Сахарный полумесяц

Сэмюэл Милграм был японистом. Он с ранней молодости был одержим японской культурой, изучал японский язык и японские традиции, мечтал переехать в Японию и жениться на японке — что очень удачно совпало с аналогичной одержимостью Когами Сакуры Британией и желанием выйти замуж за британца. Они познакомились в университете на семинаре, посвящённом как раз-таки культурным связям между Соединённым Королевством и Страной Восходящего Солнца. Между ними почти сразу завязалась дружба, которая становилась всё теснее и теснее, пока не превратилась в роман. История этой пары пережила множество взлётов и падений, сложностей и препятствий, драматических сцен и моментов абсолютного счастья — и закончилась свадьбой. Любовь преодолела все преграды и восторжествовала, как ей и было предназначено. Через пару лет после заселения в новый дом перед супругами встал вопрос о детях. Здесь между ними возникли некоторые разногласия: Сакура хотела назвать ребёнка европейским именем и дать ему фамилию отца, а Сэм настаивал на том, чтобы ребёнок носил японское имя и японскую фамилию. В итоге они договорились, что выбор имени определит пол ребёнка. Дочь будет наречена по принципу, предложенному отцом, а сын в свою очередь — матерью. В тот же год небеса подарили Сакуре первенца — девочку с тёмно-серыми, как у матери, волосами и глазами. Следуя давнему уговору, родители дали ей имя Суми — как символ того, что их спор разрешён и они не держат друг на друга зла. Первые два года своей жизни Суми провела, как в мечте. Отец безумно любил и нещадно баловал девочку. Однако вскоре Сакура вновь забеременела — в этот раз, предположительно, мальчиком. Когда у Суми появился младший брат, её маленький личный рай в одночасье закончился: кроме того, что он был младшим; кроме того, что он был сыном, которого так хотела её мать; Эс ещё и обладал очень плохим здоровьем. Казалось, боги специально наделили этого ребёнка удивительно слабым телом именно для того, чтобы отобрать у Суми любовь родителей. Отец, конечно же, не перестал обожать её, но разница всё равно была ощутимой — Сэмюэл проводил большую часть времени на работе, а хозяйством и воспитанием детей занималась Сакура, которая просто не могла не уделять сыну больше внимания, чем дочери: Эс действительно нуждался в постоянном присмотре, просто потому что иначе это приводило к проблемам для него самого. Он не переносил долгих физических нагрузок, поэтому с прогулок и из детского сада его уносили домой на руках; ел мало, неохотно, избирательно и не желал принимать пищу ни от кого, кроме матери, поэтому Сакуре так или иначе приходилось присутствовать при каждом его приёме пищи; по ночам он постоянно просыпался и жаловался на кошмары и галлюцинации; простужался чуть ли не каждые два-три месяца, от малейшего дождя или сквозняка. Ко всему прочему, Эсу трудно давалась социализация и самосознание: довольно часто он не мог ответить на вопрос, чего он хочет, что любит и что считает правильным. Родителям ничего не оставалось, как опекать его по мере своих сил. Его жизнь была одной сплошной золотой клеткой, и жить иначе он просто не умел. Суми не могла полюбить своего брата. Зависть к нему из-за расположения родителей было невозможно подавить. А Эс из-за нелюбви сестры не смог полюбить себя. Очень часто бывает так, что самые любимые дети в семьях вырастают эгоистичными. Эс не мог сказать, что он абсолютно не эгоистичен, но он, как минимум, вовсе не походил на стереотипный образ избалованного ребёнка: даже наоборот, из-за постоянных уколов сестры на тему «ты украл моё счастье» он начал ощущать, что любой человек, который хорошо к нему относится, при этом невольно лишает заслуженного внимания каких-то других людей. Объяснения этому не было — может быть, в Эсе самой природой была заложена какая-то невольная скромность. Но факт оставался фактом в том, что это чувство сильно повлияло на его личность и судьбу. Эс старался не выделяться, чтобы случайно у кого-нибудь что-нибудь не «украсть». Когда Эсу было тринадцать, а Суми пятнадцать, Сакуре однажды стало нехорошо. Через пару часов Сэмюэл сказал детям, что всё очень трудно и может закончиться плохо. Мать его детей увезла в неизвестном направлении белая машина с красной полосой на борту. Мама не возвращалась домой приблизительно неделю. Затем ненадолго пришла, но вскоре снова уехала. Чем она заболела, Эс так и не понял, но больше он её не видел никогда. Отец почему-то не хотел брать их с собой, когда навещал жену в больницу. А затем была какая-то долгая и грустная церемония, на которой все были одеты в чёрную одежду и смотрели то на землю, то на небо, но совсем никто — друг другу в глаза. Мама спала в деревянной кровати на подушках из фиолетового бархата, красиво одетая и совершенно безмятежная — кажется, вовсе не собираясь просыпаться. Эс помнил, как по приказу