petrichor

Небо уже который день затянуто хмурыми тучами. Ненастная погода держится неделю. Дождь прекращает свою меланхоличную песню рано утром, чтобы вернуться ближе к ночи с грозой. Кругом грязь и глубокие лужи, не успевающие высохнуть под лучами блеклого полуденного солнца. Несмотря на ливни, на улице тепло – приближается конец марта. Тебе всегда нравилась такая погода. Нравилось слушать музыку, создаваемую дождевыми каплями, что стучали по крыше. Нравилось лежать на мокрой траве и ощущать, как влага пропитывает одежду и волосы, как прохладные капли стекают по лицу. Если мы в такие моменты были вместе, то ты непременно заставлял меня тоже опуститься на землю и лечь рядом, не обращая внимание на какие-либо мои протесты. Я всегда скептически относился к подобного рода затеям, боясь, что ты вдруг заболеешь, но всё же никак не мог отказать. Всегда следовал за тобой, ворча поначалу лишь для виду. Наверное, большую часть времени я только и делал что говорил неизменное "да", ввязываясь с тобой в различные авантюры. Не мог упустить возможности провести как можно больше времени вдвоём. И сейчас мне хочется хочется побыть с тобой сильнее, чем когда-либо. Именно поэтому я, склонив голову, сижу у твоей могилы. Не знаю, сколько времени я здесь нахожусь и смогу ли найти в себе силы уйти, чтобы вернуться к жизни, где тебя нет. Не помню, каково это – чувствовать что-то кроме опустошения и не отступающей грусти, тяжёлым камнем лежащей в груди. Меня также не покидает удушающее чувство вины, сомкнувшее ледяные руки на моей шее, лишив возможности нормально дышать. Потому я и не могу найти в себе смелости, чтобы произнести вслух все слова, все мысли, что копились в голове с того самого момента, как ты покинул мой мир. С семнадцатого марта – дня, когда твоё сердце перестало биться навсегда. События прошедших дней смешались в густую кашу. Мне с трудом удаётся восстановить всё, что произошло в тот роковой день. Если честно, я сомневаюсь, что в моём рассказе будут отсутствовать отрывки, придуманные воспалённым сознанием. На самом деле, ничто не кажется реальным, будто я попал в до безобразия абсурдный лихорадочный сон. К сожалению, очнуться никак не выходит, да и боль ощущается слишком ярко. Она моментально пронзила грудь, стоило мне услышать бесцветный голос твоей матери в трубке телефона. "Хёнджина больше нет" – и больше ничего. Моя комната погрузилась в оглушительную тишину, звучащую в унисон громким стуком где-то под рёбрами. Вызов завершён. Завершена и нормальная работа моего мозга, отказывающегося принимать реальность. Разбито вдребезги сбившееся с привычного ритма сердце. Эти три слова вмиг выбили землю из-под ног и выпустили из лёгких кислород. Потом всё погрузилось во тьму. Я очнулся в кровати, когда солнце уже уходило за горизонт. Те три самых страшных слова прозвучали в голове, и я бросился искать телефон, брошенный где-то на полу, не отпуская тлеющей надежды на то, что мне просто-напросто приснился очередной кошмар. Такое ведь не могло произойти на самом деле. И вот разблокированный телефон оказался у меня в руках. Не успевшие привыкнуть к яркому свету глаза быстро нашли иконку с журналом вызовов, и, невольно задержав дыхание, будто это могло что-то изменить, я нажал на неё. В неверии я рухнул на пол, совсем не чувствуя боли от падения. Теперь уже ненужный гаджет с грохотом упал куда-то на ковёр. Перед лицом всё ещё стоял экран телефона и история вызовов с входящим звонком от твоей матери, длившимся всего лишь семь секунд. Она правда мне звонила вчера утром. От осознания произошедшего моё тело содрогнулось, а слёзы сами собой хлынули из глаз. Позже — спустя долгие минуты, а то и час, не знаю — двери в мою комнату распахнулись, впуская несколько размытых фигур. Тогда я посмел наивно подумать, что одной из них был ты. Больше с того дня я ничего не помню. Я пришёл в себя на следующий день. Чувство пустоты не покидало меня. Я не сдерживал слёзы, катившиеся из глаз, потому что никак не мог свыкнуться с новой действительностью. До сих пор не могу, если быть честным. Аппетита совсем не было, как и желания что-либо делать. Но всё-таки ты и тогда продолжал быть моей движущей силой, заставившей меня встать с постели, привести себя в более-менее человеческий вид и договориться с твоей мамой о встрече. Понимаю, ей было в разы хуже, невозможно представить насколько. Ты знаешь, я всегда любил её как свою вторую мать, поэтому не мог ни в коем случае оставить без поддержки, как бы остро не нуждался в ней сам. В голове было по-прежнему пусто, ни единой мысли, а в груди зияла