Ямки Венеры

      Когда они встретились в первый раз, Кавех был пьян, как никогда раньше.        Он час как закрыл самую прибыльную сделку в своей жизни, и чувствовал себя так, словно его отымели без смазки.        «Хочу, чтоб вся мебель была готова ко дню въезда», — сказал ему заказчик, и Кавех был бы рад послать того на три прекрасные, потому что сроки были просто адскими. Однако плату за аренду он просрочил уже на три месяца, да и долг Тигнари рос в геометрической прогрессии, так что он прикусил язык, прижал задницу к стулу и приступил к делу.        Три недели ада, бесконечные «не хочу», «есть еще варианты?» и «предыдущий цвет был лучше», правки, правки, правки, и вот проект сдан, а счет пополнен на кругленькую сумму.        Кавех опрокинул в себя пятый, кажется, Лонг Айленд (он перестал считать на третьем), когда увидел на противоположном конце бара его.         Пепельный блонд, проницательный взгляд и, боже милостивый, широкие, расправленные плечи. А какая осанка… Такие обычно знают, чего хотят, и уперты, как мулы. Кавех знает наверняка, ведь он только таких и любит.        Он сам не понял, в какой момент их взгляды столкнулись, сцепились в воздухе и все вокруг сначала замерцало, наэлектризовалось, а затем погасло. А в следующем кадре они на заднем дворе бара, бедра Кавеха вжаты в кирпичную прохладную стену, а чужой, влажный язык в его рту.        Он даже имя не спросил.        Он громко стонал в горячий рот и терся своим твердым пахом о чужой, когда…       — Аль-Хайтам?       … голос откуда-то со стороны прозвучал так внезапно, и в следующий миг горячее тело испарилось, словно никогда и не вжимало самозабвенно его, Кавеха, в стену. Он оторопело заморгал, инстинктивно пальцами прикасаясь к опухшим губам. Его так славно вело от выпитого, но больше — от поцелуя, такого глубокого и пряного. У Кавеха таких не было давно. И все так стремительно закончилось, не успев толком начаться.        — Тут парню плохо, — ответил вдруг его, без-пяти-минут-любовник, кому-то в сторону.        Кавех уже успел прикинуть, что до его дома было всего десять минут на машине — за руль он бы, разумеется, не сел, но такси вызвать был в состоянии. Ради перспективы ночи в горячей компании его мозг в достаточной степени виртуозно трезвел (сверхспособность, не иначе, — шутил Тигнари часто).       Кавех уже представил идеальное завершение этого вечера, который между тем почти перетек в ночь — в своей постели, которая была непозволительно большой для него одного, но так бы восхитительно на ней смотрелись они вдвоем…       Однако этот прекрасный воздушный замок был беспощадно разрушен парнем по имени Аль-Хайтам мгновение назад.        Какого черта? Они тут трахаться собрались или да? В смысле, ему плохо?!       У Кавеха не было никаких сил или желания разбираться в ситуации — факт был на лицо, его либо уже отшили, либо вот-вот собирались. Так что, не дожидаясь, пока его обнаружат здесь незнакомые люди, Кавех проскользнул к черному входу и отправился на поиски Тигнари.         >>>       Кавех постарался избавиться от неприятного воспоминания — где это видано, чтоб ему давали от ворот поворот прямо посреди процесса? В целом, ему было до лампочки на причины — не хочешь, не надо. Может, у того парня кризис ориентации. Может, на эксперименты потянуло. Кавех себя не на помойке нашел, поэтому встреч со своим ночным приключением искать не намеревался. Пусть и целовался тот охуенно. Ах, а каким он, наверное, был в постели…       Но кто ж знал, что жизни было плевать с колокольни на грандиозные планы Кавеха?         На утро после знаменательного вечера у него так прихватило поясницу, что Кавех попросту не смог встать с постели. Все-таки слишком хлебобулочный образ жизни в постоянно согнутом состоянии был противопоказан человеческому позвоночнику, и судя по всему, его тело решило объявить акцию протеста.        Кавех тут же кинул сообщение Тигнари — у того в контактах не было разве что британской королевы, поэтому не удивительно, что там же обнаружился и мануальщик.       «У него руки боженьки», — написал друг.       «Вправит тебе все, куда надо, будешь как новенький, сходи», — добавил он.        И Кавех пошел.        Ну как пошел — кое-как он выгрузил свое сопротивляющееся тело из кровати, не без труда и стонов засунул то в такси, и поехал по адресу, который прислал ему Тигнари.        Он бы пожалуй удивился чуть более красочно, не будь его боль в пояснице настолько невыносимой, когда увидел спину.        И сразу ту узнал.        Пепельные пряди, широкие плечи, осанка.       Твою ж мать.        На звон колокольчика входной двери парень обернулся. Кавех ожидал, что тот удивится — хотя бы брови вскинет для приличия, но Аль-Хайтам либо не узнал его, либо был очень талантливым актером.        — По коридору до конца, там дверь в кабинет открыта, я сейчас подойду, — ровным голосом сказал Аль-Хайтам вместо приветствия. Ни одна мышца лица при этом не дрогнула.        