Floating

худые, длинные пальцы бегло проскальзывают вверх по почти неощутимым, но острым струнам. Уилбур ничего не играет, он просто делает вид, что он все ещё занимается своим любимым делом, и гитара в его руках сейчас вовсе не для того, чтобы он сидел на своей кровати в обнимку с ней просто потому что ему чего-то так сильно нехватает. чувство глубокой обиды сжимает все внутри него, а он, в свою очередь, лишь сильнее сжимает гитару в своих руках, морщась от внезапной мысли о том что такой хваткой, наверное, можно задушить. с тяжёлым вздохом он расстаётся с инструментом и поднимается, делая пару тяжело дающихся ему шагов в сторону стены, к которой он передвинул стол с одиноко стоящей на нем вазой и единственным цветком, который уже не сможет спасти никакое количество воды. Уилбуру не нравились растения, и он уже давно бы избавился и от вазы, и от цветка, если бы не.. взгляд поднимается с вазы на фотографию, приклеенную к стене скотчем. гвоздями стену портить нельзя, но Уиллу не хочется падать на колени каждый божий раз, когда он сюда подходит. и лишних стульев тоже не хочется, иначе он просто застрянет на месте. счастливые карие глаза смотрят на усталые, мокрые, которые уже никогда не смогут быть такими же, как у него. он был счастлив, даже несмотря на то, что Уилбур застал его врасплох фотоаппаратом, даже несмотря на то, что уже тогда он все знал. Уилбур не знал. и от этого ему становилось так обидно и неприятно, что он готов был отвернуться, убежать, скрыться прочь от всех, особенно от самого себя. почему же ты молчал. эта мысль грызла совесть и самого Уилбура уже очень давно. он не мог понять, почему он узнал все в последний момент, когда было уже слишком поздно для чего-то ещё, кроме молчаливого смирения и слезных прощаний, полных недосказанных извинений или признаний. почему же ты молчал. Уилл чувствует, как его ноги слабеют и он падает в ноги столу, несмотря на то, как сильно бы ему хотелось упасть в ноги кому-то более важному, тому, кто действительно заслужил слез и извинений за все страдания. горечь переполняет его, заставляя беспомощно скулить и хныкать в боли. —"нахуя ты молчал, маленький уродец," — он взвыл, вцепляясь в собственные кудри и поднимаясь с тяжёлым, дрожащим вздохом, будто для него простейшее было самым непосильным. его снова встречает жизнерадостный взгляд, тошнота и ещё большая обида накатывает на него, заставляя лишь сильнее рыдать. Уилбур искренне ненавидел себя.

***

над головой ничего, кроме чистого, голубого неба. пустота прибавляет лёгкости к настроению Сута. —"там, наверное, так хорошо... я и сам чувствую себя как в невесомости," — весело хмыкает он, бегло пробегаясь рукой сквозь свои же волосы — "такими темпами может даже встретимся, уж долечу." так искренне он не посмеивался уже несколько месяцев. и этого времени ему было достаточно, чтобы соскучиться. —"ты будешь рад меня видеть?" — вдруг глупо интересуется он, облокачиваясь на плиту, крепко вкопанную в землю — "я надеюсь, да. потому что я правда готов отдать все ради того чтобы снова тебя увидеть, Алекс, боже мой, Алекс..." обращение по настоящему имени уже было так чуждо для них двоих, что Уилбур не мог поверить в то, что он действительно произносит его. —"я тебя ненавижу, Алекс," — вновь глаза становятся влажными, вновь полное чувство инфантильности — "ладно, я пизжу, ты меня знаешь. но мне так обидно," — худощавые руки медленно обвиваются вокруг надгробия, Уилбур тяжело вздыхает. все это даётся очень тяжело — "ты бы знал, как мне это все обидно." ветер давно унёс все цветы прочь. Уилбуру без разницы. —"возможно скоро ты и узнаешь, козёл."

