сердечное конфетти

      Скажи мне кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты — известная поговорка, и если посмотреть на друзей Игоря, то про него едва ли можно сказать что-то хорошее. Где это видано, в конце концов, чтобы у мента, несущего на своих плечах статистику раскрываемости, в близких контактах, кроме семьи, всего двое, и эти оба — преступники. Первый среднего класса, так, жулик и ростовщик, ничего серьёзного, с чем Игорь не мог бы смириться, без крови на руках, а вот со вторым всё сложнее, и, если честно, непонятнее. Он и сам, даже спустя все эти годы, десятилетия, не понимает, как так вышло, что Бехтиев, миллиардер, один из самых влиятельных и поганных людей города, является его покровителем, иногда зовя на шампанское поболтать, узнавая как дела, как на работе и на личном фронте, как здоровье, не хочется ли сменить профессию на более престижную и прибыльную.       Началось-то всё банально — примитивное желание выделиться, показать свои богатство и влияние, немного осветлить репутацию, взяв под крыло сына погибшего полицейского, но с течением времени Альберт Адамович попался в свою же ловушку, прикипев к несчастному сироте, решившему, что живёт взаймы, что должен стать своим отцом, потому что Константин Гром нужен этому городу, а вот маленький мечтательный Игорь, с грамотами за олимпиады по физике и английскому, совсем нет.       Прошло много лет, слишком много, и иногда, смотря в зеркало, Игорь видит в отражении отца, и ребёнок глубоко внутри плачет, сам не понимая, почему — то ли от радости, видя убитого отца, то ли от тоски по упущенной собственной жизни.       Но это всё не имеет значения, потому что произошедшее целиком его вина, его ответственность, а отец учил отвечать за свои поступки и их последствия, и потому-то Игорь и оказался здесь, среди сливочных сливок Петербурга, в костюме, стоящем как его распроданный на чёрном рынке организм, с бокалом искрящегося шампанского в руке и томно поглядывающей через зал девицей, похожей на модель нижнего белья. И что-то вроде бы шевелится, заинтересованное и польщённое, но Игорь придавливает тяжёлой подошвой это что-то, не давая вставить слово, ведь на работе нет места личному, а на работе он всегда. — Как тебе вечер?       Низкий голос Бехтиева звучит покровительственно, так, будто он точно знает, что вечер потрясающий, и никакого другого ответа не потерпит. — Отвратительный.       Губы растягиваются в усмешке, смыкаясь на сигаре и выпуская в его сторону густой приятно пахнущий дым, и Игорь даже задумывается, не закурить бы самому, пусть он и работает, но официально его отстранили, и придраться в случае чего не получится, отдыхать законом не запрещено, даже менту, даже в компании преступников.       Шампанское прохладное, фруктовое, мягкое, ни в какое сравнение с магазинной дрянью, и бокал опустошается за два глотка, сглаживая острые углы мыслей. Совсем не факт, что Чумной Доктор заявится сюда, количество и качество охраны внушает безопасность, да и справиться с такой толпой в одиночку трудновато будет, и не все же сволочи позолоченные, есть и наёмные рабочие, и обычные сотрудники, и модели-украшения, и проститутки. Маньяк маньяком, но всех без разбору не убивает, толкая пафосные речи про справедливость, и Игорь решает, что шансы реально встретиться практически равны нулю, и ничего страшного не случится, если он расслабится, выпив пару фужеров — иначе вынести это сияющее убожество с летающими конфетти без ущерба для психики не получится. — Кисунь, угости.       Блондинка без имени улыбается, заправляя волосы за ухо, и приглашающе открывает шкатулку с ровными пухлыми палочками.       