уже несколько готовых и сложных на вид изделий.       — Ох, спасибо, — он немного расслабляется, — в моём дистрикте, чтобы выжить, нужно уметь их делать.       — Ты можешь, — мягко начинает Ханыль, — научить нас тоже какой-нибудь одной? Это кажется очень полезным навыком, — добавляет она.       Йечан кивает нам, начиная поэтапно рассказывать механизм ловушки. Сначала мне тяжело даётся плетение, но спустя несколько попыток начинает получаться. У Ханыль дела идут получше.       Так и проходят ещё три дня тренировок. Мы ходим от секции к секции, изучая разные полезные навыки. Мы оба стараемся держаться подальше от лука со стрелами и ножей, чтобы сильно не светиться, но всё равно не уверены, что что-то получится на индивидуальной аттестации.       Иногда я замечаю Хантера в секциях. Я ещё не видел, чтобы он брал в руки топор или ножи, видимо, тоже пытается не светить своими козырями. Мне хочется подойти к нему поговорить, но я почему-то думаю, что разговор именно с ним будет слишком подозрительным, не считая такими разговоры с Йечаном или Хёну из одиннадцатого дистрикта.       Мой мозг думает чересчур усиленно, когда дело касается Хантера.       Но сам Хантер так не думает, когда подходит ко мне в последний день тренировок. Я в это время нахожусь в секции с копьями. Метать копья не так удобно, как ножи, но получается неплохо. Ханыль в это время пробует себя в знаниях ядовитых растений.       — Тренируешься? — он подходит незаметно со спины, от чего я немного вздрагиваю, оборачиваясь на него с копьём в руках.       — Чёрт, зачем так пугать? — я опускаю оружие, замечая, как недовольно на меня сморит инструктор, потому что драться с другими трибутами запрещено. Я поднимаю на него взгляд и вижу огоньки озорства в его глазах.       Он проходит мимо меня, берёт копьё с подставки и, долго не размышляя, метает его в цель, промахиваясь. Сначала я удивляюсь, а затем улыбаюсь, подходя к нему.       — С такими данными твоё место в тройке лучших, — отзываюсь, упирая своё копьё в пол. Я не решаюсь его метнуть, потому что не уверен, что получится лучше, чем у Хантера.       Хантер поворачивается ко мне, заглядывая в глаза, и мне снова приходится поднять голову. Это последний день, когда мы можем хотя бы постоять рядом. Сегодня после обеда начнутся индивидуальные аттестации, завра интервью, где нам придётся делать вид счастливых от того, что выпала честь участвовать в играх. Послезавтра мы уже все будем на арене, где нет места для чувств и любви.       — Я знаю, что это не время, — говорит Хантер очень тихо, так, чтобы мог слышать только я, но секция и так пустует. — Но я люблю тебя, хорошо?       — Ты не можешь говорить такое, когда вокруг нас столько людей с оружием, — шепчу я, не понимая, почему он решил признаться. Он прощается?       — Я могу сказать это, даже если на нас будут направлены сотни камер, — он слегка улыбается, и я знаю, что он говорит всерьёз. Он вполне способен на это. Я не знаю, что чувствовал бы в этот момент. Счастье? Страх? Трепет?       — Давай ты не будешь этого делать? — предлагаю и борюсь с собой, чтобы не поднять руку и не растрепать его волосы.       Он смеётся, и я боюсь оторвать от него взгляд, будто он растворится в воздухе, стоит мне отвлечься на секунду.       — Я постараюсь, но не обещаю, — момент ощущается слишком интимным для обстановки. На фоне я слышу звуки борьбы и голосов, но мы не заметны для окружающих, или мне это только кажется? — Я не могу стать твоим союзником.       — Я знаю, — киваю, пытаясь убедить его всем своим внешним видом, что меня это не обижает. — Я не хочу, чтобы ты им был. Вдруг, каким-то чудом, мы останемся вдвоём, и тогда придётся жертвовать, — это должно звучать, как шутка, но немного похоже на один из вариантов развития событий.       — Хочешь услышать, что я убил бы себя ради тебя?       — Нет, я не хочу слышать, как ты говоришь глупости. Не защищай меня, Хантер. Выживи и потом напиши моей маме, что я люблю её и хочу, чтобы она жила дальше, — говорю я, превращая разговор в драматичный.       Хантер молчит, рассматривая моё лицо. Его глаза сверкают в свете ламп секции. Он о чём-то думает. У него есть план. У Хантера всегда есть план. У меня нет способности продумывать всё до мельчайших деталей, как у него.       — Если ты меня поцелуешь, я ударю тебя, — произношу я, делая мелкий шаг назад, словно это остановило бы его.       — Думаю, никто не оценил бы это, — он сморит тоскующе; меня это раздражает. — Но, если мы встретимся на арене, я обязательно поцелую тебя. Нам будет нечего терять.       Мне тяжело. Я знаю, что наш конец близок. Он уходит, а я продолжаю смотреть ему вслед, пытаясь не разрыдаться посреди тренировочного зала. Мы оба не заслуживаем ничего подобного. Никто из трибутов не заслуживает этого, но моё сердце болит только за нас с Хантером. Влюбиться — один из великих пороков в нашем мире, потому что человек становится жертвенным, готовым пойти против собственной страны, которая не научила ничему, кроме страха. Влюбиться до участия в Голодных играх — это худшее наказание, которое только могла придумать судьба.       В моей голове сотни вопросов почему, как и зачем, но я никогда не найду на них ответы. Мне остаётся только смириться. Мне правда… жаль.       Чувствую руку на своём плече. Я и не заметил, как Ханыль подошла ко мне.       — Уходим на обед, — сообщает она, беря копьё из моих рук и кладя его на место. — Скоро будут вызывать на индивидуальные аттестации.       Я киваю и ухожу вместе с ней в столовую. Здесь обедают все двадцать четыре трибута. Мы с Ханыль садимся за стол с ребятами из двенадцатого дистрикта. Они, к счастью, больше не опасаются нас. Помимо Йечана, дистрикт представляет Шим Хэвон. Она милая девушка. Болтливая в таких враждебных стенах.       Мы не успеваем доесть, как вызывают парня из первого дистрикта. Нам с Ханыль ждать своей очереди недолго, а вот ко времени двенадцатых распорядители игр станут уставшими и не заинтересоваными ни в чём, что может отразиться на их оценках.       Трибуты из первого и второго дистрикта выходят из помещения самодовольными и уверенными в себе, снова стараясь нам показать, где чьё место.       Мы с двенадцатыми пытаемся угадать по сколько баллов они получат. Мне кажется, что они все заработают по девять-десять баллов, но Йечан уверен, что, как минимум, один из них получит восьмёрку или даже меньше.       Интересно, кто-нибудь получит максимальные двенадцать баллов?       Я разговариваю с Ханыль, когда слышу своё имя. Меня вызывают.       Я встаю своего места и следую за инструктором, который ведёт меня в тренировочный зал, словно я не прожил там последние четыре дня. По пути я случайно встречаюсь взглядом с Хантером, который кивает мне в знак поддержки. Когда я захожу внутрь, я вижу распорядителей на балконе надо мной, большая часть которых внимательно следит за мной. Некоторые едят и пьют за столом, но меня это не особо волнует.       Я делаю глубокий вдох и иду к стенду с ножами. Просто буду их метать. Получится плохо — отлично, не стану первой мишенью профи, получится хорошо — ну, тоже неплохо, будут спонсоры.       Я креплю держатели на оба бедра и на плечо, кладя в них ножи, а затем с помощью информационной панели, которую, скорее всего, придумал кто-то из нашего дистрикта, включаю голографические тени.       В зале раздаётся обратный отсчёт, начиная от десяти. Я делаю несколько шагов назад, становлюсь в стойку и беру по ножу в каждую ладонь. Чувствую их тяжесть в своих руках, и это даже немного приятно. Я случайно вспоминаю, как метал ножи в деревья в сосновом лесу, когда ждал Хантера, или, наоборот, соревновался с ним, кто собьёт больше шишек.       Мне нужно попасть в десять мишеней.       — Три, — жёсткий женский голос пускает мурашки по моей коже, и я сильнее сжимая рукояти. — Два, — на меня обращён взгляд каждого распорядителя. — Один, — и я вижу, как силуэты начинают образовываться.       Чтобы не дать им приблизиться, мне надо начать попадать в них сразу после создания. Первая тень бежит, и я пробно бросаю нож, попадая в центр живота, боковым зрением замечая, как ещё две направляются в мою сторону.       Я швыряю второй нож, доставая из ремней следующие, поочерёдно попадая в плечо и грудь двум другим теням. Я чувствую прилив адреналина, и мои движения становятся быстрее, когда я уничтожаю силуэт за силуэтом.       В ножнах ещё два ножа, я достаю их, метая два одновременно на удачу. Я не очень расстроюсь, если один из них и оба не попадут в цели, я хотя бы попытался.       Я словно замедленно наблюдаю, как ножи летят и попадают одному в голову, а другому в шею. Это я сделал? Не может быть. Я не мог их всех уничтожить. Наверное, я поставил слишком медленный режим на инфопанеле. Отдышавшись, я поднимаю взгляд на распорядителей, которые смотрят на меня немного с подозрением.       Я киваю им, а затем ухожу из зала.       Результаты вечером. Нужно отвлечься, но я возвращаюсь в столовую, провожая взглядом Ханыль, которая кивает мне на прощание. Она не говорила, что будет показывать. Скорее всего, стрельбу из лука.       — Ну, как дела? — спрашивает Йечан, в его взгляде наивное любопытство.       — Не так страшно, на самом деле, — отвечаю я. — Даже легче, чем на тренировках. Вокруг нет столько трибутов.       Йечан, кажется, немного успокаивается.       Я сижу словно на иголках. С одного бока сидит Ханыль, а с другого Хонджун, впервые заинтересованный. Джесси сидит возле Ханыль, держа её за руку и подбадривая.       — Уверена, у вас хорошие баллы. Вы же умнички. Я в вас верю, — её слова, как всегда, искренние. Хонджун хмыкает на это.       — Джесси, дай послушать, — говорит он, смотря на телевизор, в котором появляется Ким Сынмин, один из самых популярных ведущих Капитолия.       Его волосы рыжие, а вокруг глаз стразы, но даже так он не выглядит слишком вычурным, каким является весь Капитолий. Он начинает говорить приветственную речь, но вскоре приступает к баллам.       — Дистрикт один, — пробегается глазами по бумагам. — Шин Харам, девять баллов. Хам Джиншик, девять баллов.       Это неплохо. Это отличный результат. Судя по тому, что он показывал на тренировках, он очень сильный, несмотря на свою субтильную внешность.       — Дистрикт два, — Сынмин снова читает с листов. — Ли Даин, десять баллов. Пак Сэын, восемь баллов.       Йечан был прав, когда говорил, что один из них точно получит ниже девяти.       — Дистрикт три, — и мы все вчетвером неосознанно пододвигаемся к телевизору. — Вон Ханыль, — Сынмин будто намеренно медлит, — семь баллов, — и Джесси сразу же обнимает Ханыль.       — Ты молодец, — говорю я с улыбкой, видя, как Ханыль благодарно кивает, отвечая на объятия Джесси.       — Я ожидала баллов пять, — говорит она, а следом Сынмин произносит моё имя.       — Ким Минджэ, — кажется, что весь мир затих, и я слышу только собственное сердцебиение в ушах. Сынмин поднимает взгляд на камеру. — Девять баллов, — открываю рот в шоке, не отрывая взгляда от телевизора.       Мне послышалось? Девять? Я чувствую, как кто-то берёт меня за плечи и обнимает, но я ощущаю себя в прострации, не совсем понимая, что происходит. Может они перепутали меня с кем-то? Это слишком много для обыкновения метания ножами.       — Да вы прям две загадки! — восклицает Хонджун, поднимаясь с места и становясь напротив нас. Мы поднимаем на него головы. Я не осознаю свою улыбку на лице. — Ладно, девочка, возможно, я был не прав в том, что ты умрёшь первая, — обращается он к Ханыль. — Девять и семь баллов. Вы дистрикт профи?       Мы оба смеёмся, всё ещё пребывая в некой эйфории.       — Нужно дальше поддерживать ваше загадочное амплуа, потому что по вашему внешнему виду не скажешь, что вы планируете задержаться в играх, — он подходит к шкафу сбоку от телевизора, доставая несколько бокалов и бутылку вина. — Можем отпраздновать, — он раздаёт нам по напитку под шум телевизора.       Голос Сынмина заглушается нашими разговорами, но я отчётливо слышу «Пак Хантер» и задерживаю дыхание. Сынмин усмехается, прежде чем произнести результат.       — Одиннадцать баллов.       Он постарался. Пока это максимум в этих играх.       — Этот парень кажется угрозой, — говорит Хонджун, допивая своё вино. — Берегись его, Минджэ. Нельзя ждать ничего хорошего от ребят, которые получают одиннадцать и двенадцать.       — Ага, — отзываюсь я. Лицо Хантера сменяется портером участницы из восьмого дистрикта. Если мне удастся с ним встретиться и спросить, что он такого сделал, он мне расскажет? Мы оба становимся мишенью для профи.       Вскоре появляется турнирная таблица. Видеть имя Хантера первым в списке доставляет мне особенное удовольствие. Почему-то мне хочется всему миру сообщить, что это мой Хантер настолько хорош.       Настолько хорош, что обязательно станет победителем 74-х Голодных игр.

***

      Костюм к интервью почти не отличается от того, что я носил на параде. Это всё так же сочетание микросхем и ткани, но другого цвета. На этот раз голубого. Я иду давать интервью шестым, поэтому пока просто стою и слушаю, что отвечают другие трибуты. В комнате ожидания все враждебно настроены и не разговаривают друг с другом, кроме Хантера, который вальяжно облокотился о стену и рассматривает всех присутствующих, иногда перебрасываясь парой фразйой со своей партнёршей. Я не ловлю его взгляд на себе, меня это немного расстраивает.       Ханыль уходит первая. За время проживания в Капитолии она, наконец, поняла, что не должна вести себя истерично, поэтому сейчас, через небольшой экран, я наблюдаю, как она шутит и смеётся с Сынмином. Моё первое впечатление было обманчивым: она сильная и приятная в общении, когда того хочет. Думаю, ей тяжело было побороть страх, но справилась она замечательно. Надо отдать должное и Сынмину, который поддерживает каждую её фразу и привлекает внимание зрителей и распорядителей. Он лёгок на подъём.       Я выхожу следующим. Вблизи я вижу, что веки и виски Сынмина украшают красные стразы, а его раньше рыжие волосы, стали ещё огненнее, словно на голове разгорелось пламя. На удивление, его костюм не затейливый, лишь пёстрый сине-голубой мех на воротнике выделяет в нём жителя Капитолия (если не считать волосы, конечно).       — Ох, Ким Минджэ! — восклицает он, представляя меня. Я присаживаюсь на кресло рядом с ним и поворачиваю голову на публику. Яркий свет заставляет меня щуриться, но вскоре я привыкаю. — Это что, мы с тобой однофамильцы получается?       — Приятно быть однофамильцем с таким человеком, как ты, Сынмин, — говорю я, пытаясь выглядеть непринуждённым. — Мне дадут такой же воротник за фамилию? — интересуюсь я, слыша, как толпа начинает смеяться.       Сынмин тоже смеётся. Это его работа.       — Если ты, конечно, очень хорошо попросишь своих стилистов, — предполагает он, ведя рукой по меху. Думаю, наощупь он приятный. — Стоит отметить, что они хорошо поработали над твоим костюмом, — он разводит руками в сторону. - Идеально демонстрирует задачу дистрикта три.       — Да, — соглашаюсь я. — Он довольно удобный. Правда я не совсем понимаю, с какой техники они стащили эти микросхемы, но выглядит занятно.       — Должно быть, ты прекрасно разбираешься в подобном, учитывая, из какого откуда ты родом. Кстати, об этом, — он мастерски переводит тему, — мы все видели Жатву в прямом эфире. Ты выглядел бесстрастно. Расскажи нам, что ты чувствовал в тот момент, — тон его голоса меняется на сочувствующий и интересующийся.       — М-м, — я замолкаю, возвращая свой взгляд в толпу, которая, кажется, с большим любопытством ждёт мой ответ. — Думаю, мне было немного страшно, — говорю я. — Волнительно слышать своё имя. Тем более, это мой последний год, довольно удачливое совпадение, — я говорю с сарказмом, но люди, видимо, принимают это за чистую монету, смеясь.       Я поворачиваюсь к Сынмину, который понимающе кивает. Мне интересно, сколько ему лет. Выглядит довольно молодым.       — Тебе восемнадцать? — уточняет он.       — Да, а тебе? — пользуюсь я моментом. — Мне кажется, тебе не больше двадцати, или это Капитолийский воздух так влияет?       — Ох, — Сынмин смеётся. — Я даже не знаю, воспринимать это за комплимент или оскорбление, — и он не отвечает. Ладно, не рассказывать же ему обо всех способах омоложения, существующих в столице, в прямом эфире. — Завтра ты, наконец, попадёшь на арену. Судя по оценке твоей аттестации, тебя стоит бояться.       — Что же это ты такое делаешь, Сынмин? — с притворным удивлением задаю я вопрос. — Настраиваешь трибутов против меня? — но я улыбаюсь, обозначая, что это лишь шутливые слова.       — Как ты мог обо мне такое подумать? — он восклицает, но следом смеётся. Кажется, в нашем диалоге не будет ни одного серьёзного предложения. — Лишь интересуюсь, как ты себя чувствуешь, — он поднимает руки ладонями ко мне, сдаваясь.       Я смотрю на распорядителей, сидящих на балконе. Они наблюдают за мной.       — Ладно, так уж и быть я отвечу, — киваю я. — Я чувствую, что мне надо будет сегодня на ужин наесться тушёным филе баранины, чтобы не пожалеть, когда на арене из еды будут ягоды.       Мне кажется, я нравлюсь людям, когда они снова взрываются смехом. Мне не нужно говорить слишком много и причудливо, чтобы вызвать у них симпатию. Хонджун, надеюсь, гордится мной.       — К сожалению, — хлопает в ладоши Сынмин. — Наше время подошло к концу, но я надеюсь, что спонсоры пришлют тебе филе баранины на арену, — говорит он с улыбкой, поднимась с кресла. Я встаю следом и прощаюсь с ним, не забыв напоследок помахать зрителям.       Я прохожу к ступенькам за сценой, которая ведёт в другую комнату ожидания, где собираются трибуты уже давшие интервью. Я замечаю Ханыль, которая сидит в углу одна, а профи недалеко от неё целой компанией. Я быстро сажусь рядом с ней, чтобы она сильно не пугалась их злобных взглядов.       Мы должны посмотреть интервью остальных участников, и только после этого нас отпустят на свои этажи, подав ужин.       