Собака на сене

      Вольный ветер, гулявший в полях, обдувал щеки и грудь, поднимая ткань рубахи. Невесомая призрачная прохлада. Жан разводил руки в сторону, и ему казалось: все, полетел. Так легко и свежо было, что лучше банального сравнения с птицей на ум ничего не приходило.       Да и думать никто толком не давал.       — Никого не забыл? — ласково прошептали на ухо, неожиданно обнимая сзади.       Чужие руки плющом сплелись вокруг его торса. Почти — точно — испугавшись, Жан обернулся. За спиной стояла Труда. Черные волосы вихрились от запутавшегося в них сквозняка. На лице — ухмылка, за подрагивающей в предвкушении губой слегка показывались зубы.       — Ты чего тут… Забыла? — удивленно спросил Жан.       Труда хихикнула, лукаво сощурив глаза.       — Тебя жду, конечно же.       Затем потянулась к нему, вновь заключая в объятия, но уже лицом к лицу. Ловя оцепенение от происходящего, Жан позволил ей вертеть собой, как она того хотела. Труда прильнула, как кошка, потеревшись лбом о плечо. Слишком нежно — не в ее характере, она так никогда не делала.       Во всяком случае, не с ним. Жан вздрогнул, когда девушка умиротворенно положила голову ему на грудь. И вдруг в черепушке родилась до удивительного простая мысль: и что с того? И что, раз никогда не делала? Труда стояла рядом, жалась к нему, как ребенок. Куда она исчезнет сейчас? Жан расслабился, отдаваясь наваждению.       Кажется, Труда почувствовала, что его напряженные мышцы обмякли. И, подгадав нужный момент, в шепоте трогательно призналась:       — Я так скучала по тебе.       — Я тоже, — выдохнул Жан и опустил голову.       Коснулся носом ее макушки и едва не отпрянул. Испугался — пахла Труда, как и всегда, приятно. Она полоскала волосы, как и все девчонки, какой-то травяной бодягой. Так было модно — все старухи говорили, что эти примочки притягивают густоту и блеск. Только Жан не понимал, зачем все эти приблуды Труде.       Она-то и без всего такого была жутко красивой.       Труда слегка отстранилась — Жан был не готов ее отпускать и машинально сжал в объятиях сильнее. Девушка снова ухмыльнулась. Глаза ее — тоже красивые, вблизи как мед загустевший — смотрели ему точно в душу. Длинные ресницы трепетали, словно крылья у пойманной в сеть бабочки. Труда наклонила голову, качнулись распущенные по плечам кудри. И, моргнув, посмотрела на Жана так выразительно, что даже в морочном холоде ему стало нестерпимо жарко.       «Если она меня сейчас еще и поцелует, я умру», — решил он, глотая вязкую слюну.       Соврал. Не умер.       Жан думал: глупость какая, как чужие губы могут быть привлекательными? Слюни же одни сплошные, ну и мерзость! А получилось вон оно как — теплые мягкие движения, от которых внутри все робеет. И кровь разгоняется кипящей водой, как будто упругую струю родника по вене пустили. Он боялся открывать глаза. Словно заклинание — дернешься, и все сразу же растворится в воздухе.       — Я тебя люблю, — тихо промурлыкала Труда, опаляя дыханием кожу.       — А я… Тебя… — сбивчиво отозвался Жан, не совсем понимая, что говорил.       Сердце забилось быстрее, чуть ли не в такт дыхания загнанной собаки. Труда напоследок влажно поцеловала его в щеку и отступила на шаг. Нащупала чужую мозолистую руку, переплетая пальцы. Жан смотрел на нее неотрывно, подмечая малейшие изменения в лице.       «Такую только и рисовать».       Труда улыбнулась и, опускаясь на землю, потянула его за собой. Жан сел, позволяя высокой траве себя скрыть. Все вокруг заволокло аляпистыми цветными пятнами, потеряло значение. Стало неинтересным.       Кроме нее.       Мягко сдавив его пальцы, словно напоминая, что она все еще здесь, Труда завалилась на спину. Жан по инерции двинулся за ней, падая ладонями в подмятую траву. Так он оказался сверху — смотрел на разложившуюся под ним девушку, которая заливисто смеялась. Волосы темными змеями раскинулись в разные стороны.       