отца поцеловал её руку и внезапно ощутил необычный, какой-то чуждый, пугающий холод. Ему на какую-то секунду показалось, что это не мама, а зачем-то сделанная по её подобию кукла. Естественно, Эс уже знал, что такое «смерть» и «похороны». Но понял, что произошло, он лишь через пару дней. Осознал, что мама не временно куда-то ушла, а исчезла навсегда. Он хотел спросить у отца, когда её выпишут из больницы и вдруг поймал себя на том, что знает ответ. И тогда произошло это. Это, ставшее его личным проклятьем и худшим ночным кошмаром на всю жизнь. Его затопила изнутри тяжёлая, пустая и немая чёрная жижа, вытеснив внутренние органы из тела и любые другие эмоции из души. Опасность была повсюду и исходила от всего, заключалась в самом факте его существования, страх застлал глаза и заполнил собой весь мир. Всё его существо сосредоточилось на страхе. Лёгкие рвали изнутри когтями свирепые чудовища, а нос и губы всасывали и извергали воздух с бешеной, неконтролируемой скоростью. Хотелось бежать, но тело словно окаменело. Хотелось кричать, но не хватало воздуха. Хотелось потерять сознание — и не получалось. Он помнил, как отец тряс его за плечи и не понимал, зачем. Голова раскалывалась от дикой, просто адской, ещё неведомой ему доселе боли — боли, вовсе не похожей на обычную головную боль от усталости или простуды, а скорее ощущения, будто тебе завязали глаза плотной лентой и стягивают её всё туже, туже, туже, нарочно пытаясь задавить… …Всё закончилось в тот момент, когда он увидел перед собой розовый нос и чёрные глаза-бусинки, осуждающе смотрящие на него из коричневой шерсти. Суми дала ему в руки любимую игрушку. Почему она вдруг решила, что это поможет, и, что ещё интереснее — почему это помогло? — так и осталось загадкой. Может быть, как человек, который был с ним с первых дней жизни, Суми знала его не разумом, а сердцем; что-то свыше человеческого сознания и вообще самого человеческого существования подсказало ей, как спасти брата. Но у неё — точнее, у плюшевого рогатого кролика Джека — неожиданно для всех получилось. Отец затем посоветовал ему поговорить об этом с школьным психологом. Эс, придя со школы, сказал, что разговор с психологом ничего не дал. Это была ложь. Правда состояла в том, что в кабинет психолога он даже не заглядывал. Панические атаки случались у него нечасто, но регулярно. Эс всегда знал, что такое может быть, так что был начеку: вырабатывал себе механизмы заземления, пил какие-то лекарства, старался меньше думать о том, что тревожило. Но это с каждым днём становилось всё сложнее. Эс остался один. Когда не стало Сакуры, другие члены семьи начали относиться к нему намного холоднее. О нём не перестали заботиться, но для ребёнка, выросшего под вечной родительской опекой и защитой, разница была ощутима. Приходилось это терпеть. Он надеялся, что Суми перестает относиться к нему, как к конкуренту, но ничего не изменилось. Теперь сестра видела в нём не более чем поверженного соперника — скрытая зависть сменилась скрытым презрением. И потом однажды не вернулся с работы отец. Как понял Эс, он попал в аварию и отправился следом за мамой. Дети остались сиротами — вдвоём в опустевшем доме. Сбережений родителей с лихвой хватало на жизнь, а Суми умела распределять финансы и учила этому Эса. Вот как раз после смерти отца она внезапно начала его любить — может, потому что ничего другого не оставалось. Но теперь Эс её не любил. Ему вдруг внезапно надоело, что Суми живёт с ним в одном доме. Она показалась ему лицемерной. Как можно всю жизнь обвинять человека в том, что он «крадёт у тебя счастье», а потом вдруг стать такой милой, заботливой старшей сестричкой? Естественно, нельзя. И, как ни парадоксально, он вдруг начал её любить в тот момент, когда она сама — не пришла из школы. Её давно травили, но до сих пор это не переходило черту — и вдруг, неожиданно для всех, перешло. Одноклассники Суми все разом сошли с ума, столкнули её с лестницы и начали снимать на телефон, откровенно над ней насмехаясь. Лишь один человек защищал её. И из-за этого Суми не стало. Он не позволил зверям под человеческими масками растерзать её честь, но погубил её тело, ведь звери могли прорваться к ней вместе с врачами и полицией. Этого он допустить не смог. Когда Эс об этом узнал, у него снова случилась паническая атака. В этот раз его успокоил тот человек. Эс внезапно понял, сколькое не ценил. Суми ведь не была лицемерной — она просто пыталась быть хорошей сестрой, насколько могла, потому что кроме друг друга у них никого не было. Суми действительно его любила, а Эс так опрометчиво в это не верил. И от этого было особенно больно, и особенно сильно хотелось всё вернуть, хотелось извиниться, ответить на её любовь — провести хоть один день вместе так, как хотела этого она. Эс понял, что он лишился всего. ...Вот теперь он остался по-настоящему один.