Легенды двух колес

      Скорость - это наркотик.       Сначала ты выжимаешь сто километров в час. Ветер бьет в забрало шлема, цепляется бесплотными пальцами за куртку. Ты скользишь по городским улицам затянутым в кожу призраком – стремительным, ловким, неуловимым. Автомобили, которые ползут по дороге, кажутся неуклюжими медлительными жуками. Нетерпеливые вибрации железного зверя под тобой словно говорят «ну же, давай, я могу больше!». И ты ему веришь. Доверяешься.       Двести километров в час.       Байк торжествующе ревет, жадно пожирая полотно дороги. Под плотной экипировкой по телу бегают покалывающие искры возбуждения, сродни сексуальному, от которого тонкие волоски на загривке встают дыбом. Внутри нарастает сладкое томление, ощущение легкости кружит голову и щекочет ребра. Сердце поднимается к горлу вместе с беззвучным воплем восторга. Хочется еще быстрее, потому что кажется: еще чуть-чуть - и ты сможешь преодолеть извечное бремя земного притяжения.       Триста километров.       Городские огни смазываются в пеструю яркую ленту на периферии зрения. Ты мчишься над дорогой размытым пятном – неуловимый фантом, яркий росчерк в темноте. Где-то на грани между скольжением и полетом, между землей и небом, между мгновением и вечностью. Скорость и чувство собственной неуязвимости, свойственное молодости – коктейль чистого адреналина кипит в венах, пьянит почище крепкого алкоголя. За спиной вырастают крылья из ночного ветра и вспышек неона.       И тогда ты выкручиваешь газ на полную и отрываешься от земли…

***

      Немного сбросив скорость перед светофором, Феликс входит в поворот, низко заложив байк. Тут же выравнивается, прибавляет газу, и черно-зеленый Kawasaki Ninja H2R довольно ревет, летя по прямому, как стрела, проспекту. Вечерний поток машин ослабел, так что не приходится утомительно лавировать между ними. Он свободно мчит в крайней левой полосе. Грудь прижата к баку, вибрации руля передаются в ладони, затянутые в перчатки. Он знает эту дорогу, как свои пять пальцев, поэтому отключает мозг и просто растворяется в моменте.       Вскоре он сворачивает с проспекта в квартал Инсадонг. Проносится мимо рынка Кванчжан, над которым день и ночь витают дразнящие ароматы специй, жженого сахара и мяса на гриле. Сбрасывает скорость, петляя по ярко освещенным, людным, несмотря на поздний час, улицам. Ныряет в переулок, проскакивает несколько перекрестков, и в конце концов вылетает на крошечную площадь на стыке трех улиц. Здесь нет такого многообразия мигающих вывесок, сияющих витрин и неоновых указателей, как в центре. Укромный уголок почти в самом сердце кипучего, никогда не спящего квартала дышит каким-то домашним уютом.       Возле летнего кафе стоят несколько мотоциклов. В свете фонарей призывно блестит хром и металл, вспыхивают кричащие расцветки спортбайков – кислотно-зеленый, цыплячье-желтый, огненно-красный. Слегка газанув напоследок, «Ниндзя» издает раскатистый рев, делает эффектный разворот и паркуется рядом с сине-белой Хондой. Феликс заглушает мотор, слезает с седла, снимает шлем и вешает его на руль, напоследок ласково пробежав кончиками пальцев по матовой коже сиденья.       Сидящие за крайним столиком двое парней, которые синхронно поворачивают головы на его маленькую эскападу, смотрят, как он подходит ближе и устраивается рядом на свободном стуле.       - Опять гоняешь, как ужаленный. – Минхо осуждающе качает головой и сверлит пронзительным взглядом темных, как переспелая вишня, глаз. – Обещал же не выделываться.       - Больше не буду, папочка, - дурашливым тоненьким голоском тянет Феликс, на что сидящий рядом Джисон громко фыркает в свою кружку с безалкогольным пивом. Феликс улыбается ему и продолжает уже своим обычным голосом: – Бога ради, Минхо, не мороси, а? Я сегодня всю жопу отсидел, записи с самого утра сплошняком. – Он расстегивает куртку и сладко потягивается, ощущая, как ноют затекшие мышцы. Вечерняя августовская прохлада пробегает мурашками по разгоряченной коже. – Надо немного развеяться.       - Учти, я не собираюсь отскребать с асфальта борщ, в который ты превратишься, если продолжишь в том же духе. – Минхо поджимает губы, став похожим на кота из мема. Феликс в ответ закатывает глаза.       - Слушай, у тебя есть объект для мозгоебства. – Он кивает на Джисона, который давится пивом и принимается натужно кашлять. – Вот ему плешь и проедай своим бубнежом. Я уже большой мальчик.       - На прошлой неделе ты запутался в постельном белье, когда вытаскивал его из сушилки, - припечатывает Минхо и коварно улыбается.       Феликс с оскорбленным видом собирает губы куриной гузкой.       - У всех бывают моменты взлетов и падений…       - …И все мы после таких падений ползаем по полу замотанными в простыню и орем «Минхо, я застрял!». Я даже снял видео.       - Ах ты сволочь! – Феликс негодующе вскидывается, пока Джисон в голос ржет, а Минхо уворачивается от запущенной в него скомканной салфетки. – Удали это! И не смей никому показывать!       - Он уже, - хрюкает Джисон. – Слил в рабочий чат с подписью «Будни суровых байкеров».       - Так вот почему Чанбин так странно лыбился, когда я заехал в понедельник поменять масло, - осеняет Феликса. Он смотрит на Минхо, пылая праведным возмущением. – Это вообще-то вмешательство в личную жизнь, ты в курсе?!       - Если твоя личная жизнь – это драка с пододеяльником, то у меня для тебя плохие новости, - ухмыляется тот.       Феликс откидывается на спинку стула и с обреченным видом трет переносицу двумя пальцами.       - Поверить не могу, что живу с тобой. И как мы тебя терпим? – Он смотрит на Джисона, ища поддержки, но тот только с улыбкой выставляет перед собой ладони и качает головой, мол, меня в это не вмешивай. Предатель.       - Ну, я красивый, богатый и с собственной хатой, - самодовольно отвечает Минхо.       - И с большим агрегатом, - мечтательно добавляет Джисон.       - Фу, блять, я прекрасно жил без этой информации…       Они сидят еще какое-то время, переговариваясь ни о чем и обмениваясь шутками. Иногда к ним подходит кто-то из знакомых, чтобы поздороваться, переброситься парой слов. Феликс потягивает кофе с тоником и улыбается, глядя, как Джисон спорит с Минхо, пытаясь доказать преимущество немецких свечей зажигания перед японскими. Занятие, заведомо обреченное на провал: во-первых, более упрямого барана, чем Минхо, свет еще не видывал, а во-вторых, он лучше разбирается в мототехнике. У него собственный небольшой сервис, он помешан на байках с детства, может перебрать любой движок с закрытыми глазами. А еще у него аж целых три (!) своих мотоцикла, которые он собрал с нуля практически из говна и палок. Даже дал им имена: Суни, Дуни и Дори, и ласково зовет этих монстров Франкенштейна своим гаремом.       Постепенно кафе пустеет – обладатели байков разъезжаются, по одному или небольшими группками. То и дело плотоядно поглядывающий на Джисона Минхо смотрит на часы на своем запястье, затем переводит взгляд на Феликса:       - Ну что, поехали домой?       Тот задумчиво кусает губу. Завтра у него выходной. Он почти всю неделю безвылазно торчал в салоне, выводя рисунки на чужих телах. Душа жаждет вырваться из опостылевшей рутины работа-дом, поэтому он качает головой:       - Не, пока не поеду. Хочу еще немного прокатиться перед сном. Да и малыш застоялся без дела, надо дать ему проветриться. – Он любовно глядит на своего «Ниндзя», который преданно ждет на парковке возле кафе.       Минхо хмыкает и недоверчиво косится на эбонитово-черного монструозного «малыша». Его острые, хищные линии и углы грозно щетинятся рядом с Хондой Джисона. По сравнению с ним аккуратная «сибишка» выглядит, как примерная отличница возле главного школьного хулигана.       Пожав плечами, он поднимается на ноги и подхватывает свой шлем, лежащий на соседнем стуле.       - Как хочешь. Только не вздумай меня разбудить, когда приедешь – рано утром мне должны прикатить байк на техосмотр.       - Прокрадусь тихо, как мышка, ты и не заметишь, - усмехается Феликс.       Минхо только качает головой и идет к своему байку, попутно легонько похлопав «Ниндзя» по баку. Так хлопают норовистую лошадь, пытаясь ее успокоить. Феликс только улыбается, хотя попытайся кто-нибудь другой полапать «малыша» без спросу – сожрал бы лицо, не задумываясь. Он несколько лет откладывал деньги на его покупку, и до сих пор не мог на него нарадоваться. На содержание и уход уходило почти все, что удавалось заработать в тату-салоне, но он не жаловался. Благо, за жилье платить не нужно: они жили вместе с Минхо на втором этаже над его же мотосервисом. Не то чтобы пентхаус, но Феликсу нравилась их захламленная запчастями и инструментами квартира, в которой вкусно пахло машинным маслом, по углам громоздились колонны из покрышек, а под окнами то и дело раздавался рев двигателей. Эдакая классическая холостяцкая берлога, где единственным предметом роскоши была джакузи, которую Минхо как-то приволок клиент вместо платы за ремонт и которая занимала всю ванную. Чистить зубы по утрам приходилось, сидя на ее бортике.       На прощание Феликс ерошит Джисону темно-русую макушку и ехидно скалится:       - Береги жопку, Сони. – Он кивает на Минхо, который уже уселся на одно из своих творений – судя по плавным обводам и ярко-синему цвету, это Дори, - и заговорщицки шепчет: - Я буду часа через два, надеюсь, вы уложитесь за это время.       Легонько отпихнув его, Джисон с деланным недовольством дует губы и теребит висящее сбоку на джинсах пушистое нечто неопределенного цвета. Он говорит, что это хвост песца, который приносит удачу. С точки зрения Феликса, это больше похоже на видавший некоторое дерьмо старый пипидастр, но Джисон с ним не расстается. У каждого свои приметы.       - Иногда ты такой мерзкий, ты в курсе?       - Ага, - хмыкает Феликс. – Мне напомнить про тот раз, когда я застукал вас на кухне? Между прочим, у меня до сих пор психологическая травма.       - Завидуй молча! – Беззлобно ухмыльнувшись, Джисон разворачивается и идет к своей Хонде, а Феликс допивает остатки кофе-тоника, глядя, как они с Минхо одновременно надевают шлемы и стартуют с места. Едут бок о бок – привычно, уверенно, чувствуя один другого на каком-то ментальном уровне, будто супруги, которые прожили в браке уже достаточно, чтобы изучить друг друга от и до. Они вместе уже три года, но словно оберегают свои отношения от чужих взглядов, позволяя себе минимум проявления чувств даже в кругу близких. Не зря говорят, что счастье любит тишину. Взгляд колкого и ершистого Минхо, которым тот смотрит на Джисона – так ласково, внимательно и щемяще-нежно, - красноречивее любых слов и громких заверений в любви. Или то, как обычно тихий и стеснительный Джисон словно расцветает, начинает болтать без умолку и сыпать остроумными шутками, только оказавшись рядом с Минхо…       Они давно притерлись углами и теперь уравновешивают друг друга, как инь и янь, образовывают нечто цельное, словно два камня, скрепленных цементом взаимного понимания и доверия. Иногда Феликс им немного завидует. Сам он пару раз обжегся на отношениях, и с тех пор предпочитает заводить исключительно короткие, но яркие романы. Красивых девочек и мальчиков, которые не прочь прокатиться с ветерком, всегда хватает.       Но порой все же хочется чего-то такого, как у Минхо с Джисоном – комфортного, уютного, когда тебя понимают без слов и принимают таким, какой ты есть.       Точным броском отправив в урну опустевший стакан из-под кофе, Феликс поднимается на ноги и идет к своему «Ниндзя».       Инсадонг с его узкими петляющими улочками остается позади. Он выезжает на широкую Букчон-ро, которая тянется все дальше на север. Поначалу прямая, потом она делает извилистую петлю и огибает район Самчондон с его фольклорной деревней, где днем не протолкнуться от туристов, а наряды полиции торчат на каждом углу. Сейчас, ближе к ночи, дороги там пустые – можно спокойно гонять, не боясь налететь на какого-нибудь зазевавшегося прохожего или чересчур рьяного офицера.       Пестрящих вывесок и броских рекламных щитов по сторонам дороги становится все меньше, и он постепенно выкручивает рукоятку газа. Стрелка спидометра быстро ползет с восьмидесяти до ста пятидесяти. «Ниндзя» под ним поощрительно взрыкивает и летит над дорогой – могучий, но покорный зверь. Губы под шлемом невольно растягиваются в улыбке. Именно за это он и выбрал его: за бешеный нрав и скрытую мощь, которая позволяет с легкостью разгоняться до четырехсот километров в час – особенно если немного поколдовать над начинкой и снять заводской ограничитель скорости. Феликс пока еще не настолько отбит, чтобы от него избавляться. Хотя такие мысли нет-нет, да посещают. Предел, на который он пока отваживался – двести. Узнай об этом Минхо – отвесил бы такого пенделя, что в ушах бы еще неделю звенело. Его любимая присказка: бывают старые байкеры, бывают быстрые байкеры, но старых и быстрых не бывает. Феликс не спорит. Знает, что бесполезно. А еще знает, что ничто так не заставляет чувствовать себя живым, чем чувство, когда несешься по дороге и превращаешься в единое целое с ней и с байком. Когда в крови бушует адреналин, голова становится легкой, как воздушный шар, а мир сужается до полосы асфальта впереди. Все тревоги и заботы, которые терзают на протяжении дня, становятся незначительными и неважными, исчезают позади в клубах пыли, в запахе выхлопных газов и жженой резины. Остается только дорога, и упругий ветер, и рычание мотора, которое отдается во всем теле резонирующей дрожью…       В свете фар мелькает указатель на поворот, но вместо того, чтобы сбросить перед ним скорость, Феликс, наоборот, разгоняется до ста восьмидесяти. От поворота там одно название – так, небольшое отклонение градусов в сорок. Он входит в него легко, и тут же снова прибавляет газу. Впереди более-менее прямой отрезок дороги, на котором можно безбоязненно разогнаться. Стрелка спидометра преодолевает отметку «200». Улыбка превращается в подобие оскала. Феликс вжимается грудью в бак и снова крутит рукоятку газа. 210… 220… 240…       На двухсот пятидесяти он не сдерживает рвущийся из груди дикий вопль, который заглушает шлем. Ощущения невероятные. Мир отдалился и смазался в единое темное пятно с мимолетными хаотичными вспышками огней. «Ниндзя» ликующе ревет, словно полностью разделяет его восторг. Кажется, стоит только чуть-чуть оттолкнуться от земли – и они смогут взлететь, умчаться прямо в беззвездное ночное небо…       Краем глаза он замечает в зеркале заднего вида движение. Шлем ограничивает обзор, поэтому он чуть-чуть поворачивает голову, продолжая смотреть вперед на дорогу, искоса бросает быстрый взгляд вправо и от неожиданности открывает рот.       