Интервью проходит по одному и тому же сценарию. Сынмин задаёт вопросы, пытаясь расслабить трибутов и расположить к обстановке. Кто-то отшучивается, как я, кто-то отвечает искренне. Чем дальше по дистриктам, тем более волнительными выглядят трибуты. Я снова жду цифру семь, чтобы сконцентрировать внимание на беседе.       Первой выступает напарница Хантера. Её интервью проходит довольно быстро. Она миниатюрная, и получила всего пять баллов на аттестации, но, как показал опыт предыдущих игр, никого нельзя сбрасывать со счетов.       Хантер выходит на сцену с улыбкой, здороваясь с Сынмином и даже немного приобнимая его. Узнаю Хантера: ему всегда было легко наладить контакты. Он садится в кресло, откидываясь на спинку и закидывая ногу на ногу.       — Как твои дела, Сынмин? — он первый задаёт вопрос, на моё удивление. Сынмин тоже выглядит немного ошеломлённым.       — Хорошо, спасибо, — отвечает он. — Беспокоишься обо мне? — он возвращает контроль над собой.       — Просто стало интересно, не тяжело ли вести столько интервью? Постоянно разговаривать? На мой счёт, довольно утомительно, — Хантер проводит рукой по волосам, слегка поправляя и так идеально уложенную причёску.       — Если говорить так уныло, как ты, действительно утомительно, но мне нравится общаться с вами, — говорит Сынмин. — Хотел бы попробовать себя ведущим?       — Ох, ни за что, — смеётся Хантер, а за ним и толпа. — Представляешь меня ведущим, когда я забуду какие-нибудь важные слова или произнесу их неправильно? Опозорюсь на весь Панем.       — Ты недооцениваешь себя. Публика уже тебя любит, правда? — он поворачивается к людям, поднимая руку, чтобы они начали подбадривать Хантера.       Они аплодируют, кричат и свистят. Хантер быстро становится всеобщим любимчиком, особенно после одиннадцати баллов на аттестации.       — К слову, о любви, — Сынмин снова обращается к Хантеру. Его голос становится вкрадчивее. — Ждёт ли тебя какая-нибудь девушка в твоём дистрикте? Она наверняка гордится твоими результатами.       — Ох, Сынмин, меня никто не ждёт, — добродушно отвечает Хантер.       Я жду. Я всегда его жду.       — Не верю! — восклицает Сынмин. Публика тоже заводится недовольным гулом.       — Но я не вру, — Хантер поворачивается к людям. — Правда… — говорит он тише. Он что-то задумал — я вижу по его глазам.       — Что? Всё-таки кто-то есть?       — Голодные игры забрали меня с моего родного дистрикта, но подарили мне любовь, — произносит он мягко, улыбаясь так, словно не поделился с тысячами людей своими чувствами.       — Что ты такое говоришь? — Сынмин удивлён, он даже пододвигается корпусом ближе к Хантеру. — Неужели ты влюбился? — толпа замолкает, ожидая ответа. — Кто эта счастливица?       Хантер лишь пожимает плечами.       — Это он, — спокойно отвечает, вызывая новую толпу удивления в огромном зале. Даже распорядители перестали разговаривать и все смотрят на него. Ни для кого не секрет, что в Капитолии не ограничивают однополые пары, поэтому Хантер говорит так легко. — Я тоже нахожу костюм дистрикта три занимательным, — дополняет, чтобы повергнуть всех в ещё больший шок.       В комнате ожидания затихают все звуки, и я чувствую десяток взглядов на себе. Ханыль хватает меня за руку. Он говорит обо мне. Зачем он говорит обо мне? Он не рассказывает всю правду, ограничиваясь возникновением чувств в Капитолии, но он обозначает их.       Я чувствую, что моё дыхание становится тяжелым. Я боюсь оторвать взгляд от экрана телевизора. Хантер улыбается прямо в камеру, пока все осмысляют его слова.       — На интересной ноте мы заканчиваем наше с тобой интервью. Спасибо, что поделился с нами, — говорит Сынмин, поднимаясь с места и поправляя пиджак. Хантер встаёт за ним. Они прощаются, и я знаю, что скоро он окажется со мной в одном помещении. Я не знаю, что делать и как вести себя. Желание расспросить его растёт во мне, но я продолжаю сидеть на месте, когда он входит в комнату. Я ловлю его взгляд, осознавая, что все присутствующие следят за нами. Он едва заметно улыбается мне, проходя к дивану с девушкой из своего дистрикта.       Я всё ещё пребываю в ступоре. Что, если я встану и накричу на него? Или скажу, что всё это ложь? Есть ли вообще смысл?       Ханыль продолжает держать меня за руку, и я благодарен ей за это, потому что она меня немного заземляет. Я делаю глубокие вдохи, приходя в себя, но не успеваю я снова обратить внимание на экран, как слышу голос за своей спиной.       — Так и будем делать вид, что ничего не произошло? — я оборачиваюсь: это Сумин — парень из четвёртого.       — А что ты хочешь услышать? — спокойно отвечает Хантер, смотря на него со своего места. Я ненавижу то, каким расслабленным он бывает в опасных ситуациях.       — Твою занимательную историю любви, — он усмехается и его лицо украшает гримаса злобы. — Или нам лучше твоего дружка послушать? — Сумин обращает взгляд на меня. — Он выглядит испуганным. Как кролик. Таких легко убить.       Я не отвечаю, потому что в секунду над ним нависает Хантер, который кажется недовольным пренебрежительным тоном. Если у меня получится с ним поговорить, я обязательно отчитаю его за безрассудные поступки.       — Я убью тебя, — и, конечно же, иногда он становится импульсивным. Эта фраза не заставляет долго ждать, и Сумин так же поднимается со своего места.       — Хочешь начать игры прямо сейчас? Давай, давай же! — он два раза толкает Хантера в грудь, и я понимаю, что его терпение на исходе. Хантер хватает его за воротник, а Сумин вцепляется в его одежду. Напряжение в комнате нарастает, и я вижу, как несколько девушек зовут охрану.       — Я выслежу тебя первым, — он говорит тихо, пока в комнату забегает миротворцы и пытаются их разъединить. — И убью, — он обещает, отпуская Сумина.       Они расходятся в разные стороны, и я бросаю взгляд на Хантера, который выглядит обозлённым. Я хочу подойти к нему, но не знаю, насколько это будет правильным. Миротворцы остаются в комнате, теперь следя за порядком. На пробу встаю со своего места, пытаясь оценить их реакцию.       — Зачем встал? — ясно, к Хантеру теперь не приблизиться.       Я отрицательно мотаю головой, садясь обратно. Пытка — быть с ним в одном помещение и не иметь возможности переброситься парой фраз. Он смотрит на меня без перерыва, не замечая ни новоприбывших трибутов, ни тихие разговоры в комнате. Я чувствую его взгляд, пристальный и твёрдый, словно он даёт мне безмолвное обещание всегда защищать.       Но я ведь просил.       Я просил позаботиться о своей жизни, но он ставит мою выше собственной. Наверное, мне стоит радоваться, что кто-то любит меня настолько, но это, скорее, огорчает. Мы оба жертвенные. Оба хотим сохранить жизнь друг друга. Но в отличие от Хантера я могу адекватно оценивать свои способности. Оценка на индивидуальной аттестации лишь удача. Из битвы с десятком живых людей, я выйду мертвецом. Но Хантер слишком упёртый, чтобы это понять. Своим признанием он натравил все ножи на меня. Чего он добивался? Что это даст нам обоим?       Когда интервью заканчиваются, нас выводят из комнаты, и я сразу же иду на свой этаж. Хонджун, наверняка, всё слышал.       — Ух ты, — произносит ментор, когда я захожу в нашу гостиную. Я опускаюсь на диван рядом с ним. — Расскажешь, в чём дело? Это правда или?..       Я тяжело вздыхаю, поднимая взгляд на мужчину. Сегодня от него даже не несёт вином.       — Это почти правда, — говорю я. Ханыль и Джесси сидят на другом диване, и я не знаю, слышат ли они, но не думаю, что уже есть смысл скрываться. — Хантер из третьего дистрикта, — и судя по тому, как они удивляются, они явно слышат меня. — То есть… он с семьёй сбежали в седьмой, когда ему едва исполнилось двенадцать. Его имя никогда не было написано в нашем ящике.       Хонджун понимающе хмыкает, откидываясь на диван. Он выглядит заинтересованным, но я совсем не знаю, как объяснять произошедшее дальше.       — Мы… мы тайно встречались в лесу между нашими дистриктами все эти годы.       Это звучит невозможно, зная, какое количество миротворцев охраняет границы, но именно лес никто не трогал, потому что можно было попасть под упавшее дерево или незаконную ловушку. Какими бы жестокими и злобными не были миротворцы внутри дистриктов, в лес они заглядывали крайне редко.       — А любовь? Чувства? — спрашивает Ханыль с тревогой в голосе.       — Об этом он не соврал. Мы действительно… — мне тяжело произносить это вслух. Я хотел сохранить это в тайне. Оставить всё чистым и нетронутым. Только между мной и Хантером. — Влюблены друг в друга.       Повисает тишина. Я искал тишину, когда только ехал сюда на поезде, но сейчас она меня угнетает.       — Это хорошо, — вдруг произносит Хонджун. — Разыграть карту несчастных возлюбленных должно быть не так сложно.       — Что? — не понимаю, к чему он ведёт.       — Капитолий любит драму. Любит зрелище. Поэтому много спонсоров будут на вашей стороне, чтобы воссоединить бедных влюблённых.       — Но мы из разных дистриктов. Как это вообще может помочь?       — Запретный плод сладок. Постарайся вести себя мило с ним, — хитро улыбается Хонджун, будто в его голове уже сотни планов.

