Великое удивляет нас, ничтожное отталкивает

      Нож стальной остротой скользит по едва освежеванному мясу. Багряная и местами спекшаяся кровь каплями-сгустками блестит на поверхности мягких волокон. Где-то надрез проходит по еще целым ниточкам вен и артерий, заставляя выпустить свежую струйку крови. Клубки нервов в пульсирующей плоти отдают спазмами, сокращаясь в посмертных движениях. Доска сплошь запятнана алой и мутной жидкостью. В противовес идеально вылизанному кабинету — эта поверхность замызгана брызгами. Небольшой топорик для разделки воткнут в такую же доску по левую руку. Куски мяса филигранным движением рук превращаются в тонкие, совершенно одинаковые по толщине и размеру слайсы. Ароматы здесь разнообразны, главный из них — железный и грузный, тяжелый, забивающийся в ноздри. Мраморная столешница наполирована, как и стеклянная дверца духовки, холодильник. Ручки кухонных шкафов блестят в приглушенном свету. Хорошая музыка, классика, клавишные. Томящая расслаблением атмосфера, несмотря на бурную деятельность владельца дома.       Малек чист и невинен в своей внешней личине, руки, испачканные в крови, ведь не считаются? А что до внутреннего наполнения, эта видимость открытости вполне оправдана и неоспорима. Белая рубашка строго заправлена в брюки, но воротник пошло распущен. Галстук снят, запонки лежат в гардеробной, где им и место. Рукава закатаны ровно до локтей, чтобы предплечья были вольны от одежды, играя сплетением сухожилий, а кисти в твердой хватке держали нож, не боясь замараться. Волосы после рабочего дня поддались искушению выпасть из уложенной прически, и несколько жестких прядей спадают на лоб, не мешая обзору, но добавляя приятной небрежности его виду. Бокал шардоне, он смакует и перед каждым глотком слушает аромат, вкус скользит на язык ярко-кислыми нотками. Если гурманы и ассоциируются с вычурностью, чем отвращают, этот был бы самым располагающим.       Разделывать мясо — определенно мужская прерогатива. Еще в детстве, живя с родителями в отдаленном, но несомненно богатом районе городка на востоке, Малек любил наблюдать за готовкой отца. Мужчина никогда не забивал животное сам, покупал свежие туши, еще не успевшие потерять тепло. Он был педантичным, образованным. Это интеллектуальная элита и полнота личности в ее пугающем проявлении идеальности. Безусловно, Малек не мог вырасти простым в общепринятом понятии человеком. В целом уединенность, спокойствие и красота мест его детства располагали к прекрасному эстетическому, моральному и умственному воспитанию. Мать была столь же наполненной женщиной. Она обожала литературу и музыку, парфюмерию, вина. Она любила истории, и главное для Синнера — мать любила их рассказывать. Особенными для него были все те, что оканчиваются плохим концом. Благодарность за них была действительно искренней.       Не говорить много и бездумно, быть сторонним наблюдателем, изучать, впитывать, поглощать и наполняться, вот что поистине характерно для его разума. Все приобретенное имеет смысл лишь в дальнейшей отдаче, но помощь — ценный ресурс, его нужно заслуживать. Великодушие, к слову, как внешняя добродетель не была его сильной стороной, все же снисходительность и бескорыстие — это черты людей не злопамятных. Малек же считает, что необдуманные поступки — это истинная глупость и безответственность. Требующая извинений впоследствии.       А он не терпит прощений, ведь они необратимо приводит к вседозволенности. Люди будут пользоваться твоей благосклонностью и принятием, совершая проступок по новой, ведь спасительный билет — слово «извини». Все невзгоды забыты, оплошности — только единичная случайность а обида — не больше, чем твое неправильное восприятие.       