Yellow

Когда Прайс был ребенком, его любимым цветом был желтый. Это был совсем не популярный любимый цвет — он открыл его в один ужасный день в начальной школе — и если бы он знал, что это будет бросаться в глаза, он бы солгал и сказал, что это что-то более традиционно мужское, например, красный. Кроваво-красный, если бы он чувствовал себя особенно оборонительно, или если бы дети, говорящие об этом несколько лет спустя, выглядели так, будто они выбьют из него дерьмо за то, что он сказал что-то, что они могли бы вывернуть наизнанку, чтобы быть геем. Не то чтобы он был геем. Очевидно. Но правда в том, что Прайс любил желтый. Это был светлый, радостный цвет, который кричал ему об энергии и жизни. Его детская спальня была желтой, как и стены их столовой, и как нарциссы, которые так любила его мать и которые она впоследствии высадила вокруг дома и вдоль подъездной дорожки к дороге. Большинство платьев его матери были желтыми. Яркими, как солнечный свет. Однако желтый, как позже обнаружил Прайс, не всегда был счастливым цветом. У его отца кожа была жёлтого оттенка — печеночная недостаточность. Видимо, от нее желтеют, желтуха. К тому времени, как его отец умер, когда Прайс был еще подростком, этот человек стал похож на неудачную шутку с красителем, если неудачная шутка окрасила не только его кожу, но и бледность его острых глаз. Он был настолько болезненно бледен, что они выбрали закрытую службу по захоронению. Его мать тогда начала носить черное. Он начал носить армейский зеленый. В армии не было много желтого. Не было много солнца, или, по крайней мере, не было в местах, куда отправляли Прайса. Мир был в оттенках серого и коричневого. Выжженные здания и выжженная земля — мир, который видел Прайс, был распадом. Это была смерть. О, и там был красный тоже. Кроваво-красный, в каком-то смысле он действительно рос на нем. Это был единственный цвет, который видел Прайс, и он полагал, что это делало его достаточно уникальным. Прошли годы, прежде чем Прайс снова увидел желтые нарциссы, и когда он увидел их снова, это было не потому, что он их искал. Скорее, он увидел их там, где им не место. Джон «Соуп» Мактавиш: шотландский снайпер и эксперт по подрывному делу, восходящая звезда SAS; настоятельно рекомендованный и практически навязанный ему Шепардом; «полезный» и «умный парень» по словам Ласвелл; «непослушный пес» по словам его последнего командира. Прайс был в своем кабинете, когда впервые встретил Соупа. Он знал, что тот прибудет на базу, и сказал мальчику зайти и сначала увидеть его, прежде чем отправиться в новое жилье. Он хотел получить максимально полную и наименее охраняемую картину своего нового солдата. Соуп явился в свой офис, как и было указано, в своей унылой зеленой форме с сумкой в одной руке и второй на спине, и с небольшим, слегка увядшим горшком шокирующе желтых нарциссов, рассеянно засунутых в сгиб локтя. Соуп потянулся вперед, чтобы пожать ему руку, и у Прайса возникло ощущение, что они делали это много раз во время путешествий этого человека. Соуп привлек внимание Прайса и избавило его от необходимости спрашивать о них. Сержант смущенно признался, что его бабушка заставила его взять немного с собой, чтобы поставить в его комнате, опасаясь, что пространство будет слишком стерильным и унылым. Когда Прайс замолчал, он заверил его, что может выбросить их, если понадобится. Его старый командир не заботился ни о чем. Тот факт, что Прайс знал, что Соуп дал своему старому командиру достаточно реальных поводов для беспокойства, остался невысказанным. Он был совершенно уверен, что цветы были наименьшей из забот этого человека в то время. Прайс оторвал взгляд от слегка помятых цветов, чтобы вместо этого взглянуть на лицо Соупа. По его глазам он мог сказать, что Ласвелл был права. Соуп был «умным ребенком», если судить по острому интеллекту в его глазах и осторожному, уважительному выражению лица. Он также мог видеть, как он и предполагал, к огорчению Соупа, что комментарии старого командира шотландцев также были истинными достоинствами. Было в них что-то немного дикое. Хотя сейчас он был спокоен и почтителен, Прайс не сомневался, что пинок за неподчинение придет