Снова стало жарко. Жан не сдержался — опустился и поцеловал ее прямо в раскрытый рот. Труда стихла и распустила руки: ее узкие ладони заскользили по его бокам, животу. Когда кончики пальцев, играясь с полой рубашки, коснулись голой кожи, он простонал что-то неразборчивое. И, потеряв самого себя от ощущений, сгреб Труду в охапку, прижимаясь носом к влажной шее.       Была она вся такая теплая, мягкая и пахла вкусно, как едва вытащенная из печи сдоба. Еще и сама тянулась к нему, цепляясь руками. Чудо ли? Нет — дурман, самый настоящий дурман. Жан укусил ее за оголившееся плечо, а свободной рукой нашарил под юбкой бедро. Труда сначала охнула, потом взвилась и застонала таким голосом, что внутри у него все перевернулось.       — Я так больше не могу, — взмолилась девушка между поцелуями. — Давай сейчас.       Он сначала не понял — что сейчас? А потом понял. И, святая Роза, чуть ли с ума не сошел. Вперился взглядом в ее раскрасневшуюся от поцелуев кожу на ключицах, подумал: «Это мне ее теперь раздеть надо». Мысль вытеснила те немногие другие, которые оставались в голове.       — Ты уверена?       Труда усмехнулась, выпутала из-под него руку, ласково провела ладонью по щеке. Неторопливо открыла рот и сказала:       — ДА ТЫ СОВСЕМ ОХРЕНЕЛ, ОРЯСИНА ПОЛОУМНАЯ?!       …Жан моментально проснулся. Открыл глаза, скинув заблаговременно накинутую на лицо широкополую шляпу. В лицо сразу же ударили агрессивные лучи пылающего солнца. На секунду он почти ослеп, пришлось проморгаться, покатавшись по облюбованному стогу сена. Лишь затем увидел, как над ним, воинственно уперев руки в бока, возвышается уже настоящая Гертруда.       Выражение лица которой не предвещало ничего хорошего.

***

      А в Джинае было жарко. Аномально — как передвигавшиеся прыжками титаны, так говорили в Разведкорпусе. Простые обыватели же предпочитали изрекаться: «Печет, как при короле Рудольфе». Короче, вдыхали буквально огонь. Но когда Жан возвращался обратно на сенокос, его правая щека горела куда сильнее привычного. От оплеухи, влепленной тяжелой рукой Труды, поди даже след остался.       — Кто из вас на меня настучал? — прошипел Жан, не сводя глаз с хихикающего Конни.       Спрингер оттянул ворот, утер им взмокший подбородок и с улыбкой ответил:       — Да никто. Она сама.       — И каким образом она догадалась, где именно меня искать?       — Ну не знаю! — воскликнула блестевшая от пота Саша. — Может быть, потому что ты прятаться не умеешь? Сам, главное, схоронился, а ноги торчат!       Злой, как тысяча чертей, Жан схватился за оставленную косу. Погода стояла до того кошмарная, что голову напекло. Еще и кровь застучала в ушах, но это почти что даже не от солнца. И не только в ушах.       — Мы вообще тебя покрывать пытались, как могли, — продолжил доказывать Конни. — Труда когда в первый раз пришла, мы ей намекнули… Ну, что ты отлить ушел.       — Гении.       — Так она тебя пасет, как золотую корову, — хмыкнула Браус. — Стояла над душой и ждала. Ну и пошла искать, когда поняла, что дело нечисто.       — Поспать-то успел?       Еще как успел. Жан старался не вспоминать о том, что именно ему, раскумаренному погодой, приснилось в тайнике между сенными стогами. Но воспоминания были свежи и то и дело лезли в голову с упорством мух, летевших на запах гнили.       — Мне так кто-нибудь объяснит, почему мы день напролет косим траву? — перевел тему он. — То в приюте ящики таскай, то здесь. Что дальше, дорогу железную класть заставят?       — Ну так мы вроде и сами согласились, — пожал плечом Конни.       — А ты так вообще самый первый, — добавила Саша.       Возразить было нечем. Когда Труда жаловалась, что в этом году на сенокосе никого не будет, придется со всего Джиная поднимать женщин и детей, Жан слушал при всем внимании. У них на середину лета как раз отпуск выпадал, вот девушка и озаботилась домашними делами. Ребята тогда решили помочь подруге, за что их непременно пообещали вознаградить.       — Еще бы он Труде помогать не побежал, — усмехнулся Конни.       Жан едва подавил желание треснуть друга косой от всей души.