Кавех кивнул и в полном недоумении медленно прошел мимо. Быстро передвигаться он попросту не был способен — то ли от шока, то ли от сковавшей мышцы боли.        В кабинете возникла дилемма — раздеваться или ждать массажиста? Одна мысль о том, чтобы снова принять сидячее положение, вызывала новые приступы боли в пояснице и Кавех, в конце концов, принял решение не тратить энергию попусту.        — Чего ждем? Раздевайтесь, — прозвучал голос позади. Кавех так и стоял, хмуро сверля глазами кушетку. Красивую, в блестящей кожаной обивке. Дорого-богато. — Тигнари мне звонил. Поясница, верно? — добавил между тем тот.       Ах, вот оно что. Он знал.        Кавеху потребовались некоторые усилия, чтобы совладать с одеждой — поднять руки было то еще достижение, и все его мышцы громко вопили на хитроумное телодвижение.        — Да, сегодня утром прихватило, — сказал он, не оборачиваясь. Он держал себя в руках, решив подыграть этой странной ситуации. Ну поцеловались по пьяни — с кем не бывает? Он однажды даже с Тигнари целовался под бой курантов. Одинокие, грустные и пьяные — вот и весь рецепт поцелуя. Наутро оба посмеялись и забыли обо всем.        Вот только отчего-то над вчерашним смеяться Кавеху не хотелось. Что бы ни творилось в голове у Аль-Хайтама, Кавех-то прекрасно знал, чего хотел.        На кушетке же все его мысли о вечере улетучились напрочь, потому что Аль-Хайтам принялся на пробу сминать его мышцы пальцами, отчего Кавех стиснул зубы так крепко, что как бы не пришлось записываться еще и к стоматологу. Впрочем, через пару минут и несколько вопросов для составления анамнеза Аль-Хайтам, хмыкнув самому себе, принялся за работу в полную силу, и тут уже Кавех позорно начал скулить.        Господи блядский боже, и почему именно этому человеку нужно было быть его массажистом? Все очарование от первого впечатления выветрилось, как дешевые духи — Аль-Хайтам весь сеанс говорил с ним строго в рамках врач-пациент, а в конце так и вовсе решил забить гвоздь в крышку гроба их не начавшихся взаимоотношений.        — Нужно будет проставить группу витамина В и миорелаксанты внутримышечно.        Кавех как раз натягивал (с горем пополам, кряхтя и матерясь) пуловер, когда это услышал. У него аж вся краска с лица схлынула — он инъекций с детства боялся, как огня. Кажется, весь спектр эмоций отразился на его лице, потому что Аль-Хайтам спросил:       — Проблемы?        — Н-нет… То есть да! А без этого никак?        — Ну почему же, можно и без, но тогда придется пропить таблетки. Только эффект от них не мгновенный, и придется помучаться пару лишних недель.        Эта перспектива Кавеха обрадовала еще меньше — у него уже в понедельник было запланировано три встречи с потенциальными заказчиками, и лежать дома даже неделю представлялось невозможным.        Однако он решил, что сохранит лицо, и не стал спорить.               >>>       Впрочем, он пожалел об этом в тот же день дома, когда, затарившись шприцами и лекарством, Кавех потерпел сокрушительное фиаско. Во-первых, сам себе уколы он ставить сроду не умел, а видео на ютубе и тренировки на апельсинах никак не поспособствовали в решении этой хитрой задачки. Во-вторых, фобия причинения самому себе боли превышала всяческие разумные доводы в пользу необходимости этой процедуры — он попросту не мог найти в себе моральные силы воткнуть иглу в филейную часть.        Чертов Аль-Хайтам решил поглумиться над ним, не иначе! Однако здравый смысл подсказывал — это была необходимая мера, он же врач, в конце концов, клятва Гиппократа, все дела.        Кавех вздохнул и отбросил шприц в сторону — руки тряслись так, что, пожалуй, он мог бы себе задницу иглой в хохлому расписать, но точно не воткнуть ту в нужную мышцу и ввести лекарство.               >>>       Следующая встреча прошла еще более неловко — Кавех весь сеанс (все еще болезненный настолько, что примерно на двадцатой минуте он на секунд десять утратил связь с реальностью) размышлял, как именно ему сообщить о своем провале, и стоит ли вообще это делать.        Аль-Хайтам по-прежнему был преступно сексуальным со своей этой королевской осанкой, и если бы не постоянные приступы боли, Кавех, чего доброго, возбудился бы под его крепкими, тяжелыми ладонями. Он хоть и лежал зубами в пол, но фантазия у него всегда была отменной.        Руки Аль-Хайтама работали без устали целых пятьдесят минут, проминая мышцы до состояния агонии, и только когда Кавех стоял одетый у разделочного стола кушетки, он осмелился сказать.        — У меня сложности с уколами.        — Боитесь?       Кавех стиснул зубы.        — Не умею ставить сам себе, — сказал он часть правды.        — Почему сразу не сказал?       Кавех с удивлением отметил, как из обращения загадочным образом сбежало уважительное окончание.        — Думал, справлюсь.        