Игорь криво ухмыляется уголком рта и берёт одну под удовлетворённым взглядом, затягиваясь и прикрывая веки, смакуя тяжёлое ощущение, непривычное, разительно отличающееся от отцовских сигарет. Всё осталось прежним и всё изменилось, Игорь курит, выдыхаемый дым перемешивается с дымом Бехтиева, и это отчасти символично — границы размываются, слова Дубина маячат призрачным пророчеством, но Игорю плевать. На хладнокровное убийство он не пойдёт никогда, это табу, только если нужно будет защитить кого-то и другого выхода не будет, но едва ли при самообороне, смерть его не пугает уже очень много лет, с той ночи, когда они перешли на «ты».       Певички танцуют на сцене, исполняя незнакомую современную музыку, что-то в стиле романтизированной русской жизни, не дающей простому народу свихнуться от сырой серости повседневности, а девица, заметив, что он близок с хозяином «Золотого Дракона», ловит его взгляд и изящно выгибается, демонстрируя декольте. Неужели думает, что его впечатлят большие сиськи? Что он, никогда женщин прежде не видел, чтобы кинуться на незнакомку, так скучно предлагающую себя — будто вокруг мало шлюх, куда более искусных, привлекательных и надёжных, заплатил и ушёл, никаких проблем, а уж у того, с кем в хороших отношениях Бехтиев, тут проблем быть не может вовсе, элитные бордели перед ним стелятся ковриками, обещая чуть ли не ангелов и демонов подложить.       Но все люди, и ничего красивого в них нет, ни в ком, и Игорь равнодушно оглядывает зал, ища предвестников бури, но находя только богачей и услужливый персонал. — Что такое, Игорь, никто не приглянулся? — Да кто тут приглянуться может, меня ряженные куклы не интересуют, как и налаживание связей. Если бы не Чумной Доктор, хрена с два я бы тут сидел. — Что ж, в таком случае мне стоит прислать ему коньяк в знак благодарности. — Ага, а ещё шлюху и машину. — Шлюхи по твоей части, ты ведь у нас любитель отношений без обязательств.       Хмыкнув, Игорь цепляет у проницательного официанта полный бокал, отдавая пустой, и отпивает, отводя глаза от прильнувшей к чужой груди блондинки, закинувшей ногу на ногу, открывая вид на стройные гладкие голени в разрезе платья. Ему такое не по вкусу, это верно, всё первое всегда особенное, оставляющее отпечаток, а ему вся возня с эмоциями не нужна, для первого чего-либо он не подходит абсолютно, предпочитая связываться с опытными женщинами, для которых он тоже, что они для него — безликая безымянная одноразка. Всем удобно, все довольны, все разошлись и забыли, и никаких «чистых» девочек и мальчиков ему не надо и даром. Но может это ещё придёт, ведь чем старше мужчина, тем моложе его партнёры, а он вполне молодой, относительно, конечно, но тридцать три не пятьдесят.       Возраст Христа, но к своим годам единственным поводом для гордости Игорь считает звание майора — майор Игорь Гром, отлично звучит, куда лучше чем генерал Гром, что уже пророчит Фёдор Иванович, усмехаясь в усы, убеждённый, что к сорока пяти вся дурь выветрится, оставив опыт, знания и умения, достаточные для управления отделением. Но командовать, делегировать и доверять — навыки, не входящие в набор, проще и надёжнее сделать всё самому. Да и кого брать-то, разгильдяев и тупиц вроде Лёни, способных разве что на кнопку открывания дверей нажимать да документы на входе проверять.       Неожиданно перед глазами вспыхивают рыжие волосы — Разумовский, чудо-мальчик из башни, стоит чуть в стороне, приложившись к горлу брендовой бутылки шампанского, спец заказ для казино, и Игорь удивлённо вскидывает брови. Разумовский и вписывается, и не вписывается, в приталенном классическом костюме, подчёркивающим талию и обтягивающим бёдра, пожалуй, излишне — и всё же заметно, что ему некомфортно, несмотря на выпивку. Красивый, неловкий, богатый, умный, а подружки нет, и в скандалах никогда замечен не был, ни проституток, ни фальшивых беременностей, ни грязного прошлого, и как раз это обычно значит, что секреты есть, просто их умеют прятать, и Игорь задумчиво щурится, наблюдая, как мальчишка допивает шампанское, вытирает губы ладонью и отставляет пустую бутылку в сторону.       