***

      Я стою на арене. В этом году она представляет собой лабиринт из высоких деревьев. На входе каждого из направлений стоят трибуты. Их всего двадцать четыре. Каждым двум путям принадлежит свой сорт дерева. Мой и Ханыль — это дубы. Я замечаю, что у кого-то тополя, а у Хантера и его партнёрши — сосны. Остальные я не узнаю: не очень хорош в видах деревьев, это больше по специальности Хантера. Видимо, это как-то связано с дистриктами. Предполагаю, что на конце путей будет ожидать сюрприз. Мне хочется верить, что лабиринт недостаточно запутанный, чтобы понять его логику.       До начала шестьдесят секунд. Мы все равноудалены от Рога Изобилия. В этом году это подобие пирамиды со входами в каждой из четырёх стен. Попасть туда с двадцатью тремя трибутами — подписать смертный приговор. Я вижу, что в самом его центре расположены стойки с оружием, а вокруг разбросаны рюкзаки с припасами. Я решаю бежать за ними. В центре, наверняка, будет бойня, и мой шанс выжить будет понижаться с каждым шагом к Рогу.       Ханыль стоит у следующего от меня входа. Она готовится бежать. Мне хочется сказать ей, чтобы не стремилась захватить сразу лук и стрелы, но любое лишнее движение или слово может подорвать меня на месте. Я надеюсь, она помнит предостережения Хонджуна. Несмотря на то, каким пьяницей он иногда был, он рассказал нам все тонкости, какие только знал. Не самый лучший ментор, но и не худший.       — Десять, — женский автоматизированный голос заполняет всю арену.       — Девять, — я смотрю на трибутов: некоторые из них уже стоят в стойках, готовые бежать, а кто-то осматривает территорию.       — Восемь, — я подмечаю нужный мне рюкзак, расположенный ближе ко мне.       — Семь, — когда я схвачу его, мне нужно будет продолжить бежать прямо, чтобы не замедлиться и не стать мишенью.       — Шесть, — таким образом, я войду в лабиринт восьмого дистрикта.       — Пять, — если меня, конечно, не собьют и не убьют.       — Четыре, — жалко терять такой план.       — Три, — теперь и я становлюсь в стойку.       — Два, — да прибудет со мной удача.              — Один, — удар гонга почти оглушает, и я начинаю бежать изо всех сил.       В этот момент я бесконечно рад, что встречался с Хантером в лесу и бегал часы напролёт. Я замечаю, что бегу впереди, а многие трибуты прямо за мной, и на секунду я думаю, вдруг успею к центру Рога, чтобы взять несколько метательных оружий. Слишком мало времени на раздумья, я хватаю рюкзак с пола, сразу забрасывая его на плечо. Лишь единицы добрались до Рога Изобилия, и моё секундное замешательство плохо сказывается, потому что я вижу, как что-то летит в мою сторону, я резко оборачиваюсь, пригибаясь, и нож попадает прямо в мой рюкзак.       Траектория моего побега меняется, и теперь я бегу в сторону лабиринтов дистрикта шесть. Мой вполне осязаемый страх стучится в венах, и я чувствую, как с каждым шагом ускоряюсь, стараясь быстрее найти себе пристанище.       Прямо у входа на мгновение оборачиваюсь: около дюжины трибутов борются у Рога, несколько тел лежит вокруг, а остальные такие же, как и я, бегут в сторону лесов. Я мчусь дальше, пока деревья полностью не скрывают меня, и только сейчас замедляюсь, чтобы отдышаться.       Я снимаю рюкзак с плеч. Высвобождаю нож, хоть какое-то оружие, благодаря одному из трибутов. Я закрепляю его на своём ремне, чтобы удобно было вытащить во время битвы, и решаю открыть рюкзак, когда доберусь до более или менее безопасной точки, снова закидываю его на плечи. Нужно уйти как можно дальше, чтобы меня не смогли быстро найти. Шесть лет путешествий по лесу, как оказалось, научили меня многому — во-первых, физической стойкости.       Дорога ровная, без склонов. Меня это немного напрягает, но я думаю насладиться мнимым одиночеством и неплохим путём. Пока иду, я замечаю, что между лабиринтами есть пересечения. Я встречаю два прохода: в такой же лабиринт шестого дистрикта и в лабиринт пятого, состоящего из других деревьев. Но я не сбиваюсь с пути. Пока меня всё устраивает.       Иду долго, очень долго. Возможно, меня пару раз транслировали на экранах, чтобы показать, что вот он, живой, пока не убит и не ранен. Первый день игр самый жестокий. Много ставок прогорают, иногда большая половина трибутов умирает. По жестокости с ним может сравниться только последний день, когда остаётся три-четыре трибута, и распорядители расставляют им всё больше и больше ловушек.       Ближе к вечеру я слышу, выстрелы из пушек, уведомляющие о количество смертей. С каждым своим шагом я считаю их. Один… два… три… Они не прекращаются. Вот уже семь и восемь. Последний выстрел тринадцатый. Тринадцать убитых. Одиннадцать в игре. Теперь начнётся игра на выслеживание.       Я вспоминаю о Хантере. Мысль о его смерти меня пугает. Что, если он один из несчастливых тринадцати? Хотя остальных язык не поворачивается назвать удачниками. Возможно, умереть в самом начале это благодетель.       Но всё-таки… вдруг его мёртвое тело уже забрали с арены и теперь отмывают, чтобы отправить в дистрикт. Но что-то в моём сознании убеждает меня, что Хантер не мог умереть так быстро и так легко. Он точно боролся. Возможно, уже убил одного или двух трибутов. Хантеру смелости не занимать.       От изнеможения я опускаюсь, облокачиваясь на дерево с широким стволом, которое не узнаю. Оно похоже на сосну, но иглы его толще и чаще. Впрочем, плевать, что это за дерево.       Я снимаю рюкзак с плеч, наконец, проверяя его содержимое. Два мотка довольно толстой верёвки, чёрный спальный мешок, одна консервная банка говядины, пачка сухарей, йод, спички, моток проволоки и пустая бутылка. Воды в ней нет. В этот момент я осознаю, как сильно меня мучает жажда, горло и рот сухие.       На арене я не видел озера, значит, оно должно быть в конце одного из путей. Источник воды обязательно есть, часто даже не один, значит его вполне возможно найти. Я встаю, пытаясь собраться с силами и продолжаю идти. Я должен дойти до конца, чтобы понять, что в конце лабиринтов. Понимание логики арены должно сыграть мне на руку.       Близятся сумерки. Мне нужно ещё найти ночлег. Да и живот начинает урчать от голода. Мне пока не хочется тратить свой немногочисленный запас еды, поэтому нужно что-то придумать. Я продолжаю идти, замедляясь с каждым шагом. Уже темнеет, становится опаснее.       Я собираю слюну во рту и проглатываю, чтобы хоть немного оросить горло. В полной тишине леса я останавливаюсь прислушаться к звукам. Зрение начинает подводить, поэтому теперь основным источником информации являются уши.       Щебетание птиц. Слабый звук завывания ветра. И журчание воды.       Что? Журчание воды? Я пытаюсь прислушаться, чтобы понять в каком оно направлении. Впереди небольшой склон, и, видимо, прямо за ним протекает ручей или река. Откуда-то во мне появляются силы, и я быстро иду в ту сторону, осторожно скатываясь с наклона. И здесь действительно ручей! Со слабым течением. Я подхожу к нему, доставая из рюкзака бутылку.       Сначала усаживаюсь на землю, сразу опуская руки в воду, наслаждаясь её прохладой, а затем черпаю воду, пытаясь напиться. Половину моей усталости, как рукой снимает, когда я прекращаю пить. Я набираю полную бутылку воды, складывая её обратно в рюкзак.       Я сижу у ручья некоторое время. Он неглубокий, и я вижу мелких рыбёшек, плывущих по течению. Это еда. Мне нужно поймать хоть одну, даже если я этого никогда не делал.       Я достаю нож из пояса и начинаю прикидывать, где им можно бить, чтобы захватить добычу. Долгое время у меня ничего не получается, но, когда я отчаиваюсь, попадаю в рыбу. Я улыбаюсь, и меня, наверняка, сейчас транслируют по экранам. Рыба не слишком крупная, но это хоть что-то. Конечно, немного непривычно переходить на неё после недели великолепной еды Капитолия, но нужно довольствоваться тем, что имею.       Я быстро отрезаю ей голову, очищая, а затем сразу начинаю есть, чувствую, как желудок наполняется. Я напоследок пью из ручья и поднимаюсь на ноги. Теперь точно нужно искать ночлег. Деревья на этом пути довольно крепкие, может, у меня выйдет найти одно с крупными ветками, чтобы заночевать на нём.       Не могу поверить, что удача повернулась ко мне лицом, и подарила настолько благоприятный путь.       Мне удается быстро найти дерево. Я достаю моток верёвки, цепляя его на руки и закидывая рюкзак за спину, и начинаю забираться так высоко, как позволяют ветки. Я сажусь на одну из них, надёжно привязываю себя к ней. Не зря первый день тренировок провёл в секции с узлами. Облокачиваясь на ствол дерева, я выдыхаю. Мои глаза смыкаются. Мне нужно отдохнуть.       Но не успеваю я заснуть, как на арене раздаётся гимн Панема. Я открываю глаза, и прямо перед ними на небе герб, а за ним следом сменяются портреты погибших трибутов. Я готовлюсь загибать пальцы.       Девушка из дистрикта два, и это меня удивляет. Она профи и погибла в первый день? На моей памяти нет ни одного такого случая. Оба трибута дистрикта пять. Ханыль осталась жива? Это хорошо. Значит, она не побежала в центр Рога за стрелами. Может, нам удастся встретиться. Дистрикт шесть также потерял обоих своих трибутов. Дистрикт семь — моё сердце замирает на мгновение. Умерла партнёрша Хантера. Дальше появляется портрет парня из дистрикта восемь, чьё имя я не помню, и я успокаиваюсь. Хантер живой, это хорошо. Не нужно скорбеть раньше времени. Далее оба участника дистрикта девять. Пальцы закончились. Значит ещё три — девушка из десятого и оба из одиннадцатого. Йечан остался жив.       Теперь я засыпаю.

