Когда закричит тишина?

Ноги ведут вперёд, но всё вокруг остаётся неизменным, как в застывшем кошмаре. Каждое движение приносит мышечную боль, а окружающий мир не играет никакой роли. Улицы выглядели безлюдными и опасными; прохожие, которые обычно в это время снуют туда-сюда, исчезли без следа. Возникло странное ощущение, будто город вымер, оставив её одну на произвол судьбы. Самое страшное заключалось в том, что никто не мог помочь — она знала, что крики растворятся в воздухе и не достигнут ни одного уха. Тем временем стук лошадиных копыт всё громче долбил в уши как набат. Казалось, эти чертовые всадники вот-вот схватят за подол платья и сделают что-то ужасное. Оставалось лишь свернуть в ближайший двор и спрятаться там, надеясь, что они потеряют цель из виду или у них исчезнет желание продолжать погоню. Спрятавшись за стогом сена в тесном углу амбара, в нос ударил знакомый аромат, что постепенно становился всё более резким и неприятным. Этот запах она знала слишком хорошо, он всегда исходил от Джека, когда тот возвращался поздно вечером после длительных прогулок в лесу, пропитанный смесью земли, мха и влажной древесины. Вдруг всё затихло, и женщина выдохнула с облегчением, не заметив, как над ней нависли грозные вооружённые силуэты. Их внешний вид походил на людей вне закона: широкополые шляпы, что отбрасывали глубокие тени на лица, и маски, что всецело скрывали их истинный облик. Пойманная подняла взгляд и, дрожащим голосом, задала вопрос: — Джон? — в этот момент ей хотелось, чтобы среди них прятался её муж, а вся эта ужасная погоня — его шутка, розыгрыш, который зашел слишком далеко. Имя возлюбленного ещё долго витало в воздухе, но никто так и не ответил. Сердце, как бешеное, колотилось в груди. Женщина начала ползти в сторону, видя, как преследователи достают оружие. Но внезапно спина упёрлась в чьи-то сапоги. В ужасе та поднимает голову и видит, как мужчина перед ней снимает маску, и вдруг, с ужасом, узнает в нём своего сына. — Джек? Убийственный, совсем чужой, взгляд сына встретился с испачканным в пыли лицом живой матери. Без единого намека на пощаду, он достает блестящий револьвер и, перед тем как сделать смертельный выстрел, с легким акцентом произносит иностранные слова. — Adiós, mamа. Удар. Покрывающий материнское сердце. «Почему, Джек? Почему ты так со мной?». В ушах прорезающий свист, оборвавший тишину. Звенящее эхо. В грудь бьёт волна шока, а душераздирающий крик вырывается из горла и голос моментально хрипнет. Глаза видят стену, мрачный, едва различимый во тьме, силуэт шкафа. Лунный свет, пробивающий сквозь щели в шторах. А сбоку висит зеркало, в отражении котором она видит себя. Кожа на лице бледная, будто кто-то испачкал мелом, с глубокими морщинистыми впадинами и темными кругами у нижнего века, как след от бессонных ночей. Спутанные взлохмаченные пряди темно-каштановых волос падали на плечи, образуя клубки, которые трудно будет расчесать. Все ещё обеспокоенный взгляд серо-голубых глаз ищет спящую фигуру рядом, но замечает лишь раскрытое одеяло, словно он поспешно вышел куда-то, лишив её защиты и ласки. «Где ты, черт возьми, шастаешь посреди ночи, когда мне так нужен?» — проклинает его у себя в уме, но с другой стороны Эбигейл так мечтала хоть раз проснуться и увидеть его рядом, чтобы он прижал к себе и сказал, что всё будет хорошо. Но этому идиоту дома не сидится: семейная жизнь, видать, до одного места. Она плюхнулась обратно на сбившуюся подушку и укрылась простыней, пытаясь уснуть без присутствия тех самых мужских рук, что постоянно пахли чем-то грубым — смесью грязной работы и кровью невинных. Прошла первая неделя. Каждое утро она машинально готовила чашку кофе, а затем, осознавая, что он не