дыра, которую уже никак не зашить, не залечить. К твоему дому я шёл как под гипнозом, не обращая внимания ни на прохожих, ни на лужи, попадающиеся на пути, в которых насквозь промокли кроссовки. Я лишь боялся, что, оказавшись на пороге, растеряю всю смелость, точнее, её отголоски, которые я тщательно соскребал по углам своего "я". Помню, как, закрывая дверь в свою квартиру, крепко сжал руку в кулак, словно эти самые частички смелости могли безвозвратно ускользнуть, ослабь я хоть немного хватку. Так я и дошёл до твоего крыльца со сжатой в кулак левой рукой, спрятанной в кармане толстовки. И тогда жутко боялся рассыпаться по ветру пеплом, побеждённый страхом и тревогой. К счастью, твоя мама открыла дверь почти сразу. Меня пробрала дрожь, стоило встретиться взглядом с её опухшими от слёз красными глазами. Оказавшись в доме, я не мог сдержаться и загрёб её в объятия, уповая на то, что смогу твёрдо стоять на ногах и мне хватит сил не свалиться на пол от нахлынувших с новой силой чувств. За чашкой чая она мне обо всём рассказала. Оторвать взгляд от поверхности деревянного стола я не мог. Передо мной сидела женщина, которую горе изменило до неузнаваемости. Она заметно похудела. Лицо осунулось, потеряло цвет и естественный румянец, под глазами залегли синяки. Блеск её карих глаз, казалось, навсегда потух. Губы были искусаны – ни намёка на фирменную тёплую улыбку, с которой она меня всегда встречала. Её будто подменили. Это была не твоя мама. Боюсь, прежней она уже никогда не станет. Думаю, ты знал об этом и понимал, на что идёшь. Окружённый пугающими мыслями, я не мог смотреть на неё, потому лишь слушал тихий хриплый голос, внимая каждому слову. Сложнее всего было слушать начало трагичной истории семнадцатого марта. Догадывался ли ты, что твоя мать специально устроилась в начале года на вторую работу, чтобы заработать побольше денег на подарок для любимого единственного сына? До твоего дня рождения оставалось три дня. Ты намеренно выбрал эту дату? Знаешь, это очень в твоём стиле, Мистер Хочу-остаться-молодым-и-не-дожить-до-старости. А на кого ты оставил Кками, своего дорогого пса-цундере? Он, вероятно, самый первый почувствовал неладное и начал стучать своими маленькими коготками по двери. Он был сам не свой и не отходил от твоей комнаты до самого утра, ожидая, что в один момент ты впустишь его. Бедняга. Спустя какое-то время раздался телефонный звонок. Это был твой отец. Знаю, вы были не в самых лучших отношениях, так как их сложно поддерживать на расстоянии. К тому же его новая семья требует много внимания, да и ты часто пропадал в танцевальной студии. Ты порой мне жаловался, думая, что отцу ты не нужен. Но, как позже выяснилось, он первым пошёл навстречу твоей матери и сам занимался организацией похорон. Никакой ругани и ссор. Я видел его всего лишь раз пять за всё время. Он очень изменился, стал лучше выглядеть и даже заверил меня, что перестал пить. Надеюсь, что так и будет дальше, ты ведь именно этого хотел, верно? Он тебя определённо любил и будет любить. Когда прощальная церемония завершилась, он ещё минут двадцать с тобой разговаривал, роняя слёзы. Ну, ты сам знаешь. Думаю, его послание до тебя дошло. Закончив свой рассказ, твоя мама извинилась и удалилась в коридор, оставив меня сидеть за обеденным столом. Я наивно полагал, что самая болезненная часть моего визита позади. Словно новым взглядом я окинул до боли знакомую квартиру, которая сейчас казалась совершенно чужой. Кругом царил мрак, свет попадал в комнаты лишь через незашторенные окна. По паркету расползлись неприветливые тени, вызывая мурашки по коже. Мне казалось, будто я слышал их шёпот, требующий немедленно покинуть квартиру. Просканировав взглядом маленькую кухню, я переключил внимание на одну-единственную дверь, которую можно было увидеть оттуда, где я сидел. Дверь в твою комнату – место, где ты провёл свои последние часы и покончил с собой. Наглотался, блять, таблеток, которые ранее сам отдавал мне в руки. Стоило догадаться, что какую-то часть ты всё же решишь оставить себе. Лжец. Я не зол на тебя от слова совсем. Всю ненависть и ярость я направляю исключительно на себя. И утопаю во всепоглощающем чувстве вины. Потому что не доглядел. Потому что как дурак верил милой улыбке и твоему привычному "Дерьмо случается, прорвёмся". Ты всегда был сильным, даже если сам так не считал. Однако у всего есть предел. Ты буквально ускользнул из моих рук. Я ведь писал тебе той ночью, как это обычно бывало, но ответить ты уже не мог. Кто знает, как бы всё сложилось, пришли я тебе сообщение часом ранее. Всё