***

      Я просыпаюсь от того, что солнце бьёт мне в глаза. Я спал так долго? Меня настолько сильно утомил вчерашний день?       Я опускаю взгляд на землю и замечаю спальный мешок, в котором кто-то лежит. Я спал так крепко, что не почувствовал чужого присутствия. Если бы трибут меня заметил и убил бы во сне? Я бы этого даже не понял.       Отсюда видно, что это парень. Мне кажется, он из десятого дистрикта, но не могу быть полностью уверенным. Я осматриваюсь, и понимаю, что больше никого нет. Он один. Он удачно спит на спине, поэтому если я прицелюсь, я могу попасть в живот или грудь. Но лучше в живот. Спальные мешки тонкие, поэтому нож точно пройдёт. Я могу это сделать? Не будет ли меня мучать совесть после этого? По сути, я собираюсь забрать жизнь у невинного человека, но мы ведь боремся за выживание, так ведь? Я могу это сделать. Имею право.       Я тяжело вздыхаю и достаю нож с пояса. Попасть легко. Просто бросить его по такой траектории, чтобы он точно попал в парня. Ветра нет, ничего не мешает. Я считаю про себя до трёх и бросаю, наблюдая, как он летит вниз и попадет прямо в цель. Глаза парня раскрываются, и он видит меня. Мне хочется отвести взгляд, но я не могу себя заставить. Я одними губами произношу «прости» и вижу, как его глаза закрываются. Спальный мешок темнеет, но из-за цвета непонятно, что это кровь. Я слышу выстрел, уведомляющий о смерти.       Я отвязываю себя от ветки, заматывая верёвку обратно в моток и закидывая в рюкзак. Ещё раз удостоверившись, что вокруг нет никаких странных звуков, я спускаюсь по дереву прямо к телу парня. Мне жалко и тошно, но я вытаскиваю из него нож, вытирая о его спальный мешок и рассматривая, как кровь сильнее мочит его.       Мне нужно его осмотреть. Если я сейчас на экранах, меня точно ненавидит весь десятый дистрикт, но мне правда жаль. Это выживание. Хоть я и ехал сюда с мыслью, что умру одним из первых, оказавшись на арене, мне хочется жить дальше. Есть мамин хлеб, конструировать гаджеты и вдыхать свежий воздух в лесу с Хантером.       Я беру в руки чужой рюкзак, обыскивая содержимое. В нём то же самое, что и в моём, нет только пачки сухарей. Я забираю проволоку, ещё один моток верёвки, консервную банку и пустую бутылку. Надо будет набрать воды. Расстёгиваю его спальный мешок и замечаю держатели для ножей на его бедре. Три ножа лежит возле него. И я всё это забираю, быстро закрепляя ножны на бёдрах.       Я думаю, спрятать его тело, чтобы не навести на свой след, но потом понимаю, что в этом нет смысла: его заберут, как только я покину эту локацию. Я проверяю, что всё на месте и иду к ручью, чтобы попить и набрать воды в ещё одну бутылку.       Слышится ещё один выстрел. Не я один занялся убийством с утра пораньше.       Солнце светит, а деревья меня хоть и прячут, но ненадёжно, поэтому я ухожу. Иду вдоль ручья, пока не натыкаюсь на проход в параллельный путь шестого дистрикта. Нужно покидать это место. Здесь точно такие же деревья, и я иду тихо, радуясь, что упавшие иглы заглушают мои шаги. Я не смогу прятаться вечность, когда-нибудь я наткнусь на других трибутов, и, учитывая, что профи в большинстве, это будут именно они. Мне нужно найти хоть кого-нибудь из низших дистриктов. По одному мы не справимся, и они сожрут нас, как голодные, дикие звери.       Я застываю от звука поломанной ветки. Кто-то рядом! А я опять не сразу заметил! Я быстро прячусь за ствол дерева, вытаскивая нож. Да, с таким одним добром я далеко не пройду. Всё-таки мне стоило послушать отца, когда мне было тринадцать, и научиться пользоваться чем-то помимо ножей.       Звук приближается. К счастью, ствол довольно широкий. Если меня изначально не увидели, то есть вероятность, что я останусь незамеченным. Судя по шагам, это один человек. Он останавливается совсем недалеко от меня, и я прикусываю губу, чтобы слишком громко не дышать.       Пожалуйста, просто уйди, оставь меня. Пожалуйста…       Во мне словно поток крови останавливается. Я замираю, а рука моя сильнее сжимает рукоять ножа.       Человек стоит, и я даже не знаю, парень это или девушка. Я слышу, как он мешкается. Вполне возможно, что это ловушка для меня, если он видел, или он просто остановился передохнуть? Мне требуются несколько секунд, чтобы подумать, а затем я вижу, как копьё прижимается к моей шее.       Он меня видел. Я пытаюсь, выбраться, дёргаясь, но затем спокойно вдыхаю, когда копьё опускают, и я вижу лицо Йечана.       — Слава богу, это ты! — говорит он, заметно расслабляясь. Я тоже успокаиваюсь. Я уже успел представить свою смерть. — Нам нужно уходить отсюда, — он сразу хватает меня за руку, ведя куда-то.       — Куда мы идём? — спрашиваю я немного настороженно. Вдруг у него союз с профи? Хотя это сомнительно.       — Мы должны уйти с этого пути. Здесь где-то ходят профи. Они убьют нас, если наткнутся.       И я слушаю его. Кажется, у меня совершенно нет инстинкта самосохранения. Откуда он вообще знает это? Я решаю опросить его, когда мы придём в безопасное место.       Он ведёт меня к проходу в соседний лабиринт седьмого дистрикта. Запах сосен встречает нас. Он отпускает мою руку, оглядываясь.       — Теперь ты расскажешь? — спрашиваю я.       — Я спал на дереве на пути дистрикта шесть. С утра я хотел отправиться на поиски воды и перемещался по деревьям, потому что я маленький и лёгкий. Меня сложно заметить. Когда я нашёл озеро, там уже была девушка из второго. Я не помню, как её зовут. Я притих, наблюдая… она сделала глоток из той воды и через несколько секунд свалилась на землю. Я спустился, а она не дышит. Руки её в волдырях, как и лицо. Я думаю, это была ядовитая вода. Я забрал её копьё, нож и решил отступать, потому что, если она там была, значит где-то рядом и другие.       Ядовитая вода. На моём пути вода была самая обыкновенная. Если бы я увидел то озеро, скорее всего, поступил бы так же, как и эта девушка. Мне действительно повезло.       Я достаю из рюкзака бутылку воды, подавая её Йечану.       — Это хорошая вода. Можешь пить, — и мне не приходится его уговаривать, потому что он сразу же берёт бутылку, выпивая половину. — Ты голоден? У меня есть сухари и…       — Нет, — он перебивает меня, возвращая бутылку. — Вчера я словил кролика.       — Ты ел его сырым? — я морщусь, представляя эту картину.       — Нет, конечно. Развёл маленький костёр, пожарил его и быстро убежал с того места, чтобы пепел не был приманкой. У меня осталось немного, — он тянется к рюкзаку. — Будешь?       — Нет, спасибо. Я ел рыбу.       Мы продолжаем идти, тихо перешёптываясь. Йечан рассказывает, что изначально прибежал в один из путей седьмого дистрикта, забрав с Рога только рюкзак. Но путь тоже оказался с сюрпризом, потому что в конце он встретил целую стаю волков и спасся только потому, что сообразил и быстро залез на дерево, сбегая оттуда через ветви.       — Этот путь безопасен. Мы либо вернёмся к дистрикту шесть с ядовитой водой и профи, либо попытаемся пройти через волков к пути восьмого дистрикта.       Пресный ручей и ядовитое озеро. Стая волков и обычный сосновый лес. На каждый дистрикт два пути. Кажется, я начинаю понимать. Один из путей обязательно опасен, когда второй, напротив, пригоден для выживания. Если мы пройдём через седьмой, то выйдем на безопасный лабиринт восьмого дистрикта.       Мы должны попробовать это сделать. Йечан говорит, что волки были только в конце лабиринта, значит, если мы приблизимся к Рогу Изобилия и пройдём оттуда, то можем их не встретить.       Йечан забирается на дерево, чтобы передвигаться незаметно и предупредить меня в случае опасности. Я стараюсь ко всему прислушиваться. По нашему плану мы не доходим до Рога Изобилия и заворачиваем в ближайший к Рогу проход, хотя было бы неплохо осмотреться там и взять что-нибудь ещё, но пока это не первостепенная задача.       Тихо. Вокруг слишком тихо. Это пугает. Йечан не подаёт знак, значит, вокруг никого нет, но тревожное чувство не покидает меня. После попадания на путь дистрикта восемь, нам нужно будет дойти до его конца, чтобы, во-первых, убедиться в моей теории, и во-вторых, воспользоваться благами, которые там, скорее всего, будут.       Йечан спускается на землю и становится возле меня, когда мы подходим к проходу. Он улыбается, счастливый, что мы сумели сделать это, но я слышу рык за нашими спинами. Это плохо.       Это очень плохо.       — Беги! — кричу я, хватая нож, оборачиваясь, сразу кидая его в огромного волка, чтобы он не последовал за нами. Нож попадает в него, но ранит смертельно, чтобы полностью остановить, а лишь замедлить. Я срываюсь на бег, видя, как Йечан бежит впереди. За мной топот лап. Мне нужно кинуть ещё один нож, но, если я обернусь, но может схватить меня.       Йечан успел забраться на дерево, а я вижу груду огромных камней впереди. Может, я сумею залезть. У меня особо и выбора нет.       Я делаю последний рывок, прыгая с камня на камень, а затем хватаюсь за самый высокий, пытаясь забраться ногами. Волк прямо подо мной. Он рычит и прыгает. Адреналин стучит в моей крови, но я никак не могу запрыгнуть.       Я чувствую боль, когти волка, прорезая мой защитный костюм, впиваются в икру. Он тянет меня на себя, а я бью его другой ногой по голове. Я успеваю проститься с жизнью, но внезапно волк скулит, отпуская мою ногу и падая замертво. Я всё ещё держусь за камни. Моя нога ужасно болит, и, если я сейчас прыгну на неё, я точно упаду рядом с волком.       — Минджэ, — слышу знакомый голос и бег в мою сторону. — Падай мне на руки, я поймаю, — перевожу взгляд вниз и встречаюсь с карими глазами Хантера. Мне хочется плакать. — Всё хорошо, — я несколько раз киваю ему, а затем, сделав глубокий вдох, отпускаю камни, зажмурившись.       Хантер правда меня ловит. Я раскрываю веки и вижу беспокойство в его глазах. Адреналин всё ещё бурлит во мне, поэтому я хватаю лицо Хантера в свои руки и крепко целую его. Поцелуй влажный, потому что я не замечаю, как плачу. Он мне отвечает, продолжая держать на руках, и я больше никогда не хочу покидать его.       — Не хочется вас прерывать, — я узнаю голос Ханыль. Она подходит к волку, вытаскивая из него свою стрелу. Хантер отпускает меня, усаживая на камни.       — Спасибо, — я смотрю на Ханыль, — за то, что спасла меня. И тебе спасибо, — поворачиваюсь к Хантеру, — за то, что словил меня.       — Не за что, — отвечает Ханыль.       Моя нога кровоточит. Чёрт, с такой раной в ближайшее время я не смогу долго и быстро бегать.       — Надо промыть, — Хантер присаживается возле меня, доставая из своего рюкзака бутылку воды. Видимо, ручей не единственный источник. Я отрезаю ножом кусок ткани с куртки своего костюма, и после того, как рана промыта, Хантер помогает крепко обвязать ногу. Мне жаль, что мы потеряли целую бутылку воды из-за меня.       — Да уж, — хмыкает Ханыль, наблюдая, как я поднимаюсь и шатко стою. — Это плохо.       — Не нагнетай, — говорю ей я, немного морщась от боли. Хантер поддерживает меня за руку. — Ладно, не так уж плохо, — стараюсь улыбнуться. — Хотя бы живой.       — Нам нужно найти какое-нибудь безопасное место, — отзывается Йечан, осматривая окрестности.       — Ты уверен, что здесь оно вообще есть? — спрашивает Хантер. — Изначально я был на пути девятого дистрикта. И там практически все растения были ядовиты. К ним даже прикасаться нельзя. А когда мы уже соединились с Ханыль в восьмом, нам на пути попались огромные коконы и пауки. Мы еле унесли ноги.       — Я ненавижу пауков, — я вижу на лице Ханыль отвращение. Становится ясно — туда возвращаться нельзя.       — Между девятым и восьмым не было ещё одного пути? — спрашиваю я, перебрасывая вес на свою левую ногу и руку Хантера.       — Да, это было больше поле с зерном, чем лес.       — Мы встретились там, — добавила Ханыль. — Раз уж я знаю, что это твой парень — да? — то я решила стать с ним союзниками, — говорит она, а я немного краснею от этой фразы.       — Ну… мы неофициальны, но не в этом суть, — бормочу я, прочистив горло.       Йечан и Ханыль смеются, а я пытаясь быстро перевести тему.       — В общем, у меня есть теория насчёт арены, — говорю я, привлекая всеобщее внимания. Интересно, нас сейчас снимают? — Арена поделена на двадцать четыре пути. Каждому дистрикту по два. Один из этих путей обязательно жизнеугрожающий, а другой безопасный.       Они все внимательно слушают меня.       — Сначала я попал в путь к шестому и там был ручей. Никаких опасностей. Обычная пресная вода, но Йечан ходил в параллельном пути, где озеро было ядовитым. Так же и с седьмым дистриктом — сосновый лес и стая волков. Теперь мы знаем девятый и восьмой: ядовитые растения, поле, пауки. Осталось узнать, что в этом пути.       — То есть, по сути, нам нужно прятаться в безопасных местах, чтобы пережить игры? — спрашивает Ханыль, немного наклонив голову набок.       — Если бы это было так легко… Всего девять, судя по выстрелам. Осталось четыре профи. Йечан видел, как одна из них наглоталась воды в ядовитом озере, — обьясняю я. — Нас здесь четверо. Одного оставшегося они быстро убьют. Так что… когда-нибудь они доберутся и до нас, — слова не оптимистичные, и, честно говоря, я не могу придумать план действий.       Я решаю не продолжать. Даже если все профи погибнут, нам четверым придётся решить, кому жить. Это несправедливо. Именно поэтому я ненавижу союзы.       Кажется, это все понимают, поэтому не говорят ни слова. Хантер крепко держит меня за руку, и я знаю, что он не даст убить меня. Он будет настороже всё это время и, если понадобится, убьёт Ханыль и Йечана.       — Ладно, — вздыхает Хантер. — Пора искать пристанище.       Мы все подхватываем свои вещи. Из-за меня мы замедляемся, и я чувствую вину за это, хотя никто ничего не говорит. Жалко я потерял один нож, который попал в волка и потерялся где-то по пути.       Ближе к ночи мы находим небольшую пещеру. Я скептически отношусь к ночлежке в ней, но выбора особо нет. Мы устраиваемся внутри, и я выдыхаю, когда сажусь на землю. В этот момент я слышу один выстрел. А через несколько минут и гимн. Всё это время Хантер стоит снаружи, чтобы узнать, кто погиб. За сегодняшний день умерло три человека, одного из которых убил я.       — Девушка из четвертого, парень из десятого и девушка из двенадцатого, — сообщает он, когда заходит внутрь.       — Мне жаль, Йечан, — говорю я, беря парня за руку. Он выглядит расстроенным.       — Этого следовало ожидать. Она была совсем одна. Не справилась бы.       Я успеваю осознать, что из всех присутствующих только я убил человека. Меня словно ледяной водой окатывает, и это видно по моему лицу, потому что Хантер подходит ко мне и спрашивает, в порядке ли я.       — Да-да… всё хорошо, — киваю.       Мы ужинаем сухарями из рюкзаков и делим две банки говядины на четверых. Этого не хватает, чтобы наесться, но для утоления голода сойдёт.       Все ложатся спать, а Хантер остаётся на дежурство. Договорились сторожить посменно.       Ханыль и Йечан быстро засыпают, но ко мне сон никак не идёт, и я поднимаюсь с места, медленно выходя из пещеры. Хантер оборачивается на меня. Он сидит на камне с топором в руках.       Я сажусь рядом с ним.       Слова не нужны, чтобы понять. Лес вокруг нас молчит, и мы боимся разрушить тишину.       Наши плечи соприкасаются, и я чувствую тепло его тела через костюм, или мне просто кажется. Он смотрит на меня, и я тянусь за поцелуем, потому что скоро мы все умрём.       Подобно тому, как много еды я ел в Капитолии в последний вечер, я хочу насладиться присутствием Хантера всласть. Он отвечает. Его губы мягкие, но слишком сухие — результат недостаточного потребления воды в последние дни. Поцелуй нежный, я не хочу идти дальше, хочу остаться в этим моменте и, может быть, погибнуть. Когда я отрываюсь от него, наши глаза встречаются. Он едва ли не плачет, обнимая меня и пряча своё лицо в моей шее. Я поднимаю руки, чтобы провести ими по его спине и немного успокоить.       Он плачет. Он искренне плачет в моё плечо, и мне от этого больно. Я не знаю, что сказать или сделать. Поэтому я просто продолжаю держать его в своих руках, пока он не успокоится.       Он протирает свои глаза тыльной стороной ладоней и глубоко вдыхает, приходя в себя.       — Прости, я просто… — он шепчет, смотря на землю. — Даже сам от себя не ожидал такой эмоциональности.       — Всё хорошо, это нормально, — так же тихо отвечаю я. Мне хочется представить, что мы в спокойном сосновом лесу в седьмом дистрикте, а не в месте, кишащем убийцами.       Я убийца. Я не дам себе это забыть.       — В первый вечер, когда я смотрел, кто погиб, я надеялся не увидеть твою фотографию.       — Я тоже… я тоже боялся, что увижу тебя.       — Жалко мы оба не можем победить, — мысль из уст Хантера ударила по мне, хоть я и так знал это. Слышать отчаяние и разочарование в его голосе неприятно. Хочется уничтожить эти чувства. Оставить только счастье. — Если мы останемся вдвоём, я отдам тебе победу.       Но мы не живём в сказке. Опять-таки.       — Если ты это сделаешь, я убью тебя, правда, — он смеётся с моих слов. На моём лице расцветает ответная улыбка. Я не могу расстраиваться, когда он на меня так смотрит — слишком нежно, слишком любяще. Я едва выдерживаю. — Не смейся, Хантер! — несильно толкаю его в плечо, и он откидывается в смехе. — Ты беду на нас накличешь! — я шепчу, но тоже заразительно смеюсь.       — Ты выглядишь очень угрожающе, Ким Минджэ, — притворно серьёзно говорит он, беря меня за подбородок. — Как твоя нога?       — Болит меньше. Хожу нормально, вроде, — отвечаю я, пожимая плечами, и вспоминаю о пульсирующей боли в икре. — Завтра уже буду бегать.       Хантер качает головой, не веря мне.       — Мы никуда не пойдём, пока твоя нога не перестанет болеть. Если понадобится, я буду круглые сутки стоять у этой пещеры.       — Ты преувеличиваешь. Если мы будем долго стоять на месте, нас быстро найдут, — я кладу ладонь ему на щеку, мягко поглаживая и ощущая тепло его кожи.       — Если не поубивают друг друга по пути, — фыркает Хантер, закатывая глаза.       — Я убил одного, — признаюсь я, глядя ему в лицо. — Он спал, и я убил его во сне, — мне нужно было сказать, чтобы избавиться от части груза на своих плечах.       Взгляд Хантера меняется на удивленный.       — Парень из десятого. Его лицо у меня перед глазами постоянно, — мой голос становится тише на несколько тонов. Я опускаю взгляд, чувствую огромную вину.       — Ты должен был это сделать, — я знаю. — Это выживание, — я знаю.       Это не помогает мне справиться.       — Он убил бы меня, если бы заметил. Я… всё понимаю, но…       — Всё правильно, Минджэ, — он тянет меня в объятия: настала его очередь утешать. — Здесь каждый сам за себя. Ты хотел спастись, поэтому ты сделал это. Ни в чём нет твоей вины.       Я не отвечаю, прижимаясь к нему. Тяжело осознавать, что я лишил кого-то жизни. Если бы мы встретились при других обстоятельствах, возможно, стали бы друзьями.       Я ненавижу этот мир. Особенно, Капитолий.       — Это всё неправильно, — выдыхаю её, упираясь лбом в его плечо. — Нас заставляют убивать друг друга ради собственной прихоти. Но я не хочу… я не хотел… — мне даже плевать, что сейчас мои слова могут транслировать в Панеме. — Но я сделал это. Пошёл на поводу у Капитолия, убил человека ради выживания.       — Минджэ, — он гладит меня по волосам, а его голос совсем тихий, будто он хочет, чтобы слышать мог только я. — Да, это неправильно, — он соглашается со мной, но я чувствую, что есть продолжение. — Игра Капитолия или нет, мы не сможем ничего сделать, если будем мертвы. Я тоже убил.       — Что?       — В кровавой бойни у Рога. В самом начале, я убил двоих и потом только сбежал в один из путей. Мы вынуждены играть по чужим правилам, Минджэ...       Он обнимает меня, а я цепляюсь за его плечи. Он придаёт мне странное чувство спокойствия и безопасности. Ощущение дома. Я сразу вспоминаю, как проводили время вместе в лесу. Всегда была одна и та же локация, но нам этого хватало, что всё, что было нужно, — присутствие друг друга.       