Его догоняет еще один байк.       Футуристичные, мягкие линии, максимально снижающие встречное сопротивление, широкие хромированные патрубки выхлопа, плавный хордообразный обтекатель с характерным «клювом» внизу – рядом с ним несется Suzuki GSX1300R Hayabusa. Похожая на хищную птицу, в честь которой и получила название, глянцево-черная, с алыми воздушными фильтрами и вставками вдоль седла, она отстает буквально на расстояние одного колеса. Прильнувший к ее спине водитель, затянутый в черную кожу, поворачивает голову к Феликсу, и тот успевает рассмотреть собственное отражение в изогнутом черном стекле шлема, прежде чем «Хаябуса» с легкостью вырывается вперед и обгоняет его на два корпуса.       Феликс удивленно таращится на нее. За все время, что он гоняет по этой трассе – а это уже два месяца, - он ни разу не встречал здесь таких же любителей скорости. В основном все спидрейсеры собираются в районе Чонно – там часто проводят законные и не очень заезды, на которых можно поднять денег. Феликс был там пару раз, но соревнования его не слишком заинтересовали. В нем нет этого разъедающего нутро, честолюбивого азарта. На дороге ему комфортнее одному. Скорость для него – способ в первую очередь снять стресс, получить своеобразную разрядку. Кто-то для этого заливает в себя алкоголь, кто-то вмазывается метом или коксом, кто-то трахает все, что движется. Ему достаточно дороги и байка, чтобы обрести дзен и пребывать в гармонии с собой и с миром.       Поэтому сейчас он лишь сжимает челюсти и хмурится, глядя, как «Хаябуса» дразнит его задними габаритами. Вот она чуть сбрасывает скорость и снова ровняется с ним. Они идут колесо в колесо, и Феликс вновь косится на ее водителя. Будто почувствовав его взгляд, тот поворачивает к нему голову, легким кивком указывает вперед и прибавляет газ, снова опережая его на корпус. Словно предлагает устроить состязание.       - Да ты заебал, не собираюсь я с тобой играть в догонялки, - шипит Феликс. «Хаябусу» не зря называют «Пожирателем пространства». Как и «Ниндзя», она способна развить скорость до четырехсот. На популярных мото-форумах срач из разряда, какой из этих двух байков быстрее, уже давно перешел в разряд легендарных. Но разрешать этот спор прямо сейчас Феликс не намерен. Он просто спокойно будет гнать на своих двухстах восьмидесяти, и всякие адреналиновые наркоманы на шикарных «Хаябусах» его совершенно не волнуют.       Впереди появляется указатель на очередной поворот. Он раздраженно поджимает губы, глядя на обтекаемый болид, который, будто издеваясь, маячит буквально перед носом. И сам не понимает, в какой момент рука сама собой выкручивает газ до трехсот с лишним.       «Ниндзя» натурально взвизгивает, когда обходит черно-алую хищницу. В отличие от предыдущего, этот поворот коварный – крутая петля, заложенная дорогой вокруг небольшого пятачка со строящимся складом. Если сейчас резко сбросить скорость, есть вероятность не справиться с управлением и вылететь с трассы к хуям. Превращаться в борщ, о котором говорил Минхо, Феликс сегодня не планировал. Поэтому он вцепляется в руль так, что белеют костяшки пальцев, сосредоточенно смотрит вперед, думая только о том, чтобы удержаться на дороге. Входит в поворот резче, чем хотелось бы, кладет «Ниндзя» так низко, что колено почти чиркает по асфальту. Сердце проваливается куда-то в живот, когда заднее колесо как будто немного ведет, теряя сцепление с дорожным полотном. Но он успевает быстро выровняться и выйти на прямой участок пути.       Ну нахуй такие приключения.       Злой на того психа на «Хаябусе» за то, что спровоцировал, и на себя – за то, что на провокацию поддался, он резко сбрасывает скорость и въезжает в ближайший дорожный «карман». Надо немного отдышаться, потому что пальцы сводит от напряжения, а кровь болезненно бьет в виски́. Это было реально глупо и опасно. Достаточно дрогнуть руке, усомниться в себе хоть на долю секунды – и тебя будут хоронить в закрытом гробу, поскольку собирать то, что в него положат, придется по всем ближайшим кустам и канавам. Перед глазами как наяву всплывает недовольная физиономия Минхо, который тянет: «А я же говорил!». Ладно, может, иногда он бывает прав.       Припарковавшись возле кромки бордюра, Феликс глушит мотор и дрожащими руками снимает с себя шлем. Виски влажные от пота, он глубоко вдыхает и закрывает глаза, выдыхая через нос. От былого восторга не осталось и следа, внутри кипит только глухое раздражение и досада. Которая резко увеличивается в разы, когда за спиной раздается звонкий рев, и в паре метров от него останавливается «Хаябуса».       Вот блять.       Он недовольно хмурится, глядя, как ее владелец ставит ноги на землю и выпрямляется в седле. Стягивает шлем, поворачивает голову к Феликсу… и все резкие слова застревают у того где-то в горле. Все, что он может – это глупо моргать с открытым ртом.       