ещё не могу избавиться от этой гнетущей мысли. Тебе такое явно бы не понравилось, но перестать думать об этом не представляется возможным. Я так виноват. Мне чертовски жаль. Мама принесла твою прощальную записку, и во мне будто снова что-то сломалось. От одного её вида я был готов в сию же секунду разрыдаться. Твой почерк, который я часто видел в тетрадях, и слова, скачущие то вверх, то вниз, каждый раз вызывают табуны мурашек по коже и ноющую боль. Сначала я думал, что не стану читать твоё послание, чтобы вновь не обрушивать на себя тяжкий груз действительности. Эта маленькая бумажка с кляксами от слёз сделала бы всё более реальным. Я чувствовал, что не готов принять очередной удар. Почему ты плакал, если был настроен так серьёзно? Мне никогда не узнать, что творилось в твоей голове в тот день, как и в какой-либо другой. Я действительно хотел верить, что наши ночные разговоры и встречи тебе помогают. Что я мог заставить тебя почувствовать себя лучше. Оказалось, меня было недостаточно. Увы. Знаешь, меня всегда грызла совесть за то, что временами я засыпал раньше "нашего" привычного времени. Ты отправлял тогда особенно много сообщений, чаще всего удаляя их под утро, когда сам ложился спать. Некоторые из них всё же удавалось прочитать. Видимо, ты был слишком уставшим, чтобы позаботиться об этом. Я помню каждое из этих сообщений. Кажется, они отпечатались где-то на подкорке сознания, отравляя мозг новой порцией ядовитой вины. Теперь я просто не в силах забыть их содержание. Во всех сообщениях ты говорил о наших одноклассниках и злился на них. Вполне справедливо - они те ещё придурки. Я считал, что, несмотря на все их скотские выходки, ты не думаешь о них, покидая стены школы. Почему ты никогда не позволял набить им ебальники? Они всегда были лишь кучкой безмозглых уродов и завистников. Я не знал, сколько боли они причиняют тебе на самом деле. Наверное, это было так очевидно. У тебя было всё, о чём они могли лишь мечтать. И они, будучи конченными тварями, опустились до издевательств над не заслуживающим ненависти человеком. Как они чувствуют себя сейчас? Вероятно, поджав хвосты, ходят тише воды ниже травы, молясь о том, чтобы об их отвратительных поступках никто не узнал. Ими овладел страх, они не готовы встретиться с последствиями. Как только шумиха утихнет, они вряд ли задумаются о том, какими мерзкими паразитами они являются. Они вряд ли будут раскаиваться. Ты это знал. Для них жизнь продолжит своё привычное течение через недели две. А тебя мне никто не вернёт. Я перевёлся в другую школу. Смотреть на противные рожи одноклассников было невыносимо. Подростки порой слишком жестокие. Всегда знал, что школа отстой. Как бы больно ни было, никому мстить я не собираюсь. Ты бы посмеялся и сказал, что это глупо. Ты всегда был достоин лучшего. Возможно, тебе нужен был кто-то другой, не я. Он бы тебя лучше понимал, не был бы таким дураком. Хотя я думал, что тебе именно такие и нравятся. А мне всегда нравился ты. Пусть и "проблемный", как ты сам выражался, пусть и временами отстранённый и чересчур чувствительный. Или слишком заботливый, снисходительный, талантливый и безумно красивый. У меня твоя фотография до сих пор на обоях стоит, ты знал? Та самая, с альбома. Ты в тот день проспал абсолютно всё и едва успел на фотосессию. Всё время ворчал, что выглядишь так, будто тебя сбило грузовиком. До слёз боялся испортить внешним видом свой альбом. Но в итоге ты получился лучше всех. Даже в своей обычной одежде, без макияжа и причёсанными на ходу волосами. Признаться честно, для меня это было неудивительно. В этом весь ты – очаровательный и совершенный в своей простоте. Похож на тёплый дождь, под которым ты мог стоять часами, и радугу, появляющуюся после. Ты завораживающий и кажущийся недостижимым. Необыкновенный. — Ты для меня всегда будешь особенным. Надеюсь, ты обрёл такой необходимый покой. Самому непривычно слышать собственный голос, разрезающий абсолютную тишину. Я достаю телефон из кармана, включая экран блокировки, и смотрю на цветную фотографию, где ты живой и как всегда безупречный. Спрятать слабую улыбку, внезапно появившуюся на лице, не удаётся. Да и не хочется особо. Впервые за долгое время дышать становится немного легче. Пора возвращаться домой. Ощущая, как тоска медленно уползает и растворяется где-то в тени деревьев, с поднятой головой я встаю, готовый наконец уйти. — Обещаю со временем научиться двигаться дальше. Присмотри за мной обязательно, Хван Хёнджин. Вдали слышатся раскаты грома. Скоро начнётся ливень, мы посмотрим на него по традиции вместе.