Знатно он наклюкался, конечно, Игорь даже впечатлён. — Не удивлён, что из всех ты засмотрелся на этого щенка.       Бехтиев усмехается, тушит скуренную наполовину сигару и подзывает охранника, что-то прошептав на ухо, но Игоря это мало волнует, он поглубже затягивается и думает, что там, в вихре энной порции золотистых конфетти, отблесках драгоценностях, кружащих длинноногих красавиц Разумовский к месту, вписывается в картину. Всё равно свой, всё равно богач, всё равно обладает властью, всё равно ею развращён — наркотики, таблетки, маленькие девочки, пытки, жестокие игры, сталкинг, что угодно, но оно есть, и проклюнувшаяся симпатия не цветёт дальше, оставаясь крохотными кончиками лепестков из почки.       Как и со всеми людьми, и Игорю даже немного жаль, будь Разумовский обычным программистом, будь представителем среднего класса, то было бы проще, было бы вообще, а так он отворачивается, бултыхая пузырящееся шампанское, и вырезает Разумовского, никогда Серёжу, из памяти, из мыслей, ощущая зияющую пустоту — кажется, Разумовский мог бы стать его человеком, кажется, с ним как с отцом, в своё время почувствовавшим маму с первой встречи, с одного взгляда осознавая, что наконец нашёл своего человека.       Игорь предпочитает быть один — так безопаснее. — Добрый вечер.       Но когда он был удачлив не в работе, и Разумовский вырастает рядом, удивлённо распахнув синие глаза и озадаченно переводя с него на Бехтиева, словно рядом оказались облака и земля, и Игорь насмешливо кривит губы, вальяжно откидываясь в кресле и отпивая из бокала. — Привет, присоединяйся, все свои.       Бехтиев удовлетворённо едва уловимо кивает ему, а Разумовский с всё таким же забавным потрясённым видом послушно садится, будто даже чуточку протрезвев. Неплохо, только вот Игорь понятия не имеет, зачем это предложил, о чём говорить и для чего, и дыры в сознании злобно пульсируют, неспособные стянуться, растревоженные сидящим преступно близко Разумовским, расстегнувшим две верхние пуговицы на рубашке, растрепавшим волосы, с блестящими глазами. И потому Игорь молчит, медленно потягивает алкоголь и просто разглядывает мальчишку, вблизи кажущегося юным, действительно юным — некоторым гостям с особыми вкусами он бы понравился.       Отвратительный вечер. — Вы знакомы? — Да так, заходил по поводу трансляции Чумного. — А вы, кажется, хорошие знакомые.       Разумовский наконец очухивается, горько усмехается, откидывая пряди с лица, и нагло закидывает ноги на столик, ничуть не смущаясь, и веточка усыхает, готовая отвалиться и рассыпаться в падении — Игорь равнодушно пялится на оголившиеся щиколотки, бесстыдно выставленные перед всеми, и переглядывается с Бехтиевым, допивая шампанское. И чего пытался выискать что-то хорошее, простое человеческое, нет там ничего, нет уже давно, если вообще было — исчезло после первого заработанного миллиона, как бывает часто, как бывает всегда, когда бедный резко превращается в богатого.       Ни шанса.       Какая жалость. — Не кажется.       Секундная пауза и разговор перетекает в тему казино, Разумовский начинает душить праведными речами, высокомерный мальчишка, спьяну забывший, кому дерзит, и Бехтиев подкручивает клапан баллона, раздражаясь с каждым словом всё сильнее, и безымянная блондинка куда-то уходит, развязно виляя бёдрами.       Какая она по счёту?       Игорь сбился со счёта и не помнит ни одну из тех, что были до.       