Когда-нибудь хватит?

Амброзиус шил. Не знал, чем еще себя занять. У него было немного — лишь нитки и пара игл, ухваченные в спешке при бегстве из дома. Ткани не было, но, блуждая по заброшенному замку, он нашел старые занавески и простыни. Уходить не хотелось. Амброзиус любил свой дом, то место, которое было для него настоящим убежищем. Но здесь, в этом замке, чувствовал себя заключенным в темницу. Высокие, серые стены, сложенные из камней, поросших мхом как снаружи, так и внутри, давили на него своим безжизненным холодом. Отсутствие мебели, воды, света, - все это отзывалось пустотой в его душе. Он чувствовал себя маленьким, грязным, несчастным, словно возвратился к тем мрачным чувствам, от которых, казалось, навсегда избавился. Но он здесь, в этом убогом месте, из-за безрассудного поступка Баллистера, из-за его глупости, которая привела к этой катастрофе. Вот так вот. Он не хотел огорчать Болдхарта. Знал, что тот старается, что ему нелегко. И кивал в знак согласия, когда Баллистер рассказывал, что нужно лишь немного подправить проводку и сантехнику, и вскоре появится вода, электричество, мебель, и все будет более или менее хорошо. И, честно говоря, когда он стоял посреди огромного коридора, держа за руку своего жениха, то видел это. Видел чистые стены, блестящие камни, весь замок, украшенный гобеленами и красивой мебелью с красными бархатными инкрустациями, и даже если Баллистер не починит электричество, у них будут эти огромные канделябры со свечами. Как он мечтал в юности. Но потом, когда они лежали на грязном, дырявом матрасе, укрывшись скудными остатками одежды, и когда их свеча погасла, и они не могли разглядеть ничего в потемках, чтобы зажечь новую, он понял, что это место никогда не станет таким красивым, как он хотел. Оно останется этим отвратительным, заплесневелым кошмаром, спрятанным где-то глубоко в лесу, где нет бродячих собак, которых он кормил, нет детей, весело бегающих и ворующих сладости на ярмарках, нет улыбающихся людей, нет родителей, никого. Только он, Баллистер и всепоглощающая тьма, пропахшая алкоголем и слезами, которая пожирала это место, оставляя его опустошенным. От мыслей о том, насколько гнилым было это место, Амброзиуса чуть не вывернуло наизнанку. Однажды, когда он был маленьким, он украл с обеденного стола кусок мясного пирога для принцессы, но забыл про него и оставил на подоконнике. Он пролежал там недели и, когда его наконец нашли, он был весь высохший и почерневший. Вот таким было это место. Полностью и бесповоротно мертвым. Он шипел, засунув кончик пальца в рот и слизнув капельку крови. У него было мало опыта шитья при свечах, только иногда, когда отключалось электричество. Он гордился тем, как редко прокалывал себе палец иглой, но наперстка с собой не было, а то, что служило освещением, с натяжкой можно было назвать свечой, поэтому он простил себя за это. Обычно, даже если травма была незначительной, как укол иглой, его мама замечала это (по крайней мере, за ужином). Потом на палец ему клеили симпатичный пластырь. Он также позволял принцессе слизывать его кровь. Но здесь не было ни принцессы, ни мамы, ни даже пластыря. Не было даже Баллистера. Он хотел, чтобы тот был здесь, обнял его за плечи, прижал к себе, сказал, что все будет хорошо. Но он был измотан и заснул, как только его голова коснулась этого отвратительного матраса. Амброзиус почти не спал, только изредка проваливался в легкий дремотный сон, а потом просыпался с тяжестью в груди, потому что чувствовал себя грязным, несчастным, маленьким и одиноким, и он поклялся себе никогда больше не испытывать подобных чувств. Но Баллистер не подошел и не обнял его, не успокоил, потому что спал, и, честно говоря, он не был обязан просыпаться. Даже если это он затащил их в эту передрягу. Поэтому Амброзиус просто порылся в сумках, нащупав что-то вроде огарка свечи (у них были нормальные свечи, но он плохо ориентировался в полной темноте). Он бродил по темным коридорам, пытаясь воссоздать яркие образы позолоченной мебели, кроватей с огромными мягкими балдахинами и красивыми, витыми изголовьями, огромных ковров и люстр, свисающих с потолка тысячами хрустальных подвесок. Огромной кухни и своей собственной большой мастерской, где он мог бы разложить все ткани, поставить несколько манекенов и поставить этот большой стол с швейной машинкой, о которой он всегда мечтал. Но у него ничего не получалось, и в итоге он просто наткнулся на мертвую крысу, и его вырвало прямо на пол, он просто попытался как можно быстрее убраться оттуда. Так что, да. Возможно, красивого детского замка не будет. Не то чтобы это было удивительно или неожиданно. Не то чтобы Амброзиус не знал, как скорее всего будет выглядеть крепость. Но, честно говоря, он был аллергенен к реальности. Особенно к той, где рыцари нападают на него, его бойфренд теряет руку, и они бегут в какой-то богом забытый, гниющий замок как политические преступники. Так что, да. К черту реальность. Он хотел нарисовать, как выглядит его замок на самом деле, но не нашел в карандаша, и не смел рыться в сумках Баллистера. Поэтому он просто шил, потому что больше нечем было занять руки. Амброзиус злился. О, он был в ярости. Он честно не понимал, как Баллистер посмел. Он так жалел своего бойфренда, но в то же время — у них был шанс на нормальную жизнь, все можно было исправить, со