вернётся, выливала её. Каждый вечер она машинально накрывала на стол две тарелки, хотя знала, что вторая так и останется пустой и нетронутой. Привычка, укоренившаяся за годы совместной жизни, не отпускала, вороша старые воспоминания, когда они ужинали вместе, обсуждая прошедший день. Ржавеющие петли дверей издавали болезненный скрип при открытии, напоминая о том, что их нужно смазать, но некому было взяться за работу — сильные руки, которые когда-то заботились о доме, бесследно исчезли. Теперь дни стали короче, а солнце стало шустрее скрываться за горизонтом, оставляя наедине с темнотой. В семье Марстонов не обошлось без кровавых трагедий, словно сам мир сговорился против них, решив стереть с лица земли этот обречённый на неудачу род. Хозяюшка исполняла домашние обязанности: мыла посуду после завтрака, несмотря на то, что грязных тарелок было только две — её и Джека. В отсутствии Джона все заботы по дому часто ложились на плечи Эбигейл. Хрупкие руки не всегда справлялись с такой нагрузкой, поэтому десятилетний мальчик приходил ей на помощь. Он брался за несложные, но важные задачи: собирал дрова для печи, носил воду из колодца, помогал кормить животных, и подметал двор. Он с охотой выполнял эти поручения, стремясь доказать, что справляется с обыденными делами не хуже взрослого. Однако мать запрещала ему работать с опасными инструментами, такими как топор, ножи или пила. И подобные запреты задевали самолюбие юного помощника — ведь он хотел быть лучше, чем его отец, и доказать, что готов к мужским делам. Страшный, пробирающий до мурашек визг с улицы разорвал тишину в доме. Эбигейл тут же бросила тряпку, которой так набело драила стол, и кинулась к сыну. Общая картина, которая попалась ей на глаза, была хуже любого кошмара, что когда-либо в этой жизни снился. Маленькие рабочие пальчики Джека были в крови, будто он только что перебил весь домашний скот. Брызги крови испачкали рубашку и штаны, делая вид ещё более жутким. Говоря о мертвом и онемевшем лице мальчика, тот не чувствовал боли, по всей видимости, из-за шока. Мальчик, увидев мать на крыльце, начал паниковать ещё сильнее, догадываясь почему ему запрещали брать топор в руки. Дыхание участилось, а глаза наполнились первыми слезами, когда разглядел обеспокоенное выражение материнского лица. — О, боже мой... Не зная, как следует правильно реагировать на увиденное, женщина действовала быстро. Подбежав к сыну, та схватила самую залитую кровью рученьку и сжала её своей, пробуя на определенное время остановить кровотечение. На уме мелькали смутные мысли относительно отрубленного пальца и сегодняшнего кошмара, но она старалась сосредоточиться на пострадавшем ребенке. — Мама... — слёзы начали течь быстрым ручейком, глаза сжались от боли и паники, — прости меня... Речь Джека была несвязной: запинался, извинялся, не зная, как выразить свой испуг и ощущение вины. Эбигейл, стараясь не поддаваться страху, повела его в дом. На миг та обернулась и увидела топор, плачевно лежащий рядом с дровами, конец которого был также окрашен бордовой жидкостью. По дороге к дому она отчаянно молила Бога, чтобы это оказался лишь порез, а не что-то гораздо серьёзнее. "Знала же, что этот мелкий непоседа рано или поздно доиграется... Теперь придется перепрятать все инструменты, чтобы он точно их не нашёл." — с этими мыслями она лишь крепче сжала его руку, ощущая как липучая жидкость пропитывает её ладонь и пальцы. Войдя в дом, хозяюшка быстро нашла в шкафчике аптечку и принялась обрабатывать рану. Рана — глубокая, но края разошлись, обнажая бледно-желтоватый оттенок плоти, которая, казалось, вот-вот вывалится наружу. Кровь медленно сочилась, создавая страшный контраст с его бледной кожей, а каждый нервный