Аль-Хайтам хмыкнул. То ли усмехнулся, то ли посочувствовал, попробуй его разбери.       — В следующий раз возьми все с собой, буду ставить перед каждым сеансом.               >>>       Следующего раза Кавех страшился так, словно тот предстоял стать последним днем в его жизни. Воспоминание о беспощадной руке медсестры в старшей школе и целых пятнадцати актах истязания его бедной задницы преследовали его в кошмарах всю ночь накануне встречи с Аль-Хайтамом.        Стоит сказать, что их недо-флирт в первую встречу покинул мысли Кавеха, потому что все его моральные силы уходили теперь на то, чтобы выжить до конца лечения.        Он на деревянных ногах вошел в клинику, а когда улегся на кушетку, как всегда, обнажив торс, ладони предательски вспотели.        — Мне в джинсы иглу втыкать? — прозвучал над ним голос Аль-Хайтама. Глумится, паскуда такая. Кавех стиснул зубы и приспустил штаны — благо ширинку он уже расстегнул перед тем, как лег. В следующую секунду Кавех ощутил, как твердые пальцы ощупали его ягодицу. Изучающе, деловито.        — Славная, — резюмировал Аль-Хайтам, и у Кавеха жар прилил к лицу.        — Издеваешься? — процедил он.        — Почему же, я на полном серьезе. Замечательная задница. Не тощая, так что в кость не попаду. Это, знаешь ли, не самые лучшие ощущения, а тебе они не грозят, мясцо на месте. — Кавех уже хотел было съязвить что-нибудь в защиту своих драгоценных булок, но почувствовал, как что-то холодное коснулось кожи, и донесся резкий шлейф спирта. Желание язвить как ветром сдуло. — Приготовься, насчет «три».        На счете «два» Кавех почувствовал укол и вздрогнул. Благо, ему хватило выдержки не взвизгнуть от неожиданности.        — Все, — сказал Аль-Хайтам так же внезапно, как иглу вонзил. — Прикрывай свою стыдобу, — сказал он, и Кавех ушам своим не поверил.        — Все? — недоверчиво переспросил он.        — Надо было подуть на ранку и поцеловать?        Кавех снова покраснел.        — Быстро как-то, — неуверенно протянул он и осторожно натянул джинсы обратно на пятую точку, неловко ерзая по кушетке.        — Я только в этом быстрый, — сказал Аль-Хайтам, чем снова вогнал Кавеха в краску. Благо, лицо его было скрыто от чужих глаз.        >>>       Кавех думал, что все самое страшное в жизни он уже испытал, но в следующую встречу он познал основы страданий в полной красе.       Если на первых сеансах он скулил и сжимал челюсти до боли, то теперь буквально рыдал. Он и знать не знал до этого дня о существовании мышц в своей заднице, настолько глубоких и болезненных.        Аль-Хайтам же, между тем, продолжал напевать под нос тихую мелодию, словно не он в данный момент проводил акт экзекуции своими чертовыми пальцами.        К концу сессии Кавех был выжат, как лимон.               >>>       Стоило признать, Аль-Хайтам прекрасно знал свое дело. Спустя пять встреч боль в пояснице полностью сошла на нет. Кавех чувствовал себя, как наисвежайший огурчик с грядки, и никак не мог определиться — это его мышцы приспособились к боли, или же он попросту открыл в себе мазохистские наклонности, но… Он начал получать от происходящего удовольствие.        Первый кризис настиг его во время их шестой встречи. Все шло по старому сценарию — войти в кабинет, раздеться до пояса, чуть спустить штаны, оголяя полоску сокровенного, и лечь на кушетку лицом вниз.        Однако кое-что изменилось. Если раньше Кавеху приходилось контролировать себя, чтобы не стонать и не скулить от боли в ответ на каждое движение Аль-Хайтама, то теперь он едва держался от тех же звуков, но по другой причине.        Грубые пальцы надавливали, гладили, сжимали и растягивали его мышцы, и вместе с расслаблением на Кавеха медленно и тягуче накатывало совсем другое чувство. Он прикусил губу, чтобы не выдать своего казуса, который уже начинал причинять неудобства в паху.        Проще говоря, у него крепко стоял.        Аль-Хайтам между тем продолжал работать, в воздухе витал ореховый запах массажного масла, а на фоне мурлыкала тихая, умиротворяющая музыка. Кавеху было не до умиротворения. Это же было просто невыносимо!        Как по указке, в его голове возникли непрошеные воспоминания о том поцелуе. Том самом, о котором он твердо решил не вспоминать даже в самые одинокие вечера своей жизни.       Он хоть и был тогда накачан алкоголем под завязку, но то, как горячий упругий язык умело ласкал его нёбо, запомнил. Как твердость чужого тела вжимала его в кирпичную стену. Как он сам развязно стонал в чужой рот.        Они ведь так и не поговорили об этом — ни намека даже, словно ничего и не было.        Но сейчас Кавех лежал и страдал от несправедливого чувства неудовлетворенности. Мурашки сбегали вниз с загривка к самой заднице и бедрам, когда пальцы Аль-Хайтама в очередной раз проходились по чувствительным точкам на его пояснице. Иисусе, Кавех и знать не знал, что его поясница — настолько чувствительная зона!       