Настроение мрачное, будто бы обиженное, будто бы преданное, и Игорь передёргивает плечами, пытаясь сбросить это чувство как пиджак не по размеру, но проклятая хрень отказывается уходить — Разумовский ему ничего не должен, ничем не обязан и ничего не обещал, но в груди ворочается разочарование, перемешивающееся с гневом, потому что Разумовский возмущённо стучит кулаком по столу, зарвавшийся щенок, и почему Игорю так не везёт с людьми? Сначала та сука журналистка, укравшая материалы, теперь этот, уже не пытающийся казаться приличным парнем, и от былой стеснительности не осталось и следа, совершенно, ничего не боится, ни о чём не переживает.       Видимо, вне работы его чутьё функционировать не умеет, потому-то он вечно нарывается на не тех людей.       Мелкое пакостное желание отомстить жжёт подкорку, но Игорь давит его — за свои эмоции, надежды и надуманные образы отвечает только он, не другие, и вроде помогает, и вроде всё в порядке, и вроде можно влиться в разгорающийся скандал, но Бехтиев выходит из себя, взбешённый поведением едва позврослевшего сироты, годящегося ему в сыновья, и не удивительно, и без того долго терпел. — Место своё забыл, щенок безродный, копейки в кармане появились и думаешь тебе всё позволено?       Хриплое шипение хуже ора, Игорь, не сдержавшись, фыркает, понимая, что сейчас придут охранники, бережно подхватят Разумовского под локти, выведут через чёрный выход, пару раз врежут под дых, поправят пиджак и отправят к стоянке, ну или вызовут водителя. Такое было не раз, будет не два, Игорь привык, подумывая, что вполне может сделать это сам, доступно объяснив, как надо себя вести с одним из хозяев города.       Печальная правда, с которой пришлось смириться, иначе он бы поселился на острове под бдительным присмотром врачей или пустил пулю в висок. — Игорёш, я думаю, нам стоит показать мальчику, что к чему.       Бехтиев вдыхает настолько глубоко, насколько позволяют его больные лёгкие, и вопросительно смотрит на него, ожидая услышать лишь согласие. Игорь понятия не имеет, что конкретно предлагается, но кивает, отставляя фужер под ошарашенным взглядом Разумовского — не только у него есть секреты и двойная жизнь, и нехорошая усмешка растягивает рот.       Бдительные ручные громилы останавливают попытавшегося уйти Разумовского, силой усаживая назад и закрывая ширму, отрезая их от зала и любопытных глаз, лишь пение, смех и разговоры звучат, но несущественным фоном, ничего не значащим и ничего не меняющим, ведь слово владельца казино — закон, и едва ли найдётся кто-то достаточно отбитый, чтобы пойти против.       Игорь мог бы, но Бехтиев много сделал для него, жертвовал приличные деньги полиции в целом и их отделению в частности, поддерживал в хреновые моменты и просто был, как бы дико это ни было, помимо семьи Прокопенко, заботливых отца и матери, старающихся защитить — Бехтиев не приукрашал реалии, демонстрировал грязь и мерзость, являясь ею, показывал дно общества и приглашал на верхушку, и Игорь благодарен, действительно благодарен, и не пойдёт против пока не будет пересечена красная линия.       Сейчас они очень далеко от неё. — В чём дело, Разумовский, уже не такой борзый?       Стянув неудобную бабочку и откинув на пол, Игорь встаёт, нависая над вжавшимся в кресло Разумовским, и скалится, позволяя испуганным глазам искать на его лице признаки шутки, намёка, что всё не по-настоящему, что всё кончится, но не находя ничего, и чужое лицо стремительно теряет краски.       В этом что-то есть.       Игорь склоняется ниже, ведя носом у волос, демонстративно шумно вдыхая приятный запах мятного шампуня и одеколона с нотами бергамота, слегка испорченный алкогольным шлейфом, и Разумовский издаёт смешной задушенный хрип, будто подавился словами, быть может его именем или просьбой отойти, кто знает, но пугать Игорь отлично умеет. — Серёжа считает себя властелином, но, думаю, пора познакомить его с настоящей силой. — Скорее напомнить, как она выглядит, в приюте едва ли цацкались с детьми.       