Красота бывает разная. Есть яркая и солнечная, располагающая, как у самого Феликса с его светлыми волосами, открытым лицом с тонкими чертами и рассыпанными по нему брызгами веснушек. Или холодная и резкая, как у Минхо, с острыми, немного хищными линиями, будто вырезанными из камня умелым скульптором. Есть красота мягкая, неочевидная, но притягательная, как у Джисона с его милыми щечками и сияющим взглядом оленьих глаз.       А бывает красота ошеломляющая. От нее перехватывает дух, и ты забываешь, что хотел сказать или сделать. Она сбивает с толку, цепляет взгляд, который стремится к ней, как намагниченный. Ее хочется впитывать, как солнечный свет, вобрать в себя каждую совершенную черту. Она не дает ни единого шанса остаться равнодушным: ей либо поклоняются, либо завидуют.       Феликс чувствует себя так, будто его огрели по голове, когда владелец «Хаябусы» встряхивает волосами и выговаривает с еле заметной усмешкой:       - Это было нечестно. – Голос мягкий, мелодичный, с очаровательным легким пришепетыванием. – Я думал, ты сбросишь перед поворотом, а потом мы сможем разогнаться на этом участке дороги.       Он взмахом руки указывает на трассу и говорит что-то еще, но Феликс толком не понимает, что именно. Только обалдело пялится на потрясающее лицо в обрамлении черных волос, на высокие точеные скулы, умопомрачительные пухлые губы и темные глаза с лисьим разрезом. Человек перед ним больше похож на ожившее божество, чем на простого смертного. На худой конец - на модель какого-нибудь тяжелого люкса типа Версаче. Лицо кажется смутно знакомым, но он никак не может вспомнить, где его видел. Не исключено, что и впрямь в какой-нибудь в рекламе.       - …примерно до деревни Букчон, а потом начинаются жилые районы, там не разгонишься. – Незнакомец замолкает и вопросительно смотрит на него. Кажется, нужно что-то сказать в ответ, так что Феликс могучим усилием воли собирает себя в кулак, чтобы хрипло выдавить:       - Выеби…       - Что, прости? – Божество очаровательно-недоуменно хлопает густыми ресницами, а Феликс с трудом удерживается от того, чтобы треснуть самому себе шлемом. Отводит глаза, прокашливается и увереннее говорит:       - Говорю, выебываться на дороге – не мой стиль. Если хочешь соревноваться, то это не по адресу. Мне не интересно мериться хуями.       «Хотя с тобой я бы ими не только померился».       Он отворачивается, и чары незнакомца будто немного рассеиваются. Феликс глубоко вдыхает, трет глаза, пытаясь собраться с мыслями. Вот что значит давно не было секса: всего-то какая-то смазливая мордашка, а он уже потек, как школьница на концерте BTS. Ну ладно, не просто смазливая. Восхитительная. Ахуенно красивая, будем честны, но все равно это не повод ронять лицо.       - Правда? А мне показалось, ты любишь скорость. Иначе зачем брать «Ниндзя H2R». – В чужом голосе слышна улыбка, и Феликс косится в сторону его обладателя только затем, чтобы судорожно втянуть воздух. Парень на «Хаябусе» сидит, расслабленно опираясь локтями на бак, широко расставив по бокам обтекаемого корпуса длинные ноги, обтянутые кожаными штанами. Ловит направленный на него взгляд, улыбается шире - и это самое потрясающее зрелище, которое Феликс видел за последний месяц. Губы сами собой начинают расползаться в ответной улыбке, но он тут же до боли прикусывает нижнюю.       Абсолютное, бесстыжее и беспросветное блядство.       Этот божественный козел испортил ему вечер, а он готов пищать, как девчонка, всего из-за одной улыбки.       - Люблю, - мрачно бурчит он. – Но предпочитаю ездить так, как мне хочется.       Владелец «Хаябусы» раздумывает несколько секунд, а затем мягко произносит:       - Севернее на Самчон-ро есть красивые места. И трасса там удобная, хоть и извилистая. Зато потом на несколько километров тянется прямой туннель, без камер и постов. В это время там вообще никого нет.       Он смотрит на Феликса с ожиданием и лукавой улыбкой в уголках невероятно притягательных, пудрово-розовых губ. А тот внутренне распадается от противоречивых чувств, рвущих грудную клетку. С одной стороны – нахрен ему это все не упало, для одного вечера острых ощущений более чем достаточно. А с другой – перспектива познакомиться поближе с этим неземным созданием манит до поджимающегося живота и беспокойного шевеления в штанах.       В конце концов, если что-то пойдет не так, всегда можно просто свалить по-английски. Поэтому он изображает максимально небрежную усмешку и говорит:       - Можно попробовать. Но мы не соревнуемся.       - Как скажешь. – Парень на «Хаябусе» выпрямляется, снова встряхивает волосами и прежде, чем надеть шлем, добавляет: – Кстати, я Хёнджин.       - Феликс. – Он натягивает обратно шлем, скрывая под ним немного дебильную, как у обкурившегося подростка, улыбку, и выжимает сцепление.