***

Алекс всегда мечтал в один момент отбросить все дела и волнения прочь, в один момент, хотя бы на денёк, внезапно сбежать и побывать в жаркий, солнечный день на поле, зелёном поле, абсолютно пустом и бездонном, ещё нетронутым людьми. Уилбур был рад исполнить его мечту. тёплые лучи солнца падают на тёмную макушку, принося Алексу небольшой дискомфорт, вызывающий в нем нескрываемое возмущение, которое он выразил в тяжёлом вздохе. —"ты же так этого хотел, тебе не нравится?" — легкодушно проворковал Уилбур, после чего шляпка с широкими полями в одно мгновение приземлилась на голову Алексису. она им очень нравилась, несмотря на все предрассудки о её "женскости" в виду наличия обмотанной вокруг неё ленты, концы которой развивались на теплом ветру, ничуть не помогающему ситуации. —"все мне нравится," — несколько раздражённо протестует Алекс, оглядываясь вокруг: ничего, все деревья так далеко от них, всё так далеко от них. такая обстановка навевала чувство свободы и чего-то необъяснимого, того, что приятно щекотало душу — "просто сегодня день такой жаркий... мне кажется, скоро меня разморит..." Алекс лениво зевает, ощущая как чужие руки нежно обвиваются вокруг него. как же ему нравилось, когда его обнимают. —"вижу..." — бормочет Уилбур, резко поднимая своего возлюбленного в воздух и ощущая, как чужие руки быстро обхватывают его шею. казалось бы, куда же лучше — "но ничего плохого в этом не нахожу." Алекс лишь закатывает глаза, бегло поправляя шляпу на голове. —"я не спать сюда пришёл, отстань" — фыркнул он, вдумчиво вглядываясь вдаль. Уилбур на это лишь улыбнулся - мягко, счастливо. —"тебе не повредит. ты же 'будто только что спросонья постоянно, никакой внимательности' у нас, да?" — Уилбур с беззлобной насмешкой цитирует его же жалобы на своего преподавателя, заставляя Алекса недовольно вздохнуть. —"замолчи уже, отвали." — резко отвечает он, перекрывая свои же слова тихим, но удивлённым вздохом, когда ощущает то, как Уилбур начинает обильно расцеловывать его щеку. заключающий в уголок губ и шатен чуть отстраняется. чуть удивлённый взгляд Алексиса встречается с такой любовью и нежностью в чужих глазах, которую он, казалось, не получал даже от собственных не менее любвеобильных родителей. —"куда ж мне валить.. все дорожки ведут к тебе" — парирует Уилл, тихо посмеиваясь над тем, как на чужом лице медленно образовывается улыбка. серый потолок. самая пора повернуться на бок и увидеть... ничего. как ничего? мы же только что.. рядом никого нет. пора подниматься. видимо он проснулся раньше. Уилбур садится на край кровати, ощущение грязи, тяжести и никчёмности внутри него росло с каждой минутой. он начал медленно оглядывать комнату, ровно также медленно исчезала и его улыбка с лица, сменяясь обычным тяжелым, но вечно мокрым взглядом и уже почти застывшей на его лице хмуростью. уже никакое самовнушение о временном "уходе" не сможет ему помочь, уже никакие слезы и эмоциональное истощение себя не смогут снова заставить его заснуть и вернуться в это блаженное неведение, куда он вечно убегает забыться и наконец быть там, где он действительно хочет быть, с кем он хочет быть. —"я так хочу к тебе..." — и снова бесполезная, скулящая мольба, и снова лицо пачкается в отвратительной грязи слез, и снова появляется эта неописуемо жгучая боль во всем теле. и снова всё на своих местах. снова он здесь. стоит на чуть дрожащих ногах, ведь по его мироощущению всё вокруг него нечёткое, трясущееся и сильно рущащееся вместе с ним. в один момент слабость в ногах ощущается особенно остро и он падает прямо на землю, словно его, маленького первоклашку, толкнули старшеклассники, решившие поглумиться. он падает прямо к надгробию и снимает с себя рюкзак, крепко обнимая его в попытках отвлечься от ужасного чувства, стремительно