Чайка

Легенды, переходящие из уст в уста, рассказывают о том, что хорошие моряки после кончины своей не попадают ни в рай, ни в ад, нет, их души навсегда отданы морю, после смерти своей становятся они его детьми, превращаясь в чаек и летая по свету, пока снова не умрут и снова в них не переоденутся — эта легенда была самая первая, которую услышал Александр, будучи юнцом с горящими от смелости и отваги глазами, а не с хмурым, местами даже будто бы потухшим взглядом, но что оставалось неизменным — это закатывание глаз Александра, когда он вновь от кого слышал эту легенду. Капитан, в отличии от многих моряков, не был суеверным человеком, ему было плевать, где чихать, он мог спокойно выйти в плаванье в пятницу на удивление всем остальным и мог с лёгкой усмешкой слушать очередные байки часто сменяющихся команд и то, как те пугаются своих историй, при этом всё продолжая рассказывать их шёпотом, кусая нижнюю губу и прикрывая рты. — Неужели ты веришь во весь этот бред, Абрахам? — как-то спросил Смоллетт в ответ на заявление Грея о том, что тот будет рад полетать по свету в облике хоть местами и надоедливой, но чайки. — А вы разве не верите, сэр? — удивлённо спросил мужчина, то и дело хлопая глазами, словно какой-то маленький ребенок, узнавший раньше времени, что детей не приносят аисты, от чего на губах Смоллетта появилась лёгкая усмешка, которая, правда, вскоре пропала, скрываясь под очередным слоем хмурого нрава мужчины. — Чушь это всё собачья, как по мне. — Смоллетт сложил руки на своей груди, то и дело отводя взгляд в сторону, будто бы за чем-то следя. — А вот то, что мистер Эрроу опять напился, совсем не чушь. — Смоллетт нахмурился, а после тихо сквозь зубы прошипел: — О Господи, где же он этот поганый ром берет? — А Бог его знает. И накажет, — отмахнулся Абрахам Грей, смотря на лежащего на палубе с красным румянцем на щеках и с задорной улыбкой что-то напевающего Эрроу. — Абрахам, ты же сейчас ничем не занят, верно? Иди-ка ты тогда мистера Эрроу отнести к доктору, пусть отрезвеет, не хватало, чтобы этот пьяница за борт упал, — хмуро попросил Александр, после чего Абрахам, отдав честь, быстро побежал в сторону Эрору, комично пытаясь поднять тяжёлую тушу пьяницы. Пока сам капитан упершись в бортики руками, смотрел на синие море, на то, как волны с громким плеском разбиваются об борта «Испаньолы», пока на душе у него не то что не было спокойно, скорее был уже шторм, он чувствовал что что-то произойдет и очень плохое, но он не знал, что это будет, и конечно же не знал, как это остановить, от чего он с досадой сжимал борт корабля.

*      *      *

Как бы Александр ни надеялся на то, что ему лишь чудится, что у такого хорошего капитана, как он, может произойти бунт, тем более зачинщик которого одноногий кок, у реальности, как всегда, было свое мнение на этот счёт. Как бы Александр ни хотел злиться на себя, кричать и вопить, рвать волосы сначала с парика, а потом и со своей головы, ему приходилось оставаться спокойным и холодным, словно айсберг в океане, дабы не допустить ещё больших потерь. И вот шум, гам, сражение, песок летит в глаза, отчего они сами то и дело слезятся, слышны крики и визги то пиратов, то джетльменов, можно краем глазам даже увидеть, как один слуг Трелони падает замертво с ранением, из которого льётся алая речка, и как пират так же падает замертво с простреленной башкой. И вот, во время чёртова сражения, когда Александр, будто бы ослепленный то ли гневом, то ли самим чёртом, не дав враг сзади увидеть. А мерзкий пират всё ближе подходит, облизывает свои сухие и солёные губы, скалится, да кортики над капитанской головой поднимает, но плотник, увидевший это краем глаза, кричит: — Стой, мерзавец! — Бежит он к капитану, словно верный пес, держа в руках спасительный клинок, и, разъярённо накинувшись на пирата, начинает биться с ним в смертельной схватке, катаясь в грячем песке. А капитан, очнувшийся будто бы об забвения, спешит на помощь, и, видя, что плотник замирает, сам в последний миг убивая пирата, мужчина берет Грея под руку, оттаскивая его, и видит, что Грей весь в песке, глаза его закрыты, а из груди кровь льётся, медленно стекая на одежду, а потом и на песок, мужчина уже не дышит, а лишь жалобно хрипит и тихо стонет от боли жгучей. — Капитан, я… — выдыхает Грей, пока Александр пытается дотащить его до безопасного места. — Чёрт возьми, Грей, не смей умирать! Только, чёрт тебя дери, не закрывай глаза! — кричит мужчина, он чувствует, как губы его начинают дрожать, а сердце колет ужасно, будто бы это его кортиком ударили, а не плотника. На это Грей лишь слабо улыбается, он чувствует, что так ему легко на душе, будто бы раны у него никакой и нет вовсе, как будто он как птица в небе свободная и от всех невзгод освобожденная. — Это приказ? — тихо шепчет плотник, смотря в капитанские небесно-голубые глаза. — Да, чёрт возьми, приказ! — кричит мужчина чуть ли не срывая голос, при этом не замечая, как по щекам его медленно стекают слезы. — Простите меня, капитан, — отвечает Грей, вновь закрывая глаза, — я ваш приказ последний выполнить не смогу. — Издав свой последний вздох, Грей засыпает вечным сном. — Грей? — Голос Смоллетта предательски дрожит, он трясёт своего подчинённого, но уже поздно.