Он, как и сейчас, обнимал меня, покрывал поцелуями моё лицо и шептал, как сильно любит. Мне хочется вернуться в это время. Хотя бы на мгновение. Снова почувствовать всеобъемлющее чувство умиротворения.       Странно жить в мире, когда ты знаешь, что жизнь ничего не стоит. Ни моя, ни жизни тысячи других людей. Значение имеет только власть, для которой мы лишь одни из многочисленных мошек, населяющих страну и липнущих к ним со своими проблемами и понятиями о справедливости.       От мыслей меня отвлекает жужжание над головой. Мы оба поднимаем взгляд и видим небольшой дрон, к котором прикреплена банка, похожая на консервную, и записка.       Хантер достаёт их, передавая мне записку.       — На вас, может, дети смотрят. Не стыдно целоваться перед экранами? — и я через бумагу слышу саркастичный тон Хонджуна.       — Это мазь, — говорит Хантер, открыв банку. — Для твоей ноги, видимо.       Не успеваю я забрать у него лекарство, как он садится на корточки и развязывает повязку на моей ноге. Рана некрасивая, рванная, внутри сгустки застывшей крови. Хантер зачерпывает пальцем немного мази и аккуратно растирает, а я в эту же секунду чувствую облегчение. Боль немного успокаивается, а рана на наших глазах затягивается.       В дистриктах нет таких лекарств. Я даже не знал, что они существуют.       — Стало полегче, — говорю я, когда образуется шрам.       — Здесь осталось ещё немного, надо будет сохранить, — Хантер закрывает банку и отдаёт мне в руки. Он садится рядом. — Тебе нужно поспать.       — Тебе тоже. Ты вообще собирался кого-то будить или планировал сам дежурить? — он молчит. — Так и знал. Хантер, так нельзя. Я знаю, что опасно, но, если не спать, ты свалишься без сил.       — Да-да, просто тяжело доверять кому-то в таких условиях.       — Мне ты доверяешь?       — Конечно.       — Тогда обязательно разбуди кого-нибудь, чтобы поменяться. Я уверен, они ничего не сделают.       Он кивает.       — Зачем ты рассказал о нас на интервью? — осмеливаюсь задать я вопрос.       — Сначала это было просто эгоистичное желание, — выдыхает. — А потом я подумал, что, может быть, вызову жалость у жителей Капитолия, и под их влиянием поменяют правила.       — Ясно. Ну, неплохой был ход. Жалко, не вышло. Хотя сначала я разозлился на тебя. Не понимал, зачем это всё.       — А сейчас? Ты всё ещё злишься на меня? — спрашивает он с любопытством.       — Сейчас я рад, что просто могу быть с тобой немного.       — Я тоже, — он кладёт пальцы мне на подбородок, приподнивая голову, и целует. Мы как-то слишком часто целуемся, думаю я, но не смею сопротивляться: мне слишком нравится.       Мы сидим ещё несколько минут в тишине. Я встаю со своего места, замечая, что нога теперь не ноет.       — Мне тоже надо поспать, — я быстро чмокаю его и ухожу.       На следующий день мы до ночи таскаем камни к пещере, чтобы замаскировать вход. Издалека кажется, что это просто груда камней у скалы. Йечан и я с помощью ловушек ловим двух кроликов. Я и Хантер несколько минут спорим насчёт необходимости костра, чтобы их приготовить, но он быстро сдаётся. Конечно, обычное жареное мясо недостаточно приятно на вкус, но выбора нет, поэтому мы вчетвером без жалоб едим его, а потом тушим костёр, закидывая его листьями и камнями, чтобы не привлекать внимания.       Воды не так много, поэтому мы не пьём всё, оставляя на следующие дни. Пещера хорошее пристанище, чтобы немного отдохнуть.       Мы с Хантером снова болтаем вечером, сидя на камнях, а Йечан и Ханыль специально говорят, что идут спать, подмигивая, чтобы дать нам время побыть наедине.       Приятно просто сидеть рядом с Хантером, положив голову ему на плечо. Он приобнимает меня за талию, и это почти похоже на наше обычное времяпровождение.       — Я бы хотел сбежать с тобой, — говорит он.       — В любом дистрикте нас ждёт одно и то же. Ничего не поменяются. Возможно, только накажут за побег.       — Я имею в виду, из Панема, — он молчит несколько секунд.       — Думаешь, за его пределами всё по-другому?       — Там нет игр.       — Откуда знаешь?       — Предполагаю, — мы снова замолкаем.       — Я бы тоже хотел сбежать с тобой, — хмыкаю я, говоря правду. Если бы была возможность, я бы обязательно попробовал. — Здесь мы всё равно не были бы счастливы, даже если не попали на игры.       — Тогда бы мы вообще не встретились, — произносит Хантер, и я некоторое время не понимаю, о чём он говорит, но потом вспоминаю придуманную им историю для публики.       — Ну, знаешь, — я улыбаюсь. — У меня складывается ощущение, что я люблю тебя уже несколько лет. Как будто знаю тебя очень давно, — я поднимаю голову, заглядывая в глаза.       — Может, мы просто подходим друг другу? — спрашивает он с усмешкой. — Подходим, как детальки в твоих гаджетах, — его взгляд искренний. Он правда считает, что мы созданы друг для друга. Я тоже так считаю. — Мне нравится любить тебя.       — Не знал, что ты можешь быть таким романтичным, — смеюсь я, а затем тянусь, чтобы поцеловать его в нос. — Ты замёрз? Нос холодный.       — Рядом с тобой мне всегда тепло.       И это звучит так глупо. Хантер глупый, но отчего-то моё сердце ускоряет ритм, и я по-дурному улыбаюсь. Бабочки внутри меня порхают, отдавая вибрацией по всему телу, и я хочу укутать Хантера в какой-нибудь плед, привести к себе домой и больше никогда никуда не отпускать. Хочу быть рядом с ним и видеть его улыбку, чувствовать его прикосновения и слушать пробирающий шёпот. И я знаю, что он тоже хочет. Наши желания совпадают, и это видно по задержанным друг на друге взглядам и излишним касаниям.       Странно осознавать, что, возможно, это наши последние дни вместе. Я никогда не хотел такого конца для нас.       Однако, я не жалею, что когда-то полюбил его. Не жалею, что бегал через весь лес ради него. Любовь никогда не была моим осознанным выбором, она неожиданна, она не поддаётся никаким правилам, но я рад, что смог ощутить её прежде, чем умру.       Я дежурю последним в эту ночь, и мне выпадает задача всех разбудить. На душе какое-то странное, неприятное чувство.       Даже солнце не светит. Небо затянуто тучами. Предвестник чего-то плохого.       — Нам нужно скорее уходить отсюда, — говорю я, когда все просыпаются.       — Но твоя нога, — Ханыль собирает спальные мешки в рюкзак.       — С ней всё хорошо было ещё со вчерашнего дня, — пожимаю я плечами, проверяя наличие всех ножей. — У меня странное чувство, будто что-то должно произойти.       — Куда предлагаешь идти? С одной стороны нас ждут пауки, а с другой волки, — Йечан, кажется, не поддерживает эту идею.       — Получается, — я вздыхаю, — к Рогу Изобилия.       — Что, если это ловушка от распорядителей? Собрать всех нас в центре и устроить ещё одну кровавую бойню?       — Может быть, но здесь оставаться нельзя. У нас заканчивается вода, а источника на этом пути нет. Если мы доберёмся до Рога, из деталей, что там валяются, мы с Ханыль могли бы сделать ловушку для профи.       Ханыль кивает, поддерживая меня.       — Я работала на заводе. Если мы соберём достаточно проволоки, то сможем создать электромагнитное поле. Оно убьёт их током, или хотя бы ранит.       — Особенно, если молния попадёт в его центр, — я указываю на небо. Тучи темнеют. — До Рога около дня пути. Если постараемся будем там до вечера. Главное, чтобы профи не появились раньше времени.       — Ладно, давайте попробуем, — вздыхает Хантер, беря свой топор и крепя его на ремне за спиной. — Когда-нибудь мы с ними встретимся, а у тут хоть какой-то план.       — Хорошо, — Йечан соглашается, закидывая рюкзак на плечи.       Мы начинаем идти. Йечан, как всегда, прыгает по деревьям, а мы втроём топаем по земле. Мы стараемся идти быстро, переходя на бег, чтобы не остаться ночью в лесах или не попасться на глаза профи. Наш с Ханыль план был слабым, тем более, если он сработает и профи погибнут, тогда появится дилемма между нами. Я никак не могу сообразить, что делать после.       Дождь никак не начинается, а тучи лишь угрожающе нависают над нами. Может, это всё-таки была плохая идея и нам надо было остаться в пещере? Можно было бы попробовать собрать воду с деревьев. Чем дольше мы идём, тем сильнее я сомневаюсь во всех нас.       Ночевать у Рога опасно, поэтому даже если мы создадим ловушку, нам придётся уходить в один из путей дистриктов, попытаясь выбрать удачный.       Мы все уставшие, когда оказываемся у Рога. Мне, наконец, удаётся нормально рассмотреть центр. Металлическая пирамида вмещает в себя припасы и несколько видов оружие, которые никто не забрал. К ней ведут двадцать четыре дорожки. Нужно слишком много проволоки, чтобы зарядить местность. Она слишком тонкая в рюкзаках. В каждом мотке приблизительно десять метров, но из-за её толщины она не такая уж и тяжёлая.       Мы с Ханыль входим в пирамиду, пытаясь найти, как можно больше материалов, а Хантер с Йечан остаются снаружи, дежуря.       — Нам не хватит, — говорит Ханыль. — Мы сможем зарядить только саму пирамиду. Она снимает рюкзак, доставая собранные пять мотков проволоки. — Всего пятьдесят метров, для пирамиды достаточно, но…       — Здесь полно металла. Сюрикены, мечи, катаны. Если мы разбросаем их вокруг, а проволоку с пирамиды направим так, чтобы ток передался, действие поля увеличится.       — Может быть, но всё пойдёт крахом, если гроза не начнётся, — она задумчиво рассматривает арену. — Остались рюкзаки, в них точно есть материалы.       Я киваю, и мы быстро приступаем к работе. Мы нашли ещё шесть мотков проволоки, собрав в результате сто десять метров. С помощью Хантера Ханыль поднимается на вершину пирамиды. Она обтягивает проволокой катану, закрепляя её верёвками и создавая импровизированный молниеприёмник. От неё она опускает четыре мотка, к которым я креплю металлические предметам и равномерно раскидываю по территории.       