Придаваясь этим размышлениям при разделке свежего мяса, Малек смакует мысли, растягивая процесс готовки — и от того — и удовольствия. Шкварчащее масло с розмарином карамелизует нежную ягнятину. Убийство по сути своей необратимо стращает личность даже самую искушенную. Синнеру, как примеру той самой искушенной личности, несомненно претят умы: поверхностные, импульсивные, наглые и недалекие.       Зачем говорить с овцами? Их нужно есть.       Но одна овечка очевидно пробудила в нем невероятный аппетит и почти спортивный азарт. Мурмурация — это явление скоординированного полета огромных стай птиц, образуя динамические фигуры переменной плотности, они обеспечивают себе безопастность от хищников. С людьми часто так же. Они сбиваются в группы, ищут признания, сходства. Секты, общины, массы, толпы. Общие интересы и взгляды, вкусы, цели. Они негативны к тому, что им незнакомо, чуждо, далеко и неизвестно. Черты характера, внешность, запах, поведение. Человек несомненно существо социальное, но есть ли до этого дело, когда на смену твоей индивидуальности приходит скучная идентичность.       В этом плане Одри — Священный Грааль, она не запятнанный влияниями чужих мнений человек. Ее детство, такое сложное и неоднозначное… Она его будоражит, до зависимости. До остервенелого и алчного собственничества. Что таят ее уголки разума, где границы и рамки, дозволения и ограничения. Это нездоровая зависимость, докопаться до сути, расположить, увидеть любой.       Рут была слишком болтлива, недостаточно вкрадчива. Скептицизм рядом с ней расцветал. Она не проницательна, не умеет читать между строк. Ее рассказы о их детстве были сухими и блеклыми, опостылевшими своей простотой. Малек сдержанно прикрывал губы запястьем, стоило девушке начать рассказ. Он не мог более выносить пыток безличности. Скупо и очень не вкусно. Ему почти жаль бедняжку, ее итог столь банален. Но Одри… В первую их встречу она распалила потухший в однообразии разум. Находясь с рождения в культе, где есть четкие постулаты, наказания и убеждения, Одри не только отреклась от их сути, но и полностью отвратила в себе мысль быть частью подобного. Частью этого микросоциума.       Одри несомненный изумруд в груде отработанной руды. До личного знакомства с ней казалось, что ведомость — это высшая степень глупости. Она строго шла по его следу из хлебных крошек, и с каждым шагом тропа становилась все уже, пока не превратилась в тонкий канат над пропастью бездны. Но Малек так недооценил оппонента возможно впервые, и это недоразумение оказалось невероятно приятным. Девушка не просто следовала по заданной траектории, она лавировала, сама ставила сети и ловушки. Она не просто приняла правила игры и стала в ней игроком, она стала вписывать свои, вырывать листы уже исписанных сводов, юлить, а где-то и откровенно мухлевать. Но самым приятным стало то, что Одри в поиске новой задачки со звездочкой была готова поступиться своим принципами и моральными устоями. Одри попросила помочь вернуть ей лицензию. Это как жест преклонения и повиновения. Веры и обожания, пусть не в банальном смысле, но в признании? Синнера не смущал симбиоз их неоднозначных взаимоотношений: пациентка — врач, потенциальные любовники в довершении сути? Это не профессионально. Зато не лицемерно. Честно, а значит вкусно.       Там, где птицы сбиваются в сотни голов для защиты, она не побоялась выбиться из общей стаи. Но даже не это самое лучшее — Одри сделала это, потому что способна на защиту себя, ведь, по правде, она хищник, а не птенец, выпавший из гнезда.       В глубокой сковороде приятно бурлит соус. Ароматные свежие травы, выдержанный вкус, отсутствие пресности. Малек любит насыщенность и удовлетворение от любой своей работы. Пусть такой кровавой и слегка разнузданной, как разделка мяса. Но вместе с тем такой контрастной в тонкости и аккуратности, как сессии в его кабинете. Уважение и вседозволенность. Полнота во всем.       Звонок в дверь как раз вовремя. Ужин еще не начал стыть.