быстро и четко, если он сделает звонок, с которым Соуп не согласится. Им нужно будет что-то с этим сделать. Прайсу нужно будет его обломать. Прайс улыбнулся, что-то вроде нетерпеливого предвкушения зашевелилось в его груди, и Соуп улыбнулся в ответ. Выражение его лица было ярким, как солнечный свет, и Прайс понял, что так же, как он не видел желтого цвета годами, он не видел и солнца. Конечно, видел, но на самом деле это было не то. — Оставь их, — сказал Прайс на той первой встрече. — Если кто-то тебя достанет, скажите ему, что он может прийти ко мне и обсудить это. И Соупу понравился этот ответ. Прайс наблюдал, как в его глазах смягчился слабый вызов, и он понял, что его ждет интересное время. И вдруг Прайсу снова понравился желтый цвет. Он любил его на самом деле. Пока он этого не сделал. Потому что, как бы желтыми ни были цветы, солнце и легкие летние платья, эти вещи не владеют цветом. Они не могут претендовать на оттенок полностью. Но их не было... Их даже не должно было быть там. Он и Соуп... они должны были уйти неделями ранее. Но затем район, в котором им не следовало быть, стал грязным. Их эвакуация не могла прийти за ними, а Соуп, которого ранила шальная пуля во время первоначального задания, был слишком ранен, чтобы двигаться. Прайс должен был оставить его тогда. Сократить его потери. Но он был так убежден, что Ласвелл сможет что-то для них сделать. Потом Соуп заболел. Место, в котором они затаились, едва ли можно было назвать явочным домом по самому широкому определению. Насколько сложно было доставить в регион эвакуационную машину, настолько же невозможно было доставить туда запасы для явочного дома на время подготовки. Пара, в одиночку отправившаяся на задание, сожгла свои пакеты с медицинскими принадлежностями за несколько дней до этого. Рана Соупа все равно воспалилась, сначала она была кроваво-красной, а потом она загноилась Соуп стал слабее, Прайс должен был уйти. Пока Прайс вытирал грязь из раны, как мог, а Соуп старался не заснуть, капитан открыл рот, чтобы спросить о чем-то, о чем он размышлял слишком долго. О чем-то, что, как он думал, последует за ним в могилу, но что, похоже, вместо этого последует за Соупом в его могилу. — Они ведь валлийцы, да? Соуп моргнул затуманенными глазами. В них не осталось никакой остроты. Он теперь не ребенок. — Кэп? — Нарциссы, — нетерпеливо сказал Прайс, выжимая полотенце, которое он держал в руках. Его губы скривились от беспорядка, который оно оставило на его руках. — Цветы, которые твоя бабушка подарила тебе для твоей комнаты. Они валлийские, а не шотландские. Не могу не задаться вопросом, почему она выбрала именно эти цветы, чтобы ты взял их с собой. "Это были цветы моей матери" - хотел сказать Прайс, но не сказал. Он крепко сжал зубы. Соуп уставился на него на мгновение. Была ли эта пауза нужна его лихорадочному уму, чтобы сориентироваться, или это было из-за случайности темы, Прайс не знал. Однако в конце концов Соуп фыркнул слабым смешком. — Думаете, чертополох немного грубоват для путешествия, сэр? — Также как и пуля в живот. Прайс надавил немного сильнее, чем нужно. Соуп просто вздохнул и закрыл глаза. — Я не путешествую с ними, сэр. — Да ты что. Я не спрашиваю, солдат. — Можете забрать их, если хотите, — сказал Соуп, его космическая улыбка превратилась в гримасу, когда Прайс сильнее прижал тряпку. — Они все еще у меня в комнате. Бабушка была бы рада, что я еще не убил бедолаг. — Думаешь, она была бы рада, если бы ты вместо этого пострадал сам? Грудь Соупа тряслась, словно он смеялся, но звука не было слышно. Прайс наклонился ближе на всякий случай. — Она бы разозлилась, — признался Соуп, его голос был тихим и мягким. Невнятным. — Хотя я не удивлен. Она удивляется, когда слышит меня каждый праздник. Говорит мне, что в тот день, когда очередной парень появляется у ее двери в камуфляже, ее забирают за то, что она проломила голову какому-то ублюдку. Если она хоть немного похожа на других Мактавиш, Прайс в этом не сомневается. — Ну, этого не произойдет. Ты сам ее там встретишь, ладно? — Ты можешь ей сказать, — сказал Соуп почти неслышно. — Она будет рада познакомиться с тобой. — Встретиться? — спросил