Охват не очень большой, но достаточный, чтобы распространить ток хоть куда-то. Когда мы заканчиваем, наступает вечер. Я слышу звук грома. Гроза близится.       Мы выбираем отправиться в путь двенадцатого дистрикта. Не уходим слишком далеко от Рога, но всё равно остаёмся на приличном расстоянии, чтобы начать бежать в случае чего. Дождь начинает лить, как из ведра. Благодаря находчивости Йечана, он забрал с арены непромокаемые плёнки. Они, конечно, не спасают нас, но немного помогают.       Молнии бьют тут и там, и мы с Ханыль с замиранием сердца ждём, пока она ударит в цель.       — Неужели мы просчитались, — шепчу я, но в этот момент вижу разряд молнии, направленный в самый центр, а следом слышу два выстрела из пушек.       Двое погибли. Либо ловушка сработала, либо они убили друг друга в другом месте.       — Я пойду проверю, — говорит Йечан, собираясь залезть на дерево.       — Нет, подожди! — я хватаю его за руку. — Это может быть опасно.       — Всё нормально, я быстро, — он улыбается мне, но я не хочу его отпускать. Лучше нам пойти дальше вглубь пути. — Просто проверю и быстро вернусь.       — А если там буду два других? Они заметят тебя.       — Сейчас ночь, они ничего не увидят.       Я колеблюсь несколько секунд, но отпускаю. Хантер кладёт руку мне на плечо, успокаивая.       — У меня плохое предчувствие, — шепчу я. Ханыль молчит возле меня.       — Всё будет хорошо, — говорит Хантер. — Он вернётся, — я киваю, мне хочется верить ему.       Выстрелов больше нет. Значит нас осталось шестеро. Мы в большинстве, но даже с таким расчётом присутствует опасность и риск.       Хантер тянет меня за плечи, прижимая к себе, и я поддаюсь его объятиям, желая почувствовать хоть немного тепла и нежности. Ханыль сидит на земле, облокотившись на дерево и рисуя узоры палкой на грязи. Мы все ждём, пока Йечан вернётся.       Я не знаю, сколько проходит времени. Я слышу топот ног. Мы все настораживаемся. Ханыль встаёт, готовя лук и стрелы, но в темноте они почти бесполезны, как и мои метательные ножи. Хантер высвобождает топор из ремней.       — Это я, ребята! — слышу голос Йечана и мгновенно успокаиваюсь. — Ловушка сработала! — вижу его улыбающееся лицо, и мне хочется побежать к нему, но он мгновенно застывает с улыбкой на губах. Между нами около десяти метров.       — Йечан? — я делаю шаг на встречу, но Хантер останавливает меня, хватая за плечо.       Он кашляет и через несколько секунд падает на землю. В свете молнии я вижу копьё, торчащее из его спины, а следом оглушающий выстрел.       Должно быть я кричу слишком громко. Мой голос срывается. Я хочу подбежать, взять его лицо в руки и открыть ему глаза. Убедиться, что он живой и дышит. Он слишком мал, чтобы умирать. Хотел помочь, но поплатился жизнью.       Я знал, что нельзя его отпускать, но всё равно не переубедил. Он бы не умер, если бы мы пошли дальше. Я не успеваю сообразить, что происходит, когда Ханыль выпускает две стрелы подряд.       — Чёрт, — шипит она, когда они пролетают мимо.       — Вот мы и встретились, — я узнаю голос Сумина. Он подходи к Йечану, вытаскивая из него своё копьё. Следом за ним я узнаю Джиншика из первого дистрикта. — Стоит признать, что ловушка у вас занятная получилось. Двоих наших убила.       В темноте слишком плохо видно. Молнии иногда освещают, но ненадолго.       — Сукин ты сын, — говорю я, сильнее сжимая ножи в руках. Метать не получится, нужно будет перейти в рукопашный бой, в котором я не так уж и хорош. В их руках копьё и меч. Стрелы Ханыль тоже мимо.       — Помнится, кто-то хотел убить меня, — несмотря на значение слов Сумина, он звучит уставшим.       — И я сделаю это, — голос Хантера полон ненависти к нему. Он хорошо управляет топором, он может стать достойным им соперникам.       — Посмотрим, слабак. Могу поспорить, что ты только на словах хорош.       Я замечаю, как Ханыль медленно натягивает тетиву. Она хочет попасть в одного из них, пока они стоят неподвижно и переключились на Хантера.       Всё, что происходит дальше, развивается слишком быстро. Ханыль отпускает стрелу, и она летит прямо в пару, но Сумин успевает перестроиться, чтобы направить в неё копьё. Расстояние небольшое, копьё попадает ей в грудь, а стрела вонзается в Джиншика, который, кажется, не ожидает этого.       Мне жаль Ханыль, мне больно терять её, несмотря на то, что мы толком не были знакомы. Я смотрю, как она падает на землю, и в моей груди щемит. Секундная заминка не играет мне на руку, потому Сумин успевает вырвать меч из рук падающего Джиншика и направить его на нас. Раздаётся два выстрела.       Теперь мы стоит втроём. Я слышу стук сердца в ушах. Если мы сработаемся правильно, то победить Сумина не предоставит труда.       Чёрт. Я никак не могу сосредоточиться, а дождь усиливается, попадая мне в глаза. Мы втроём застыли, как статуи, размышляя, что делать дальше. Сумин, наверняка, пытается оценить свои силы против нас двоих. Если он набросится на меня, я не факт, что успею защититься, но Хантер точно нападёт на него сзади. Если же мы нападём первые, то, скорее всего, победим. Изменений в правилах не было, так что игры не закончатся на нас двоих. Либо они пустят ещё какую-нибудь тварь на арену, либо заставят каким-то образом убить друг друга.       Я бросаю взгляд на Хантера. У них с Сумином безмолвная битва. В ночи я плохо различаю эмоции, но, думаю, Сумину уже надоело ходить вокруг да около.       — Влюблённые голубки. Ненавижу вас обоих, — шипит Сумин.       — Завидуешь, что тебя, такую тварь, никто не любит? — спрашивает Хантер, усмехаясь. Он специально его доводит?       — Хотел убить тебя с того момента, как ты рассказал всю эту чушь на интервью. Что, думал ради вас двоих изменят правила? Просчитался? Победитель всё ещё один. Вы оба сдохните, — он сплёвывает на землю, перекидывая меч в другую руку.       Секунда, две… и они бросаются друг на друга. Я слышу звон металла. Я должен как-то помочь, но если метну нож, то могу попасть в Хантера. Я бесполезный персонаж.       — Ты сдохнешь, — голос Хантера, приглушённый от тяжёлого дыхания. Я вижу его лицо. Они поменялись местами и теперь Сумин стоит спиной ко мне, продолжая отражать атаки.       В моей голове появляется план. Я делаю несколько шагов назад, глубоко вдыхаю и бегу со всей, запрыгивая на спину Сумина, прижимая нож к его шее.       — Сука, слезь! — он пытается скинуть меня, но чем больше двигается, тем сильнее нож прижимается к нему, начиная прорезать кожу.       Моя рука замерла, я вспоминаю лицо парня из дистрикта десять. Его глаза, испуганные и печальные, появляются прямо под моими веками. Время словно замедляется, пока я пытаюсь прийти в себя, потому что не время для ненужных воспоминаний. Я поднимаю глаза на Хантера — он не смотрит на меня, заносит топор, а затем ударяет им наискось прямо по животу Сумина, забрызгивая своё лицо и костюм кровью. Рука расслабляется, нож падает на землю, и я спрыгиваю. Раздаётся выстрел.       Безжизненное тело Сумина лежит камнем на земле. Я не могу оторвать от него взгляд, вижу, как лужа крови собирается под ним. Мои кишки скручивает, когда я вижу, как глубоко попал топор Хантера. Дождь постепенно прекращается.       Хантер тяжело дышит. Глухой стук — он отпустил топор. Наши взгляды встречаются.       Я чувствую его губы на своих. Они пачкаются чужой кровью, металлический вкус тает на моё языке, но сейчас это совершенно неважно. Поцелуй слишком грубый. Такой, словно мы встретились с ним спустя пятнадцать лет разлуки. Он полон желания и страсти, и я понимаю, что слёзы текут по моим щекам. Солнце медленно восходит, демонстрируя нам всё, что мы наделали. Ханыль, Йечан, Джиншик, Сумин. Они все лежат мёртвыми вокруг нас. Они все когда-то дышали и чувствовали боль, счастье и гнев. В них стучало сердце, как во мне прямо сейчас.       Я прижимаюсь к Хантеру, мой мозг лихорадочно размышляет.       Я случайно вспоминаю одну из наших вылазок. Лето. Зелёные ветви сосен хорошо скрывают нас в лесу, пока мы бессмысленно прогуливаемся между деревьями.       — Когда-нибудь весь лес срубят и нам больше негде будет прятаться, — говорю я, срывая несколько иголок.       — Ну, это будет не в ближайшие пару лет, так что пока можно не переживать, — Хантер останавливается, беря меня за руку. — А когда срубят, я пророю тоннель под землёй к тебе.       — Слишком самонадеянно, — я улыбаюсь. Знаю, что он не сделает этого, но это не мешает потешить влюблённое сердце. — Я думал попытаться сбежать.       — Что тебе мешало? — он тянет меня на себя, обнимая за талию.       — Мама. Не хочу её оставлять, — я кладу руки ему на грудь, немного задрав голову, чтобы смотреть в глаза. — Но однажды я обязательно сбегу. Надеюсь, у тебя большой дом в дистрикте?       — Тебе хватит. Ты даже в мой карман поместишься, — я слегка ударяю его, а он нагло смеётся.       — Я не настолько ниже тебя!       — Да, конечно, — он соглашается слишком неестественно, но его улыбка из ехидной превращается в мягкую. — Нет, правда, иногда мне хочется засунуть тебя в карман и сбежать, потому что в этом мире слишком много опасностей.       — Я тоже взрослый, ты в курсе? Даже старше тебя на полгода, — я говорю это без злобы, скорее, просто, чтобы поддержать разговор.       — Это не имеет значения.       — Я рад уже тому, что мы оба с тобой живые и здоровые. Я готов работать сутками напролёт и питаться только сухарями, если это будет означать, что раз в два месяца я вижу тебя, — я поправляю его волосы, убирая пряди со лба.       — Я хочу жить с тобой, — произносит он мягко, наклоняясь и целуя меня в лоб, а затем переходя на губы. Его прикосновения тёплые, я весь таю.       А я хочу жить прямо сейчас. Даже среди трупов и смерти, я хочу жить. Только после того, как увидел столько смертей, я понял, как ценна жизнь, и я не хочу её терять.       Я делаю глубокий вдох и боюсь отпустить плечи Хантера. Цепляюсь за них, как за спасательный круг. Чувствую его поцелуй на своих волосах. Я закрываю глаза.       Солнце освещает нас.       Игры ещё не закончились.