***

      - Почему «Хаябуса»? – Он разворачивает бумажную обертку бургера и впивается в него зубами. За пару часов, что они катались, аппетит разыгрался со страшной силой. Пришлось заехать на первую попавшуюся круглосуточную автозаправку, чтобы закинуть что-нибудь в тоскливо воющий желудок. Адреналин жрет силы с космической скоростью, и спроси кто-нибудь, с чего его пёрло больше: от скорости и ночного ветра, или от присутствия рядом невероятно красивого парня – он бы не смог ответить. Особенно сейчас, когда они сидят прямо на траве на обочине дороги, поставив байки рядом, а Хёнджин откидывается назад, опираясь на вытянутые руки за спиной, и под расстегнутым воротником черной мотоциклетной куртки видны острые ключицы.       - А почему «Ниндзя»? – Он слегка выгибает бровь, под которой поблескивают два шарика пирсинга. Феликс утыкается в свой бургер, чтобы не начать залипать на них самым откровенным образом.       - Отвечать вопросом на вопрос некрасиво, - бурчит он, делая глоток колы из стоящего рядом стакана. – Но вообще он мне достался по счастливому стечению обстоятельств. Знакомый моего друга продавал его в срочном порядке, потому что были нужны деньги, и по сниженной цене. По факту он б/у, но на самом деле там пробег был – слезы, 35 000 километров, что ли. Для такого байка это вообще ни о чем.       - Действительно удачное стечение обстоятельств, - кивает Хёнджин. Срывает травинку, сует ее в рот, и Феликс наблюдает за тем, как ее конец исчезает между пухлых губ. Он бы был не против, если бы его собственный конец оказался на месте этой травинки. – А если бы продавали какой-нибудь другой байк – скажем, "Дрозда", - ты бы его взял?       Немного подумав, Феликс слизывает с пальца соус и мотает головой:       - Нет. Раньше я ездил на «Ямахе МТ-10», но знал, что рано или поздно куплю именно его. – Он смотрит на своего черного монстра, который остывает рядом с пристроившейся под боком элегантной «Хаябусой». Яркая, цепляющая, необычная пара, которая выделяется на любом фоне подобно двум лебедям посреди стаи воробьев. – Я в него с первого взгляда влюбился, как только посмотрел видео с тест-драйвом. Знаешь это ощущение, когда смотришь на что-нибудь, и сразу понимаешь – твое? Будто создано именно для тебя, на каком-то уровне духовного родства и кармической привязанности.       - Понимаю, - негромко отвечает Хёнджин, и смотрит на Феликса так, что тот чуть не давится последним куском бургера. Внимательно, мягко и приязненно. Его красота уже не производит такой ошеломляющий эффект, как в первый раз, но все равно заставляет то и дело подвисать и уплывать в своих мыслях туда, где можно его коснуться, потрогать, поцеловать...       Феликс поспешно отводит взгляд, комкает в руках бумажную обертку и делает еще глоток колы. На протяжении последних часов он не раз мысленно задавался вопросом: на кой он сдался такому, как Хёнджин? Скучно кататься одному? Так поехал бы в центр, в тот же Чонно – там дофига найдется тех, кто захочет посоревноваться. И вообще, с его внешностью можно получить любого – достаточно только поманить пальцем. Нет, у самого Феликса все в порядке с самооценкой, он знает, что тоже красив, но тут исключительный случай. И потом, Феликс поначалу нарычал на него, и первый час, пока они ехали по маршруту, о котором говорил Хёнджин, держался настороженно. Не разгонялся больше ста пятидесяти, притормаживал перед поворотами и вообще вел себя, как старый дед Минхо, который ездит настолько аккуратно, что зубы сводит от скуки. Он думал, что Хёнджину это надоест и он отвалит, но тот почему-то продолжал держаться рядом. «Хаябуса» следовала за «Ниндзя», как приклеенная, отставая буквально на полколеса. В конце концов Феликс решил плюнуть, перестать заморачиваться на тему того, что там творится в чужой красивой голове, и с упоением выкрутил газ, отдаваясь знакомому чувству восторга. Они летели по ночной трассе, окруженной пологими холмами с редкими огоньками в окнах домов. Промчались по коттеджному поселку, разрывая тишину чистеньких, засаженных деревьями улиц раскатистым двухголосным ревом. «Ниндзя» рычал отрывисто и утробно, «Хаябуса» вторила ему певучим бархатистым воем. Когда они нырнули в туннель, их голоса слились в один мощный, резонирующий звук, от которого по коже побежали мурашки. Феликс снова улыбался, краем глаза то и дело поглядывая на стройную фигуру, прильнувшую к спине «Хаябусы». На то, как Хёнджин управлялся с ней, нельзя было смотреть без восхищения. Как будто это не 250-тикилограммовая махина из железа и карбона, а легкое перышко. Движения уверенные, точные и экономные, в поворот входит технично, без каких-либо выебонов или желания покрасоваться. Словно за рулем не человек, а киборг. Он не отставал, но и не пытался больше вырваться вперед. Просто ехал рядом, и было какое-то особое очарование в этой гонке, на протяжении которой они не сказали друг другу ни слова, однако при этом будто сумели сблизиться.       - Так почему «Хаябуса»? – Феликс крутит в руках стакан с колой и поглядывает на точеный профиль Хёнджина. Прекрасное лицо выглядит одухотворенным, мечтательным, мягко мерцая в полумраке, и он в очередной раз ловит себя на мысли, что хочет потыкать в него пальцем, чтобы убедиться, настоящий ли он.       - Потому что она самая быстрая. – Хёнджин вынимает из уголка рта травинку и крутит ее в руках. – Мне всегда нравилась скорость. В какой-то момент понимаешь, что не можешь без нее дышать. Это как наркотик. Одной и той же дозы со временем становится мало, хочется больше. Если все время ездить на ста пятидесяти – захочешь двести. Если привыкаешь к двумстам – думаешь, что можно попробовать и триста. И так все больше и больше… «Хаябуса» - единственный байк, который достигал предела в четыреста с лишним. Если грамотно модифицировать, то можно и до пятисот.       - Пиздеж, - упрямо мотает головой Феликс. - У «Ниндзя» и «Хаябусы» примерно одинаковые показатели скорости. И потенциал не слишком отличается. С ракетным ускорителем и мопед выдаст полмиллиона, а тут речь о чистых характеристиках.       Хёнджин слегка пожимает плечами.       - Какой смысл сравнивать нулевые байки? Каждый так или иначе делает апгрейд под себя. У меня ушло полгода, чтобы довести ее до ума. – Он смотрит на «Хаябусу», и по красивому лицу пробегает еле уловимая тень. – Сейчас она выдает четыреста пятьдесят.       У Феликса невольно приоткрывается рот. При одной мысли о такой скорости голова идет кругом.       - И ты… выжимал до упора?       -Да.       - И как оно?       Несколько секунд Хёнджин молчит, будто погрузившись в какие-то свои мысли. И когда Феликс уже думает, что он не ответит, шепчет еле слышно:       - Убийственно, но прекрасно.       Он садится ровнее, и руку Феликса задевает что-то прохладное. От прикосновения будто прошибает электрическим разрядом. Они с Хёнджином одновременно смотрят вниз и видят, что их руки лежат на траве совсем рядом. Прежде, чем задуматься, он дотрагивается своим мизинцем до ребра ладони Хёнджина, легонько погладив. Тот еле заметно вздрагивает, красивое лицо становится удивленным и недоверчивым одновременно. Склонив голову набок, он немного сдвигает ладонь, переплетая кончики их пальцев. Глаза Хёнджина слегка расширяются. Он медленно поднимает голову, несколько секунд смотрит на Феликса со странным выражением на красивом лице. А потом наклоняется и тянется к нему губами.       В тот момент, когда их губы встречаются, Феликс кончается как личность.       Поначалу Хёнджин целует мягко, аккуратно, будто боится его вспугнуть. Но этих легких прикосновений достаточно, чтобы вызвать в груди локальный ядерный взрыв. От него по венам прокатывается волна жидкого огня, обостряющая все чувства в десятки раз. Феликс зарывается пальцами в черные волосы, сжимает их в кулаке и сильнее впечатывается губами в чужие губы, раскрывая их языком. И этим словно дает Хёнджину зеленый свет: мигом утратив всю деликатность, тот набрасывается на него почти свирепо, жадно и напористо. Целует глубже и горячее, проникая языком в рот, обхватывает ладонью за шею сзади, блокируя возможность вырваться или отстраниться. А у Феликса и в мыслях такого нет. Если быть честным, то и самих мыслей нет тоже, потому что он полностью растворяется в этом сумасшедше сладком поцелуе.       Кажется, проходит всего секунда – или вечность? – когда от недостатка кислорода начинают гореть легкие. Хёнджин отстраняется первым и прислоняется лбом к его лбу, тяжело дыша. По влажным припухшим губам бродит странная улыбка – вроде счастливая, а вроде и напряженная. Феликс неохотно выпускает его, когда он, глубоко вздохнув, поднимается на ноги.       - Поехали.       - Куда? – Еще не пришедший в себя после головокружительного поцелуя парень растерянно моргает, глядя на него снизу вверх. Свет фонаря за спиной сияет вокруг стройной высокой фигуры золотистым нимбом, делая ее нереальной. Словно ангел, спустившийся с небес.       - Разве это важно? – улыбается Хёнджин, протягивая ему руку.       Не колеблясь, Феликс вкладывает пальцы в приглашающе открытую ладонь. Смотрит на точеное лицо, заглядывает в темные глаза, которые ярко блестят в темноте, и понимает, что Хёнджин прав.       Совершенно не важно.