растущего внутри его груди. это не помогает. слезы вновь норовят покатиться вниз по щекам, и Уилбур их не сдерживает. —"я не могу так," — тихим голосом лепечет он, пока эмоции накатывают на него с новой силой и он с размаха ударяет свою голову о спинку рюкзака и открывает рот в беспомощном, немом крике, который он не мог издать лишь из-за того, насколько сильно внутри него всё сдавлено. его лимитом было лишь сдержанное поскуливание — "я не могу, ничего не складывается. я... не могу." тяжёлый вздох обрывается, когда он кусает лямку для рюкзака, обхватывая его ещё сильнее. —"я ничего не могу," — повторяет он, отпуская несчастный предмет только для того, чтобы начать его открывать — "я не смогу нормально доучиться, я не смогу нормально работать, я не смогу нормально жить," — он всхлипывает, судорожно шарясь внутри рюкзака — "я знаю, что ты помнишь, насколько же много амбиций я имел, и как многого я хотел в этой жизни. не поверишь.." — Уилл лишь слабо хохотнул, вновь подсознательно иронизируя факт того, что он вообще разговаривает вслух — "я ничего не хочу. ничего из того что я хотел тогда я не хочу сейчас. и я не думаю, что когда-то захочу. я пытался заставить себя делать что я любил. снова и снова. снова и снова. снова и снова..." рука нащупывает нужные коробки, в то время как само его тело наклоняется вперёд, его лицо прижимается к фотографии на плите. —"я даже не отдавал и не выкидывал никакие вещи. я не могу. я буду чувствовать себя так, будто я оторвал от сердца не то, что нужно. пусть это сделает кто-то ещё, но не я. не дай бог мне придётся что-то выкинуть самостоятельно." из рюкзака осторожно вытаскивается парацетамол, а после бутылка воды. —"если ты смотришь откуда-то свысока на меня и думаешь, что мне не похуй на то, что я ищу 'лёгкий путь из ситуации', то ты глубоко ошибаешься. несколько месяцев я терпел всю эту хуйню с темами смерти, поминок, соболезнований, и прочей бесполезной херни. продолжать не хочу, потому что я не делаю то, что мне не нравится. ты это всегда знал и знаешь. херли только усложняю себе жизнь какими-то объяснениями, мне лишь бы побыстрее все сделать и съебать." две упаковки таблеток открываются, и пальцы быстро начинают вскрывать пластины, вытаскивать таблетки, и запивать по несколько штук. больше никаких попыток поддержать диалог, лишь мысль "только бы не сблевануть" и тяжёлое молчание, нависшее над двумя. одним. молча глядящим на уродливый мрамор. а через несколько дней на не менее уродливую фотографию на стене. Уилл уже не мог выходить на кладбище или же на улицу, а уж тем более смотреть на себя в отражение. все, что он мог - сидеть на краю кровати и часами напролёт либо смотреть на кусок карточки, либо опускать взгляд для разнообразия, начиная разглядывать то, как его кожа изменилась за все это время; почти полностью жёлтая и отёкшая. по правде говоря, ему не очень нравилось смотреть на себя, уже давно похороненного самим же собой, несуществующего физически ровно настолько, сколько и ментально. он не мог переносить лишнего напоминания о том, что он все ещё там, где и был; ему было достаточно головной боли, которая, по его ощущениям, медленно и мучительно разрывала его голову почти постоянно. и она приходит снова. его словно бьют замёрзшей на морозе киянкой раз за разом, заставляя судорожно ухватиться за собственные волосы и надеяться, что скоро все пройдёт, скоро он перестанет чувствовать всё это и забудет как страшный сон. невольно, его, по собственным ощущениям, громоздкое тело наклоняется вперёд и он падает на пол, не в силах сделать с этим ничего, только закрыть глаза и надеяться. искренне надеяться, что он перестанет чувствовать себя, как забитая до полусмерти собака и наконец сдохнет. не умрёт, а сдохнет, потому что так никто не умирает и не заканчивается.