*      *      *

Солнце медленно пропадало за горизонт, отдавая своё последнее тепло земле, перед тем как позволить ночной прохладе прийти. Все оставшиеся джентльмены уже засыпали песком братскую могилу для товарищей своих, которым более не суждено было открыть свои глаза. Трелони тихо хныкал, глаза его были красные, а нос слегка будто бы распух, он чувствовал, как сердце его вина колола, и даже подумывал, а не убиться ли ему самому? Ведь не было никакой справедливости в том, что другие расплатились за его длинный язык. Доктор стоял рядом, на нем не было его парика, что удивительно, он молча склонился над сквайром и аккуратно поглаживал того по спине, для Ливси это был не первый случай видеть братские могилы, но всё равно его пронизывало не столько собственная боль, нет, он будто бы чувствовал боль окружающих и стыд за то, что, несмотря на своё образование, не спас жизни нескольких человек. Джим стоял возле Смоллетта, глаза молодого юнги казались пустыми и безжизненными, и смотрел юноша только на свежую могилу, не отводя взгляд ни на секунду. Капитан же, напротив, не смотрел в сторону могил, старался держатся прямо и стойко, но слегка красные глаза и лёгкая дрожь выдавали его с потрохами. — А почему вы землю не кинули в могилу? — вдруг тихо спросил юноша, наконец переводя взгляд с могилы на капитана. — Поверьте, так было бы легче расстаться. Я-то знаю. — Последнее предложение Джим прошептал. Хокинс терпеливо ждал ответа, но вместо него было лишь молчание, и спустя пару мгновений Джим всё же сдался и, швырнув какой-то лежащий возле его ног камушек, отошел от капитана поближе к Ливси, пока Александр лишь тихо вздыхал.

*      *      *

Прошел день, затем неделя, а потом и год незаметно пролетел, Смоллетту из-за своего ранения пришлось повесить капитанский мундир в шкафу и больше никогда не надевать, да и оставить всё, что так долго было с ним: шум моря, крики чаек и строгий режим — но Александр не смог всё это забыть, потому решил пойти со своим ранением на компромисс и стал смотрителем маяка. Конечно, это было не тоже самое, как когда он стоял на палубе и руководил процессом, иногда крича на своих подчиненных, но хотя бы он мог видеть море каждый день и его профессия приносила пользу, так что он не был каким-то жалким калекой. А когда у него было свободное время (обычно ранним утром), Смоллетт выходил на крыльцо просто посидеть на лавочке и почитать какую-то книжку, да вспомнить что-то из прошлого. Но однажды, выйдя, он увидел нахально сидящую на его скамейке чайку с небольшим шрамом на клюве — А ну пошла вон от сюда! — воскликнул мужчина, отгоняя чёртову птицу очередной книгой, при этом комично маша руками. И птица и вправду улетела, но стоило Смоллетту сесть и открыть книгу, как он тут же почувствовал, как на него смотрит пара чёрных глаз. — Я тебя вижу, — хмуро прошипел сквозь зубы Александр, но после ударив себя по лицу, тихо пробубнил под нос: — С ума схожу, с птицей разговариваю. — На это он услышал, как чайка что-то крикнула, будто бы пытаясь говорить с капитаном, а затем вовсе подсела к нему вновь, Смоллетт хоть и злился, но побухтел пару минут и всё-таки смирился со своей странной компанией.

*      *      *

Прошёл ещё месяц. Птица каждое утро приходила к бывшему капитану, и тот поначалу прогонял несчастное животное, но затем смирился с его присутствием, даже то позволяя сидеть на своём плече, будто бы читая книгу вместе с чайкой, то принося какие-то остатки с завтрака. Но однажды на лавочке не оказалось знакомой Александру чайки, лишь лежала пара перьев, отчего мужчина тихо вздохнул, мысленно успокаивая себя, мол, нечего расстраиваться из-за какой-то птицы, да и зима уже у них, конечно, снега на улицах Англии никогда и не было, но холод стоял собачий. И вот стоило капитану усесться на холодную деревянную лавку, как он тут же услышал шелест чьих-то крыльев и, повернув голову в сторону, капитан увидел знакомую ему чайку. — Какая же ты непунктуальная, — пробучал капитан, но всё же он дал погреться несчастному животному на своих ногах, после чего выдохнул и, аккуратно гладя птицу по голове, продолжил: — Знаешь, на улице уже холодно, может, поживаешь у меня? До весны, конечно. Вместо ответа мужчина получил радостный крик чайки, после которого та залезла на его плечо словно попугай. — Я сказал «Пожить у меня», а не «Садись на моё плечо, я донесу», — недовольно сказал Смоллетт, но всё же прогонять животное не стал.

*      *      *

Прошло много времени с того дня, и, как ни удивительно, птица осталось у Смоллетта жить навсегда, и тот её не прогонял, хотя иногда прохожие смотрели на него, как на сумашедшего, приговаривая: «Какой дурак будет ходить с чайкой на плече?». Но Александр их просто игнорировал, ведь почему-то эта птица напоминала ему Абрахама, тело которого незаслуженно гнило на проклятом острове вместе с телами слуг сквайра. И вот однажды поздно ночью Смоллетт прошептал птице, тихо-тихо, будто бы боясь, что если он будет говорить чуть громче, то его упекут в больницу для душевнобольных: — Послушай, если легенда о том, что чайки — это мёртвые моряки, то могла бы ты передать Абрахаму мои извинения, что из-за меня он погиб. Тихо сказав это, Смоллетт усмехнулся про себя, ведь ожидал максимум услышать очередной птичий крик, но вместо него услышал уже немного забытым голосом лишь одну фразу: «Я никогда не злился на вас, капитан». Услышав голос мёртвого плотника, Смоллетт, словно обжёгшись, вскочил с кровати, на которой лежал, и повернулся на голос. Но увидел лишь мирно спящую возле него чайку.