импульс отзывался тупой болью, разливавшейся по всей руке. К счастью, палец оставался на месте. Она старалась действовать спокойно и уверенно, чтобы не напугать сына ещё больше. — Всё в порядке, милый. Палец на месте, просто много крови. Ничего страшного, сейчас всё уберём. — Она мягко обняла сына, усадила на диван и достала спирт. — Сейчас будет больно. Ты потерпи, хорошо? — Нежный голос рассеивал волнение ребенка, но лишь до дезинфекции. Джек судорожно кивнул, сжавшись от страха в ожидании нестерпимых пыток. Как только заживляющая жидкость полилась на рану, он завопил во все горло, как будто весь мир должен был услышать его страдание. Из-за мальчишеского рева птицы на ближайших деревьях взлетели от неожиданности. Боль пронзила с новой силой. Он инстинктивно сгорбился, пытаясь выдержать эту болезненную, но необходимую процедуру. Понятие того, что мама рядом и всё будет в порядке, на некоторый период заглушали острую боль. Оторопевшая от громкого крика мать, не раздумывая, принялась дуть на рану, пытаясь хоть как-то облегчить муки ребенку. Когда вопль Джека немного утихла и тот мог связывать слова, Эбигейл начала аккуратно бинтовать руку, одновременно заводя с ним поучительную беседу. —  Надеюсь, ты теперь усвоил урок? — Я просто хотел помочь! — Колкой дров? Этим должен заниматься твой отец, — не скрывая раздражения ответила Эбигейл и приступила все складывать в аптечку. Мысли о Джоне, который всё ещё не вернулся домой, заставляли её руки дрожать, а вещи невольно ронять на пол. — У меня даже немного получилось, — сжав губы, настаивал Джек. Его слезящийся взгляд заблестел сильнее, но та уже не придавала этому особое значение. — Чтобы больше не брал топор в руки. Понял? — резко отрезала она, и тот больше не посмел ей перечить. — Не то в следующий раз придётся пришивать руку, как пуговицу. Осталось снять с него всю грязную одежду и хорошенько отстирать солью. Мальчик стеснялся матери, но та не брала это во внимание, лишь тихо сказала: — Если папа спросит, что с рукой, скажи, что порезался травой. — Порезался... травой... — дрожащим голосом, заучивая, повторил её слова, опустив взгляд на свою руку и коснувшись бинта, будто бы проверяя, крепко ли затянут узелок. Мать отправила его купаться, а сама принялась вымывать ладони, надеясь, что кровь на рубашке отстирается и не оставит никаких следов. Джек вернулся быстро: или вода слишком холодная была, или только помочил ноги. Эбигейл нахмурилась от такой внезапной спешки: — Ты помылся? — Ещё нет, — ответил Джек. — Что ты от меня хочешь? — заметила его любопытство и прищурилась глянув на любознательное лицо. Джек уселся на ближайший стул, обдумывая свои накопленные за день вопросы. Наконец, собравшись с духом, он задал один из них. — Ты говорила, что врать — это плохо. — глуховатым голосом начал. — Иногда ложь помогает избежать нежелательных конфликтов. Джек замолчал на секунду, а затем осторожно спросил. — Вы с папой поссорились? Слышит о нем и в груди опять что-то болезненно сжимается. Эбигейл долго молчала, собираясь с мыслями, прежде чем ответить. — Я не хочу об этом говорить, Джек, — рефлекторно отреагировала та, и мальчик только укрепился в своих подозрениях. — А когда он вернется? — с надеждой в голосе продолжает спрашивать. — Я не знаю! — крикнула та и рубашка в руках затрещала от порывистых движений. Она встретилась с его глазами, полными тоски и обиды и закончила мысль чуть тише. — Если бы я только знала где он сейчас, Джек. Дни летели, словно песок сквозь пальцы. Она готова была простить ему все, продолжала ждать, надеясь, что когда-нибудь он вернётся и останется с ними навсегда, лишь бы снова услышать его бархатный голос, ощутить тепло его рук, греющих в холодные ночи.