Запустив пальцы в волосы, он до боли стискивает в кулак, вынуждая неудобно выгнуть шею, и Разумовский цепляется за его запястье, безмолвно глядя влажным затравленным взглядом. — Ну чего ты так смотришь, хочешь сказать не так было и тебя первый раз за патлы хватают? Когда отсасывал дяденькам за конфеты что, не так было? — И не только, знал я один детдом, который пара продуманных воспитателей в бордель превратила, ты может оттуда?       Разумовский открывает рот, что-то неразборчиво бормочет, но таращится неверяще, словно правда не понимает, словно вот-вот его отпустят, потреплют по плечу и извинятся за плохой розыгрыш, но азарт погони вместе со спиртным уже горячит кровь, и Игорь резким движением прикладывает его лицом об стол, тут же отпуская и отходя на шаг. Ничего серьёзного, нос не задет, всего лишь ушиб лба, возможно лёгкое сотрясение, и болезненный стон вызывает у Бехтиева удовлетворённую улыбку.       Думать башкой потому что надо прежде чем рот открывать.       Устало выдохнув, Игорь вздёргивает Разумовского на ноги, сжимая шею и ощущая, как в ладонь бешено бьётся пульс, выдавая панический страх, и по щекам прокатывают слезинки — он заправляет волосы за уши, открывая покрасневшее от напряжения лицо, игнорируя судорожно цепляющиеся за предплечье руки, мягко улыбаясь и на секунду стискивая сильнее, до перерастания страха в панику. — Игорь, пожалуйста, не надо — — Не надо что? Я ничего не делаю, просто держу тебя.       Сквозь панику проклёвываются одновременно надежда и отчаяние, и Игорю даже жаль, и, может, не выпей он шампанского на пустой желудок, он бы отпустил, толкнул к выходу и посоветовал наладить связь между языком и мозгом — но Игорь кидает Разумовского под ноги Бехтиеву и становится позади. — Тебе следует извиниться перед Альбертом Адамовичем за своё поведение.       И он извиняется, бормочет, не поднимая головы, сбивается и дрожит, из грязи в князи и обратно — притопленная совесть шепчет, что мальчишка всего лишь мальчишка, что не настолько плох, что он не такой человек, но беда в том, что именно такой, такой уже много лет и будет ещё дольше, и насилие запечатано в костях, и когда он проходился по списку Игната был таким, и когда Дубин пришёл к нему непонятно зачем был таким, и когда навестил Пчёлкину был таким, и его отец был таким, и сейчас он такой.       Игорь ведь всегда хотел быть как отец.              Цель достигнута, можно собой гордиться.       Возможно, Фёдор Иванович и прав, к пятому десятку это всё поутихнет, Игорь остепенится, успокоится, научится решать вопросы исключительно психологическим насилием, без физического, но сейчас — сейчас он с рассчитанной силой пинает Разумовского в бок, тут же впиваясь носком туфли в мягкий живот, в ответ получая сучий скулёж и ничтожно скорченную фигуру.       Наверное, подобные чувства вызывают произведения искусства — Игорь бы повесил в квартире картину, прямо на потолке над диваном, чтобы ночами любоваться и напоминать себе, намертво выпечатывать в сознании неоспоримый, не раз доказываемый факт —       не верь людям       Сквозь завесу огненных волос на него глядят мокрые обиженные глаза, кажущиеся почти чёрными, и Игорь усмехается, облизывая губы, разминая плечо и ощущая азарт, ускоряющий мысли, позволяющий проигрывать сценарии один за одним, и он никак не может выбрать, что же сделать — сломать рёбра, вывихнуть запястья, раскрасить кожу гематомами, ударить бутылкой по голове, разбить фужер о голову, вылить шампанское на рубашку, заставить вылизать Бехтиеву туфли, заставить отсосать.       Варианты проносятся, будоража кровь, и Игорь приседает, ласково перебирая волосы, оглаживая плечо и пересчитывая рёбра, останавливая горячую ладонь на талии и большим пальцем очерчивая выпирающую тазовую косточку. — Ну что, как поступим дальше?       