Прайс. — Зачем? Соуп не ответил. Его тело было вялым от сна. На одну, безумную секунду Прайс отбросил тряпку в сторону, неловко проведя пальцами по точке пульса Соупа. Живой. На данный момент. И он тоже останется жив. Потому что Прайс не поедет в дом своей чертовой бабушки, и он не будет ухаживать за своими чертовыми цветами, и бог, как его кровавый свидетель, не вернется к жизни, в которой будут только серые, коричневые и кроваво-красные цвета. Прайс молча поднялся с колен и упаковал их вещи. По большей части они и так были упакованы, но по мере того, как шанс на высылку становился все менее вероятным с каждым днем, они начали, совсем немного, расползаться. Прайс упаковал то, что им было нужно. Он уничтожил то, что им было не нужно. Он стер все следы их пребывания здесь. Прогулка будет длиться мили, и они будут подвержены опасности на всем пути. Никаких проблем для них, если они оба будут здоровы. В противном случае это почти невозможно. Почти самоубийство. Ему нужно было сократить свои потери. Мысль звучала в его голове. Она крутилась с привычной, отчаянной настойчивостью. Он не добился бы того, чего добился, оставаясь позади. Он бы оставил любого другого. «Чёрт возьми, я не могу пошевелиться». Прайс замер, когда в его голове промелькнула еще одна мысль – воспоминание. Это был шотландский голос. Не Соупа. Кто-то старше. Кто-то еще более близкий и знакомый. «Извини, приятель, тебе придется меня нести». Ведь это был не первый раз, когда он выносил раненого товарища в безопасное место, не так ли? Это был не первый раз, когда он рисковал всем. Что же отличало это событие? Прайс взглянул на бледное, осунувшееся лицо Соупа, румяное на щеках и покрытое каплями пота. Теперь он не был похож на солнечный свет. Он был похож на разогретую смерть. По крайней мере, он будет легче Мака. Прайс наклонился, чтобы поднять его, смирившись с тем, что умрет рядом с Соупом в открытом поле, вместо того, чтобы оставить его лежать в этой оболочке здания. По крайней мере, тогда они оба снова увидят цветы, даже если для этого им придется поднять на них глаза. Он уже обнял Соупа, когда в его рации послышался треск разговоров. Это была Ласвелл. Прайс готовится к новым плохим новостям. В 13:00 за ними приедет грузовик без опознавательных знаков. Он остановится меньше чем на минуту и уедет, не оглядываясь. Она хотела увидеть их на нем, и другого не будет. Прайс мог бы заплакать от облегчения, которое принесло ему это сообщение. Вместо этого он высвободил одну руку и подал сигнал о получении сообщения в линию связи. Она тут же снова отключилась. Тишина после этого ощущалась совершенно иначе, чем тишина всего минуту назад. Соуп не шевелился, поэтому Прайс позволил себе еще один последний слабый момент. Он схватил тело Соупа, чувствуя через одежду его горячую кожу, от него пахло потом, кровью и грязью, и Прайс зарылся в него, тщательно избегая раны Соупа. Он никогда не был так близко к сержанту. Он хотел бы снять одежду и кожу и заползти под все это. Когда минута истекла, ровно 60 секунд, Прайс отступил. Затем он откинулся на спинку кресла и подождал. Грузовик прибыл точно в указанный час. Он стоял 27 секунд. Соуп добрался до базы и госпиталя, а затем до хирургического отделения. Затем его сердце остановилось, но врачи вернули его обратно и изо всех сил боролись, чтобы удержать его здесь. Восстановление было долгим. Прайс не видел Соупа большую часть времени, занят своими обязанностями, официально. Борясь с собой в реальности. Но он увидел Соупа, когда вернулся. Трудно было не заметить, когда Прайс однажды утром пришел в свой кабинет и обнаружил Соупа уже там, стоящим посреди комнаты и смотрящим в крошечное окно, которое предоставлял ему Прайс. У него были цветы. На этот раз белые нарциссы. — Они от моей бабушки, — пояснил Соуп. — Сказал ей, что они твои любимые. — Они мне не нравятся, — ответил Прайс. — Нет? — спросил Соуп, приподняв уголок губ. — У вас есть любимый цветок, сэр? Это был тест. Ловушка. Соуп думал, что он гей, но он им не был. Но когда он взглянул на сержанта и его усталые, понимающие глаза, то понял, что на самом деле это не так. — Нет, — отрицает Прайс. — Но я неравнодушен к желтому.