Он повернул голову на бок и скосился на настенные часы — прошло всего двадцать пять минут.        — Все в порядке? — раздался голос Аль-Хайтама над ухом. — Больно?       — Нет, — прохрипел Кавех. Лучше б ему было больно, честное слово.        — Тогда расслабься.        И Аль-Хайтам шлепнул его ладонью по обнаженному предплечью. Кавех только сейчас осознал, что сжал ладонь в кулак. А как было бы славно сжать что-нибудь другое, там, на юге…       Он расслабил ладонь и принялся перечислять в уме неправильные глаголы. С английским он не то, чтобы был «на ты», но таблицу со школы помнил.        На одиннадцатой строчке он мысленно запнулся — разгоряченные ладони прошлись по кромке его штанов, в том самом месте, где размывалась граница между ягодицами и спиной. Мазнули, словно бы случайно, и вернулись к лопаткам, так же быстро, как опустились.        Позже в сумраке своей спальни Кавех будет долго убеждать себя, что ему это все показалось, но сейчас, лежа на кушетке под убаюкивающий аромат миндаля от масла и гипнотизируя взглядом стрелку часов, Кавех совершенно отчетливо ощутил, как что-то мягкое, теплое и влажное коснулось ямки Венеры.        Кавех застыл.        Касание — широкое, мокрое, словно…       Нет, ему наверняка померещилось. Пригрезилось в масляном кумаре массажного кабинета, как Аль-Хайтам лизнул его в поясницу. Всего мгновение, но какое!       Кавех застыл изваянием, каждый волос на его теле вздыбился в напряжении.        Он сам не знал, как пережил этот сеанс, но едва Аль-Хайтам закончил с негромким, но четким «свободен», Кавех подорвался с кушетки — пунцовый, как мякоть переспелой вишни. И такой же размякший, бескостный.        — Хорошо себя чувствуешь?        — Прекрасно.        Чувствовал ли Кавех некоторые угрызения совести, когда заперся в туалете клиники и быстрыми, резкими движениями довел себя до блаженного облегчения? Едва ли.        Что он ощущал явственно, так это злость — на себя, на Аль-Хайтама, на Тигнари, в конце концов, который подкинул ему контакт его погибели.        А впереди еще четыре сеанса, ему что теперь прикажете делать?       Благо, на спину переворачиваться не надо.               >>>       — Переворачивайся.        Не надо было.        — Ч-что?        Кавех не узнал собственный голос. К этому его жизнь точно не готовила.        — На спину, — уточнил Аль-Хайтам.        — У меня же вроде только поясница болит, — убито проговорил Кавех, надеясь оттянуть момент позора.        — По-твоему, мышцы в теле изолированно друг от друга работают? Спазм поясничного отдела мы проработали, не помешает расслабить и косые мышцы.        Аргумент был железобетонным, в отличии от выдержки Кавеха.       Он медленно перевернулся. В голове он уже перебрал все самые несексуальные темы, на какие был способен, чтобы остыть, но стоило перевернуться и краем глаза зацепиться за Аль-Хайтама — строгого, статного, в этом чертовом белом халате на широких плечах, и Кавех снова поплыл.        Оказывается, лежать вслепую на животе было куда гуманнее, а он, дурак, не ценил всей выигрышности своего положения.        Стоило Аль-Хайтаму удовлетворенно кивнуть и приняться за мышцы живота, Кавех вздрогнул. Пальцы замерли на секунду, словно задумались, но затем продолжили свой путь к бокам, прокручивающими движениями добираясь до самых нежных точек.        Кавех учащенно задышал. Член тут же встал по стойке смирно.        Ну господи блядский иисусе, за что ему это все, а?        — Живот очень напряжен, мышцы забиты, — произнес Аль-Хайтам. Лицо его было сосредоточено, ничто в нем не выдавало ни намека на то, что он намеренно уже полчаса вел Кавеха к вершине, но никак не давал тому сверзиться в блаженное забытье облегчения, стойко игнорируя результат своих манипуляций. Выходило, все было не намеренно?..       Взгляд Кавеха сам соскользнул на чужие губы. Напряженные, словно тот логарифмы в уме вычислял.       Хотя кому Кавех врал? Он уже знал, как эти же губы умеют быть чувственными и нежными, словно были созданы для ласк.        Ну вот, опять он об том думает!       Кавех вздохнул и от греха подальше закрыл глаза, стараясь абстрагироваться. Получалось из рук вон плохо, потому что руки Аль-Хайтама и впрямь были самим боженькой поцелованы. Иного объяснения тому, что Кавех истязал свои многострадальные губы зубами в попытках не стонать, не было. Ему было не просто хорошо — ему было настолько чертовски приятно, что даже обидно, — Аль-Хайтам за время их непродолжительного знакомства ни разу и намека не кинул на интим. Разве что тот поцелуй…       Спустя полчаса, когда Кавех кончил в кабинке туалета в собственный кулак и теперь пытался отдышаться, он принял решение.              >>>       Переступив порог массажного кабинета (тот ему уже во снах являлся) в седьмой раз, Кавех твердо решил — хватит с него. Либо сегодня будет последняя встреча (рекомендованные десять сеансов массажа пусть катятся колбаской, ему начинающая отъезжать от неудовлетворения менталка дороже), либо они потрахаются.       Он просто возьмет и спросит в лоб. Поставит вопрос ребром.       Он сдернул с себя футболку через голову, чуть более агрессивно, чем надо, вжикнул молнией на джинсах и лег на кушетку, как всегда, на живот, сразу приспустив штаны. Когда дверь позади него открылась, впуская вместе с собой человека и сквозняк, Кавех непроизвольно вздрогнул. Вместе с тем сладкая истома предвкушения тут же мурашками сбежала вниз по позвоночнику. Дожились, его тело уже привыкло к Аль-Хайтаму и теперь реагировало не хуже собак Павлова.       Послышался щелчок крышки массажного масла, затем звук ладоней, растирающих то друг о дружку, и теплые руки накрыли спину Кавеха. Он блаженно прикрыл глаза.       Тело реагирует на Аль-Хайтама? Да плевать вообще, пусть хоть уреагируется, он был с готовностью рад принять любую ласку, лишь бы это длилось подольше, пусть это больше и походило на наказание.       Однако…       Тело промолчало. Что-то неуловимое изменилось в движениях рук на спине. Формально все было так же — направление рук, порядок зон, по которым те проходились, но…       — А мы уколы поставим после? — вспомнил вдруг Кавех.       — Извините, но мы не ставим уколы.       Кавеха как ледяной водой окатило. Голос не принадлежал Аль-Хайтаму.       Он резко перевернулся на бок и уставился на округлившиеся глаза врача. Совсем молодой парень, с виду лет двадцать. На бейджике значилось «Сетос».       — Где Аль-Хайтам? — тут же накинулся Кавех.       — О, простите, — пролепетал тот. — Я думал, вас предупредили. Доктор Аль-Хайтам заболел и просил заменить его на следующие две недели.       Две недели?! Кавех резко сел. Получается, оставшиеся три сеанса, включая этот, у него не будет шансов увидеться с Аль-Хайтамом.       Вот же паскуда плешивая, вздумал уйти от ответственности!       Кавех принялся одеваться. Парень так и стоял, уставившись на него недоуменными круглыми глазами.       — Извините, — повторил он. — Вам назначить на другой день?       — Да. То есть, нет.       Что ж, так тому и быть, подумал Кавех.       — Я все-равно заплачу, — произнес он вслух, подхватил с кресла свою кофту и решительным шагом направился к регистратуре.              >>>       Когда они встретились в первый раз, Аль-Хайтам был трезв, как стекло.       Он потягивал содовую (просто за компанию) на корпоративе по случаю дня рождения клиники и откровенно скучал.       Сетос по правую руку от него ухахатывался с очередного каламбура Сайно и уже норовил от смеха сползти под стол. Аль-Хайтам в душе не понимал, чего все Сайно в рот заглядывали? Убогое чувство юмора, болезненная мания на худи с ушастыми капюшонами — Сайно словно застрял в пубертате в свои тридцать два. Тем не менее, весь коллектив души в нем не чаял, даже меланхоличный и вечно себе на уме Альбедо.       Аль-Хайтам окинул взглядом хохочущую пьяную компанию и уже подумывал над тем, чтобы придумать предлог и уехать наконец в свою тихую одинокую конуру, когда увидел его.       Ладно, честно говоря, сначала он подумал, что это она. Локоны цвета пшеницы до плеч, несколько прядей забраны в косу, блуза оттенка шампанского и, боже помоги, вырез на спине почти до самых ягодиц.       Такие вырезы следовало запретить на законодательном уровне, потому что это было преступление, не иначе.       В горле у Аль-Хайтама пересохло, а в штанах тут же все заинтересованно напряглось.       Но когда человек обернулся — словно обжегся о его взгляд, — Аль-Хайтаму предстояло непростое испытание. Это оказался парень. Красивый, безусловно, с выразительными, чуть уставшими глазами и легкой пьяной, пригласительной улыбкой, но все же, ошибки быть не могло, — парень. Молодой мужчина даже, на вскидку — возраста самого Аль-Хайтама.       Аль-Хайтам никогда не загонял себя в рамки гетеронормативности и не особенно беспокоился о вопросе, кто, с кем и в каких позах. Вон у того же Сайно был парень, если Сетос не врал, и Аль-Хайтаму было глубоко наплевать на этот факт. Ни интереса, ни отвращения, одно сплошное п о х у й.       Однако сам он подобными экспериментами не грешил и не то, чтобы намеревался в обозримом будущем.       Между тем парень по ту сторону бара его заметил. И улыбнулся. Широко, открыто. У Аль-Хайтама кадык подскочил вверх.       Они смотрели друг другу в глаза добрые несколько минут. Рядом с блондином вдруг обнаружился Тигнари — близко они с Аль-Хайтамом знакомы не были, но простыми привет-пока обменивались при встречах. Тигнари был нередким гостем в их клинике со своими вечно забитыми тренировками мышцами и букетом старых спортивных травм. Правда, он был пациентом Сайно.       Тигнари что-то шепнул блондину и ушел — тот в ответ лишь кивнул, не отрывая прямого и настойчивого взгляда от Аль-Хайтама.       