Вопрос одновременно и Бехтиеву, и самому Разумовскому, и на глубине синевы чудится отблеск жёлтого — из-за света, наверное, противное тёплое освещение и невероятный объём золотого в интерьере раздражают, придавая атмосфере болезненность в стиле Достоевского и старых домов для умалишённых. Впрочем, отлично подходит для местного сброда, гордо считающего себя аристократами и богами. — Даже не знаю, может, стоит выбросить его на свалке, откуда он родом?       Бехтиев затягивается очередной сигарой, раскуривая, и с нескрываемым наслаждением таращится на Разумовского на полу, и Игорь задаётся вопросом, сколько раз он представлял, как ставит этого пацана на место, опускает на колени и доводит до слёз, самоутверждаясь, и приходит к выводу, что излишне много. Неудивительно, в общем-то, эго Бехтиева накроет весь Питер и заодно Москву прихватит — как и положено королю, самому старому авторитету, кого никто не пережил, и Игорь даже рад, что они в своё время сошлись, иначе кормил бы он сейчас рыб своим телом, и кому бы лучше от этого стало? Никому, и жажда справедливости, взращенная отцом и скопированная у отца, закрывает глаза руками, чтобы не видеть творящегося вокруг, и Игорь наконец дышит полной грудью, не ощущая за спиной осуждающего взгляда, так напоминающего отцовский.       Теперь здесь только Игорь.       Как печально — для Разумовского.       Рот растягивается в оскале, Игорь выпрямляется, нависая, и выхватывает у охранника пистолет, снимая предохранитель. — Встал.       Разумовский послушно поднимается, заметно дрожа, сгорбившись, совсем непохожий на себя прежнего, на владельца крупной компании, на техно-гения, на миллиардера, на пышущего высокомерием гордеца — просто испуганный мальчишка, столкнувшийся со взрослыми и надеющийся уйти поскорее и не пострадать.       Увы, не сегодня.       Приставив дуло к бледным губам, Игорь ведёт вниз, по выпирающему кадыку, останавливаясь на впадинке между ключицами и надавливая до судорожного хрипа и кашля.       Ну разве не чудесно?       Ткнув пистолетом в щеку, Игорь с намёком вскидывает брови, и Разумовский, крупно вздрогнув, покорно раскрывает рот. От такой картины и без того тесные брюки становятся ещё теснее, а в паху теплеет — признаться, впервые его торкает от насилия и власти, обычно заводят более приземлённые, простые вещи, но, наверное, общение с Бехтиевым всё же сказывается, или же дело в шампанском и иррациональной злобе. Игорь не собирается рефлексировать и меняться, задаваясь тупыми вопросами, и потому лишь просовывает пистолет глубже, до глотки и сдавленного кашля, и смех клокочет в груди вместе с возбуждением и желанием впиться зубами в шею до крови и отпечатка, перестающего в шрам.       Было бы изумительно пометить Разумовского, навсегда остаться на его коже, чтобы каждый раз, глядя на себя, он помнил об Игоре и сегодняшнем вечере — бросив короткий спрашивающий взгляд на Бехтиева и, разумеется, получив разрешение, Игорь вынимает пистолет и возвращает владельцу, а Разумовский вытирает рот и тяжело шумно дышит, растирая горло.       Неженка.       Игорь кривится и разрывает рубашку, пара пуговиц беззвучно падает на пол, теряясь на фоне блескучих золотистых бумажек, а Разумовский испуганно шарахается, но недалеко — сжав руками острые плечи, не скрытые одеждой, Игорь подмигивает и резко вонзается в трапециевидную мышцу, слыша громкий вскрик над ухом, отдающий перезвоном в черепе.       Челюсть ноет от потребности оторвать кусок, вырвать и проглотить, и по языку растекается кровь.       Солёно, но всё равно сладко, как вид карамели, и Игорь лижет прокусанную кожу, чувствуя удовлетворение, но мелкое, будто разогрев перед основным блюдом.       Толкнув Разумовского к выходу, Игорь сыто скалится и смотрит вслед стремительно убегающему пацану, чувствуя родной азарт погони.       Самое вкусное ещё впереди.