временем все забыли бы о том глупом инциденте, и все продолжалось бы как обычно — нет, Баллистер просто должен был сунуть свой глупый нос в какую-то глупость. В пятилетнем возрасте Амброзиус, узнав, что их осенняя поездка к реке отменена по прихоти врача, который счел его иммунитет недостаточно крепким, впал в ярость. Отец, видя его гнев, не стал упрекать, а предложил альтернативу. Взяв длинную стеклянную трубку, он вручил ее сыну и сказал дуть изо всех сил. И маленький Амброзиус дул, дул снова и снова, пока не выдохся. В тот день отец помог ему создать несколько стеклянных фигурок, которые стали для Амброзиуса символом умиротворения. Он хранил их на полке в своей комнате, а после переехал в собственную мастерскую, где они заняли почетное место. Теперь, когда спешная эвакуация вынудила его оставить все позади, он с тоской думал о тех фигурках, забытых в спешке среди других вещей. Отец Амброзиуса мечтал, чтобы сын пошел по его стопам и стал стеклодувом. Но он не разделял его страсти. И это не вызывало у отца никакого разочарования. Он просто научил сына дуть в стеклянную трубку, и это занятие, хоть и не ставшее делом жизни, приносило ему умиротворение. После трудных дней он навещал родителей и, дуя в стекло под руководством отца, создавал маленькие безделушки. Сейчас, в этом мрачном замке, Амброзиусу хотелось выдуть что-то огромное, злое, что-то, напоминающее фаллос, и выставить его напоказ всему миру, как символ его гнева. Но отца нет, как и стекла. Камин есть, но дров нет. И вся эта ситуация, вся эта безысходность — лишь следствие глупости Баллистера, который, вместо того чтобы смириться с ситуацией, решил действовать наперекор судьбе. Амброзиус тяжело вздохнул. Он старался не ругаться, даже про себя. Звучало плохо, особенно сейчас, когда он жил в замке. Он вспомнил, что его мама учила этому. Никогда не ругайся. И никогда не повышай голос. Люди пугаются и злятся, когда повышаешь голос. Нужно говорить спокойно. Он не мог злиться, вот в чем дело. Его родители… это была их вина. И мир был просто дерьмовым местом, вот почему они сейчас здесь. Он вытер глаза. Много плакал. Он был плаксой всю свою жизнь. Трудно было сдерживать слезы. Он не знал, как люди это делают. Они просто текут, вот и все. Он мало что мог с этим поделать. Он мог попытаться моргнуть, чтобы они исчезли, но это был предел его возможностей. В глубине души Амброзиус жаждал тепла и любви. Ему не хватало материнской ласки, отцовской поддержки, даже нежного лая Принцессы и преданного взгляда бродячих собак, которых он кормил у лавки. Ему хотелось быть окруженным людьми, видеть их улыбки, слышать приветствия, ведь он был новым, талантливым портным, а жители их королевства славились добротой. Но он уже не помнил, когда в последний раз видел на их лицах искреннюю улыбку. После всех событий, после всех потрясений, даже его родители не могли ему улыбнуться. Амброзиус зарыдал, прикрывая лицо руками, чтобы скрыть отчаяние. Он шмыгнул носом, вытер слезы, но чувство горечи не утихало. Жажда мучила, а воды нигде не было. Он сидел на холодном полу, уцепившись за жалкий огонек свечи, и шептал себе, что все будет хорошо, ведь Баллистер обещал. Но в глубине души он понимал: ничего не будет хорошо. Возможно, никогда. Впервые за долгое время он ощутил себя абсолютно одиноким. И впервые за эти несколько месяцев он начал сомневаться, стоило ли все это, стоила ли эта жертва того, что он пережил. Амброзиус размышлял: поверит ли Баллистер, если он скажет, что проснулся рано? Скорее всего, да. Баллистер был погружен в свои мысли и Амброзиус, очевидно, не был в их числе. По крайней мере, не самым важным. У него возникло нестерпимое желание бежать. Сбежать отсюда, продираясь сквозь колючие заросли, пока они не изорвут его ноги в клочья, бежать обратно к людям, к королевству, к матери, отцу, Принцессе… туда, где его кто-то ждет, где он никогда не чувствовал себя грязным и одиноким, где люди по-прежнему улыбались ему, и все было хорошо. Он потерял всякое желание шить. И без того, его стежки были бесполезны без должной концентрации. Он вернулся к матрасу, где спал Баллистер, и прижался к нему, надеясь, что тепло его жениха, ощущение близости, успокоит его. Но вместо этого он наткнулся на холодный металл, и лицо Баллистера исказилось от боли во сне. Амброзиус испуганно отпрянул. Он не хотел причинять ему боль. И все равно, он не мог спать на этом матрасе. Из мешка и одежды Амброзиус соорудил подобие кровати и, свернувшись в углу, попытался уснуть. Больше слез не было, но он все еще сотрясался от нервного напряжения, временами дрожа, словно комната вокруг него бесконечно расширялась, упираясь в бездонные потолки. Ему не хватало материнской заботы, ее успокаивающего присутствия. Он представлял, как она приложила бы к его лбу прохладную руку, как ее взгляд, полный нежной тревоги, успокоил бы его. Он мечтал сбежать от этой реальности во сне, как это удавалось ему раньше. Он изо всех сил старался думать о больших комнатах с расписными потолками, дорогой мебелью, красивыми гобеленами, о тепле очага и системе отопления. Но во сне его ждали только черные, бездонные стены, которые он карабкался вверх, к волшебному замку, чтобы снова и снова падать вниз. Баллистер стоял и наблюдал, иногда доставая из кармана детали для протеза, хотя у него было две здоровые руки.