Аль-Хайтам испытал непреодолимое желание либо выпить чего покрепче, либо сбежать. Пухлые губы парня обхватывали соломинку коктейля, катали ту на языке и брали в рот глубже. Аль-Хайтам невольно унесся мыслями туда, где эти же сочные губы могли сомкнуться на его члене. Было бы славно.       Он перевел взгляд на свою компанию. Сайно о чем-то спорил с Кандакией, Сетос подремывал у той на плече, а напротив него стоял нетронутый рокс белого русского. Аль-Хайтам снова направил взгляд в сторону в поисках блондина. В душе он понадеялся, что у того уже появились какие-то неотложные дела, и он ретировался срочно ими заниматься, но нет. Он стоял на своем месте, прислонившись бедром к барной стойке и с неприкрытым интересом разглядывал Аль-Хайтама. Ни стыда, ни совести.       Заметив, что его вновь удостоили взглядом, блондин вскинул вверх брови, мол, ну что скажешь, красавчик? И затем развернулся, утанцовывая в направлении черного хода.       У Аль-Хайтама закололо кончики пальцев от предвкушения, а сердце подпрыгнуло к горлу.       Он никогда прежде не пробовал с мужчинами, но...       Он выпил залпом бокал коктейля, который Сетосу уже едва ли понадобится, и решительно поднялся со своего места.       — Отойду, — бросил он Кандакии и направился в сторону черного хода, где минутой назад скрылся блондин.       …никогда не было поздно для новых экспериментов.       Если до этого момента кальянная дымка бара и приглушенный свет могли указывать на некоторую андрогинность этого красивого парня, то сейчас, когда они стояли на прохладном, вечернем воздухе в метре друг от друга, от этого чувства не осталось и следа.       — Какие-то проблемы? Предрассудки? — спросил парень и хитро, с вызовом улыбнулся.       — Нет, — ответил Аль-Хайтам. Сердце норовило расколоть грудную клетку надвое.       — Тогда поцелуй меня.       И кто был такой Аль-Хайтам, чтобы ему отказать?       Он вжал того в стену — пожалуй, чуть с большим напором, чем намеревался изначально, — и сразу же раздвинул чужие губы языком. Впрочем, те и не сопротивлялись. Блондин льнул, жался и терся всем телом, горячо и развязно стонал, и Аль-Хайтама окончательно унесло.       Парень, девушка — какая, к черту, разница?       Горячие руки юркнули ему под рубашку, тут же задрали ее и впились в спину, прижимая ближе к себе, хотя казалось бы — куда еще ближе? Видимо, было куда, потому что ощущение чужого возбужденного члена вышибло все остатки разума из головы Аль-Хайтама. Хотя, что греха таить, Аль-Хайтам сам был возбужден так сильно, до боли, кажется, как никогда раньше за свои тридцать лет.       Они даже не обменялись именами, но это было совершенно неважно.       Размякший и податливый, что тесто, парень в его руках таял, скулил и извивался, совершая вполне недвусмысленные движения ширинкой по ширинке. Благо рост у них был, кажется, одинаковый и не было никакого дискомфорта во взаимных ласках.       Боже, как же ему было сладко.       Когда же их прервали, а блондин провалился, как сквозь землю, на Аль-Хайтама обрушилось осознание ситуации во всей красе. Вот так добрый вечер, проснулся гетеро, лег спать пидором.       Хотя, справедливости ради, куда больше его волновал тот факт, что он, как последнее ссыкло, испугался, едва услышал окликнувший его голос Сайно. Он сам всего пять минут, как принял новые интересные подробности своей сексуальности, и выставлять это на всеобщее обозрение был совершенно не готов.       Поэтому на следующий день он ничего не придумал умнее, кроме как написать Тигнари. Контактов блондина, его имени, в общем, ровным счетом ничего не осталось, кроме горячего воспоминания о поцелуе, которое мучало Аль-Хайтама всю ночь, а наутро он проснулся с такой болезненной эрекцией, словно ему снова было пятнадцать, и его возбуждало все, что двигалось. А все, что не двигалось, он двигал и возбуждался.       Аль-Хайтам       Вчера в баре ты был с парнем. Не скинешь мне его номер?       Тигнари       Кавех? Не знал, что вы знакомы       А позже от Тигнари пришло куда более загадочное сообщение.       Сам у него и попросишь              Аль-Хайтам понял значение этих слов спустя несколько часов, когда Кавех нарисовался на пороге клиники.       Дальше все было, как в тумане.       Встречи два раза в неделю, разгоряченное тело на кушетке. Кавех размягчался под его руками, как масло на солнце, таял, растекался и господи, он стонал.       Аль-Хайтам каждую встречу призывал все свое самообладание из всех возможных недр разума, чтобы не наброситься на распластавшееся на кушетке тело, и попросту не взять его.       Кавех был болен, Аль-Хайтам мог его вылечить, и было совершенно не время и не место думать о чем-то вне этого контекста.       Но Аль-Хайтам думал. Он проходился пальцами по гибкой пояснице — та становилась все податливее из сеанса в сеанс, — и думал, что был бы непрочь пройтись по ней языком. Широко, мокро, с чувством.       