***

      Гертруда — старший ребенок, единственная дочь семейства Эрлих — ждала их на крыльце огромного дома, в котором остановились все приезжие гости. Возвращались с сенокоса группой из двенадцати человек, которую возглавлял сам джинайский староста — Конрад Эрлих, отец Гертруды.       — Плесни бражки, дочка, — пробасил он, едва заходя за порог.       Труда ринулась к Конраду, чуть не разливая заранее наполненный ковшик. Пока он пил, Жан честно пытался не завидовать и одним глазом рассматривал Гертруду. Та собрала курчавые волосы в высокую прическу, расстегнула верхние пуговицы на рубашке. Кожа от высохшего пота тускло поблескивала.       В их большом семейном доме сенокосцы по сложившейся традиции обедали и ужинали. Мать Гертруды — крупная женщина в теле, которую с детьми внешне роднил только цвет глаз — в такую дикую жару не отходила от раскаленной плиты. Ей помогали соседские жены, их дочери и, конечно же, Труда. Хотя та по утрам тоже сбегала косить траву и торчала с друзьями до талого, пока за ней не приходила рассерженная матушка и не гнала помогать по хозяйству мокрой холстиной. Наблюдать за тем, как недовольная Труда уклонялась от материнских атак, злобно ругаясь, было тем еще зрелищем. Конни как-то раз едва живот от смеха не надорвал, потом полдня пластом в теньке лежал.       Пропустив вперед младших братьев Гертруды — Ханно и Йонаса — Жан вместе с Сашей заполз следом. На длинном столе их уже ждали заботливо расставленные плошки с кружками. Труда остановилась, пересчитав ложки. Ударила себя по лбу — видимо, чего-то не хватило — и скрылась в соседней комнате. Жан проводил ее задумчивым взглядом, отодвигая свой стул. Труда вернулась через несколько минут и села между отцом и матерью. На нем взгляд не задержала ни на секунду.       Его мама всегда говорила: «За столом не говори, всю силу выболтаешь». Эрлихи такой поговорки точно не знали, у них в трапезной всегда было шумно. Конрад громко рассказывал об успехах в косьбе, переговаривался с сидевшим недалеко, кажется, братом. Перебивать его никто не боялся, даже Труда периодически вспыхивала, интуитивно и ловко уворачиваясь от подзатыльника матери.       — Вот сварливая же ты баба, — хмыкал Конрад, от чего усы-щеточка у него вздрагивали. — Что ты, что дочь твоя такой же выродилась.       Сначала Жану в такой компании было непривычно. А вот Саша и Конни сразу втянулись — в первый же вечер рассказывали родителям Труды все смешные истории со своих кадетских времен. Герр Эрлих смеялся и в чувствах хлопал по деревянному столу огромной пятерней.       — Веселые вы, ребятки. Рад я все-таки, что моя деваха к вам в Разведкорпус перевелась. А то мать все переживала: сопьется в Гарнизоне, сопьется. А ведь нет ничего хуже, чем женский алкоголизм. Смекаете?       Гертруда, дослужившаяся в Гарнизоне при Каранесе до лейтенанта, лишь закатывала глаза и шла развешивать постиранные вещи. Дома ее не то что не жаловали, но явно излишне часто журили. Впрочем, как-то так население Джиная Жан себе и представлял. Недалекие, но добродушные, бесхитростные. Чем-то напоминали Марко.       После обеда, немного отдохнув, Конрад вел сенокосцев обратно. Труда оставалась дома мыть посуду и готовить ужин — ну, это чаще всего. Иногда, подворачивая брюки аж до колен, босая и красная бежала работать с остальными. Если матушка в хорошем настроении была. Как, например, сегодня.       — Увижу, что кто-нибудь отлынивает, — широкими шагами меря периметр перед парнями, проговорила она. — Голову снесу. Этой же косой.       И воинственно перехватила древко инструмента, скидывая тот на манер боевого знамени. Жилистая и поджарая с собранными волосами Труда со спины сама напоминала парня. Жаль — Жан заметил — местные этого не признавали. В их глазах, Эрлих, видимо так и оставалась той же щекастой девчонкой с длинной косой, какой ребята из 104-го кадетского корпуса увидели ее на первом построении.       — Ух, злую-злую Труду с кухни выпустили, муштровать нас пришла, — развязно протянул Джек, невысокий коренастый парень. — Боимся-боимся.       Гертруда хмуро свела брови. Джек за ней ухлестывал, это и слепой бы заметил. Жан так сразу все понял — еще в первый вечер, когда тот девушку за талию схватил и спиной к своей груди прижал. У Жана тогда все кишки от невроза оборвались — сразу же кинулся вперед, защищать.       Вот и сейчас сделал выпад, но погеройствовать не успел. Труда уже отвесила Джеку свою фирменную пощечину, от которой в ушах звенело и в глазах разноцветные мушки танцевали. Жан ее знал — сегодня уже повстречался. И до того бессчетное число раз, конечно же.       — Зубы выбью, — страшным голосом пообещала Гертруда, скорчив недовольную рожу.       А потом обернулась на Жана, который так, как дурак, в полуприседе и остался. И улыбнулась со своей дурацкой подрагивающей губой. Сегодня Жан знал, что привычку она от отца переняла. На душе одновременно стало и гадко, и тепло. Такие же чувства он испытывал, когда видел свои старые рисунки. Стыдно, но за себя прежнего гордость била фонтаном.       — Придурок ты, — позже сказал Конни, когда Гертруда упрыгала косить траву максимально далеко. — Ни себе ни людям.       Жан не ответил.       Спрингер просто не знал, с каким трепетом та же Труда в первую ночь в Джинае прижималась к нему на опустевшем сеновале. Это ж она на людях такая, холодная и ершистая, как собака дворовая. Когда Эрлих с ним, с Жаном, наедине оставалась, она совсем другой делалась.       — Спасибо, что подбил их приехать, — сказала ему тогда Гертруда, подкладывая ладони под чернявую голову. — Мне здесь… Без Марко возвращаться все еще тяжко. Матери его в глаза смотреть, понимаешь? Я как не приеду, а в голове: «Почему он, а не я?». И я знаю, что многие так думают. Мол, смерть не того цапнула. Паршиво.       Слова застревали в горле, как кости. Ответить ничего дельного не выходило — Жан-то все понимал. Надеялся, что Саша с Конни тоже. Все-таки предлог Труда дурацкий для зазывания выбрала. Сенокос — надо же придумать! Людей в Джинае не хватает — ну и смехота! Да тут с десяти дворов такой страшенный взвод набрать можно, даже титаны в страхе разбегутся.       — Забей, — просипел Жан. — Хоть послушаем, как тебя тут родственники хают.       — Этого добра тут вдоволь, — невесело усмехнулась Эрлих. — Как и девок, которые на армейских пацанов падки. Ты задумайся, а то вдруг приглянется кто, друг.       Жан не задумывался. Он просто лежал на стоге сена, расхлябанно раскинув ноги. Ночью летняя духота, особенно обострившаяся в их отгульные, почти не ослабевала. Жан едва дышал в душном деревянном сарае, а еще себя же со всей страстью за дурную натуру материл. Ну не дурак ли? Все нормально влюбляются, у него же — что не день то приключение.       То Микаса, за которой всю кадетку бобылем пробегал. То, вот теперь, Труда.       Шальная его голова.