И один раз даже не сдержался — наклонился и коротко лизнул такую манящую впадинку. Стон — тихий, но отчетливый, врезался в него так прочно, что вечером, после смены Аль-Хайтам ублажал себя в душе, представляя, как вылизывал бы эти впадинки до тех пор, пока Кавех не начал бы умолять его о большем.       А когда Кавех с раскрасневшимся, как от палящего солнца, лицом, поспешно скрылся в туалете — Аль-Хайтам не сдержался и прокрался за ним следом.       Стон, рикошетом отразившийся от стен туалета, был красноречивее любых слов, и тогда Аль-Хайтам позорно сбежал. Он, чего доброго, рисковал лицензией за связь с пациентом, поэтому накануне следующей их встречи написал заявление на больничный за свой счет и решил, что разберется с этим вопросом, когда курс лечения Кавеха подойдет к концу.       Только вот у него больше не было выдержки довести это дело до конца своими руками, поэтому пришлось передать пациента Сетосу. Пусть мальчик практикуется, с него не убудет.              Аль-Хайтам с чистой совестью прозанимался дома целый день чем угодно, кроме работы. Прочитал давно висевшую в сохраненках книгу, сходил в зал и уже принялся было за галерею на телефоне, скриншоты которого перевалили за несколько тысяч и требовали удаления, когда раздался звонок в дверь.        В пороге обнаружился Кавех, сердито поджавший губы и сложивший руки на груди.        Очевидно, он был зол, как черт.        — Дин-дон.       — Добрый вечер, — попытался Аль-Хайтам направить их диалог в формальное русло.        Но Кавех в дверях его квартиры выглядел настолько сногсшибательно — взъерошенный как воробей, запыхавшийся и восхитительно трахатебельный. Ну, последнее качество всегда было при нем.       В общем, вся выдержка Аль-Хайтама и выдуманные им причины взять больничный вдруг показались лепетом уровня ясельной группы.        — Оставь свою эту академическую чопорность для пациентов, — пробурчал Кавех, скинул ботинки и бесцеремонно прошагал мимо него в гостиную. — Славная квартирка. Дела у мануальных терапевтов идут неплохо, а?        Вот же нахал, — пронеслось в голове у Аль-Хайтама, но вместе с тем он не мог врать самому себе — ему чертовски нравился этот легкий сучий шарм.        — Ты мой пациент, — напомнил он как бы между прочим.        — Уже нет, — фыркнул Кавех. — Сам же сбагрил меня. Испугался крепкого мужского члена?       Ах, мы сразу с козырей? Ладно.       — Нет, но…у меня это первый раз.        Зато честно, подумал Аль-Хайтам и решил не жалеть о сказанном. Кавех, казалось, не сразу смекнул, о чем речь. Либо сделал вид.        — Чего?       — Ну, с парнем.       — Брось. Ни капли в рот, ни сантиметра в жопу?        — Ну алкоголь я иногда пью, — возразил Аль-Хайтам.        — А я не про алкоголь.        — Ясно.       Они помолчали. Кавех с любопытством, словно кот, обхаживал гостиную. Повертел в руках чернильницу, которой Аль-Хайтам не пользовался, но хранил в качестве симпатичного сувенира. Пробежался пальцем по корешкам книг на полках. Наконец подошел к письменному столу, где кроме ежедневника сейчас ничего не было — Аль-Хайтам бардак не любил, а раз он весь день провел вне работы, то и письменному столу негоже было хламиться.       — Чай? Кофе? — попробовал предложить он.       — Думаешь, я пришел пить чай? — Кавех уперся в письменный стол бедрами и посмотрел на Аль-Хайтама. Их взгляды пересеклись. Прямо как тогда, в баре, они схлестнулись, вмазались, и время замерло.       — Нет, — хриплым от сухости голосом ответил Аль-Хайтам.       Он сделал шаг по направлению к Кавеху. Еще один. И еще, пока между ними не осталось ничего, кроме ничтожных нескольких сантиметров. Аль-Хайтам нерешительно замер.       — Ты поэтому меня избегал? Боялся своей внезапной гомосексуальности? — спросил вдруг Кавех, не прерывая зрительного контакта.       — Я не гей.       — Я тоже. Так мы трахаемся или нет?       — Или да.       И Аль-Хайтам сократил оставшееся между ними расстояние, порывисто целуя. Кавех был абсолютно трезв, по крайней мере привкуса алкоголя Аль-Хайтам не ощущал. Вместо этого он почувствовал на языке корицу. Аль-Хайтам корицу любил.       Кавех целовался так, словно времени им выделили в ограниченном количестве. Жадно, забывая дышать. Он цеплялся за предплечья Аль-Хайтама пальцами и вжимался в него всем телом сразу.       Откидывал назад шею, подставляясь под чужие губы. Выдыхал с облегчением и удовольствием, словно пытался сказать — «наконец-то».       Аль-Хайтам припадал губами к горячей шее, сцеловывая с нее соль, прикусывал и извиняюще гладил языком после, словно отвечая — «прости, что заставил ждать».       Когда нетерпеливые пальцы потянулись к поясу домашних штанов и без прелюдий вытащили оттуда готовый на подвиги член, Кавех присвистнул.       — Я смотрю, боженька тебе не только руки поцеловал.       — Потом налюбуешься, — проворчал Аль-Хайтам. Подобная лесть в интиме была чем-то новеньким, а новшеств ему и без этого на сегодня хватало с головой. — Как мне тебя?.. — он осекся, формулируя слово на языке. Трахнуть? Взять? Любить?       С девушками он обычно не разменивался на диалоги — расчехлил и принялся за работу.       Что-то подсказывало — с Кавехом так не прокатит. У того аж дыхание спирало при каждой фразе Аль-Хайтама, и он решил этим пользоваться.       — Можем дойти до спальни, — предложил он.       Кавех так и вжимался ягодицами в письменный стол, загнанно дыша и держась руками за Аль-Хайтама, словно боясь упасть.       — Успеем еще, давай прям здесь.       С этими словами он вытянул из петель ремень, вжикнул ширинкой и без лишних церемоний спустил штаны вместе с бельем к щиколоткам.       Затем опомнился и снова наклонился к упавшим брюкам, протягивая Аль-Хайтаму после небольшой возни одноразовый пакетик смазки и квадратик презерватива.       — Подготовился, — резюмировал Аль-Хайтам и довольно улыбнулся.       — Не исключал такого развития событий, — парировал Кавех. Его нос покрылся испариной. Глаза лихорадочно блестели.       Он уселся задницей прямо на стол, притягивая Аль-Хайтама к себе и обхватывая руками.       — Если что, я готов полностью.       Будь Аль-Хайтам проклят, если не понял, что имел в виду Кавех.       — Повернись, — хрипло сказал он, и глаза напротив расширились от восторга. Кавех развернулся спиной к Аль-Хайтаму и животом улегся на столешницу, немного расставляя ноги в стороны.       — Удиви меня, — просипел он, и по его ногам прошла еле заметная дрожь.       Аль-Хайтама просить дважды не требовалось, он тут же задрал футболку Кавеха, насколько мог наверх, наклонился и сделал то, о чем мечтал уже третью неделю — припал губами к ямочке на пояснице.       Влажное воспоминание, ставшее самой любимой фантазией Кавеха, наложилось на реальность, и он протяжно простонал, обмякнув на деревянной столешнице.       — Кстати, ты знал, что ямки Венеры или Апполона есть не у всех? — Аль-Хайтам вылизывал ямочки поочередно и сминал бока поясницы пальцами. — Говорят, их обладатели горячи в постели. — Кавех под ним ерзал и дрожал, прям как на сеансах массажа. От каждого стона Аль-Хайтама бросало в жар.       — Т-ты не мог бы... заткнуться, — наконец не выдержал Кавех и сильнее прогнулся в пояснице, намекая.       О, Аль-Хайтам мог.       Он приспустил штаны — о том, чтобы снять те полностью не было и речи, — но прежде, чем войти, не сдержался, развел ягодицы в стороны и погладил большим пальцем вход. Тот был расслаблен — только надави и примет без вопросов.       Это стало последней каплей.       — Насчет «три», — хрипло сказал Аль-Хайтам, цепляясь за остатки самообладания. Разорвал упаковку, раскатал латекс по члену, вылил добрые пол упаковки смазки на него и пальцами еще раз огладил вход.       — Ты издева-а-а-боже да-а-а...       Боже милостивый, если Кавех откинется сейчас прямо на этом столе, он не попадет в рай, мелькнуло в голове, прежде чем Аль-Хайтам сделал сильный, глубокий толчок и навалился на него сзади всем телом.       — Что ты хотел сказать, сладкий? — тихо уронил Аль-Хайтам у самого его уха. И крепко обхватил ладонью подбородок. Развернул к себе в пол-оборота и глубоко поцеловал. — Не отвлекайся.       Аль-Хайтам снова отстранился и медленно вышел до конца. Он понятия не имел, каким блядским чудом продержится хотя бы пару минут — внутри было так обжигающе горячо и узко, что у него срывало все предохранители.       Он снова вошел на всю длину. Кавех подавался назад и что-то бормотал, как в бреду, то всхлипывая, то срываясь на стоны.       Как Аль-Хайтам и ожидал — надолго его не хватило.       Он понял, что предел настал, когда Кавех простонал особенно громко, уперся плечами в стол и раздвинул ягодицы в стороны, открывая обзор. Это уже было слишком. Всего секунда, максимум две, — и мир вокруг них померк. Кажется, Кавех кричал, или же это был Аль-Хайтам, а может оба, но хватило всего пары глубоких толчков по самое основание, чтобы они, наконец, замерли.       — Я боялся, на работе узнают, — первым нарушил тишину Аль-Хайтам, когда сердце перестало выпрыгивать из груди. Он аккуратно вышел из Кавеха и помог ему подняться. Ноги того сильно дрожали. — Есть у нас там, знаешь, языки, что помело. Что прознают — потом ищи себя в вечерних новостях.       Кавех понимающе кивнул, ошалело озираясь по сторонам, словно забыл, как здесь оказался.       — Откуда, кстати, ты мой адрес узнал?       — В клинике сказали, — подал наконец признаки жизни Кавех. Его голос сел. Он хотел было наклониться и натянуть штаны, но передумал. — Душ?       — Прямо по коридору, — кивнул Аль-Хайтам. — Вот видишь, они родную мать продадут и глазом не моргнут. Адрес мой слили, ироды, а рабочая этика пошла нахер. — Он глубоко вздохнул. — Кто слил-то?       — Какой-то мальчишка по имени Сетос.