***

      Они возвращаются в город по Сонбук-ро. Петляют по притихшим, безлюдным улицам среди спящих однотипных панелек. На часах три ночи, но Феликс чувствует себя на удивление бодро. При одном взгляде на Хёнджина, который едет чуть впереди, по коже начинают бегать жаркие мурашки. Минхо наверняка назвал бы его идиотом, потому что очертя голову ринулся неизвестно куда следом за совершенно незнакомым парнем, но сейчас Феликсу кристально похуй на чье-либо мнение. К Хёнджину тянуло невероятно. Это чувство необъяснимо и иррационально, потому что идет не от разума, а от сердца, от его глубоких потаенных глубин, в которых вспыхивают новые незнакомые звезды и рождаются неизведанные галактики. Примерно то же самое он испытал, когда впервые увидел «Ниндзя» вживую – хотелось постоянно касаться его, приручить, сделать своим. Как будто всю жизнь Феликсу не хватало какого-то маленького кусочка себя, о котором он даже и не подозревал. И лишь найдя, понял, чего был лишен все это время.       Он не знает, насколько взаимно это внезапное, почти болезненное влечение. Однако по тому, как Хёнджин то и дело поглядывает через плечо, проверяя, не отстал ли его спутник, можно надеяться, что Феликса тут не одного кроет. Красивое лицо скрыто за черным стеклом шлема, но перед глазами, как наяву, стоят изумительные губы, растянутые в легкой дразнящей улыбке. Несмотря на внешность модели и шикарный байк, в Хёнджине нет ни грамма высокомерия или самолюбования. Он кажется совершенно простым парнем, и, хотя по его лицу иногда пробегает странная тень, он по-прежнему выглядит, как живое воплощение всех кинков Феликса. Так почему бы и не да? Почему бы не поддаться этому притяжению, больше похожему на какую-то магию? Она сродни той, что разлита в воздухе на новый год: ощущение близкого чуда, когда может случиться все, что угодно, если только хватит смелости протянуть руку навстречу волшебству. Магия на исходе августа чем-то напоминает ее со своими ароматами постепенно увядающей листвы, уставшей от летнего зноя, и легкой меланхолией перед лицом медленно подступающей осени. Ей хочется довериться в надежде на то, что она принесет в твою жизнь нечто прекрасное и удивительное.       «Хаябуса» вкрадчиво урчит, словно не желая нарушать тишину сонных домов, когда сворачивает куда-то во дворы. Они останавливаются возле безликой девятиэтажки и глушат моторы. Феликс слезает с байка, ощущая, как тело гудит от долгой езды и сладкого предвкушения, щекочущего внутренности. Снимает шлем одновременно с Хёнджином, несколько секунд они смотрят друг на друга, пока в воздухе скапливается искрящееся напряжение. Потом Хёнджин сокращает расстояние между ними в два широких шага, снова обхватывает его за шею и впивается голодным поцелуем.       Они целуются, пока идут к подъезду. Феликс спотыкается на ступеньках, но Хёнджин успевает его подхватить, и тут же снова тянется к губам. Целуются в лифте, который поднимает их на седьмой этаж, и руки Хёнджина оказываются под курткой Феликса, жадно исследуют, сжимают и гладят, посылая по телу волны острого возбуждения. Они не отрываются друг от друга, когда вваливаются в темную квартиру, попутно стаскивая куртки. Хёнджин шипит ему в губы, когда Феликс наступает ему на ногу. Тот чуть не падает, пытаясь расстегнуть свои мотоботы, при этом не прерывая поцелуй. Оба смеются и, по-прежнему накрепко сцепившись в объятиях, перемещаются в комнату, пересчитывая по пути все углы мебели и стены. Феликс успевает только мельком оглядеться, пока мягкие губы скользят по его шее, и увидеть просторную студию с большой кроватью, уютным угловым диваном и компьютерным столом, на котором стоит тройной монитор.       - Ты что… айтишник? – Прохладные пальцы ныряют под одежду, впиваются в бока, словно норовя пробраться под ребра, и Хёнджин слегка прикусывает чувствительную кожу под ухом. От этого в штанах становится невыносимо жарко и тесно.       - Фотограф, - бормочет тот и ахает, налетев спиной на угол шкафа. Феликс толкает его к стене и впечатывает в нее своим телом.       - Кого надо фоткать, чтобы гонять на «Хаябусе»? Илона Маска? – Он цедит сквозь зубы тихое «блять», ощущая на своей заднице сильную хватку чужих ладоней, и ставит засос на длинной красивой шее.       - Ты правда хочешь сейчас обсудить мою работу? – выдыхает Хёнджин, роняя его на кровать. Стягивает с него футболку, избавляется от своей и замирает, тяжело дыша, пока Феликс ловко расправляется с молнией на его кожаных штанах.       - Да, это моя любимая прелюдия перед сексом, - брякает тот и снова матерится, потому что Хёнджин резким движением переворачивает его на живот, прижимается бедрами, и сквозь слои кожаной одежды в задницу упирается нечто крупное и твердое. С губ срывается глухой стон, когда он делает мощный толчок. Феликс невольно выгибает спину и чувствует, как по шее сзади скользят нетерпеливые губы. – Блять, Хёнджин… Мне надо в душ…       Тот будто не слышит его, снова толкаясь бедрами. Подминает под себя, накрывает своим телом, осыпает плечи и шею смазанными поцелуями. У Феликса перед глазами все плывет, кожа пылает в тех местах, где его касаются чужие губы и руки, ширинка жестких мотоциклетных штанов болезненно давит на стояк. Он возится, пытаясь расстегнуть их, и Хёнджин откатывается от него только для того, чтобы стащить с кровати и практически на руках отнести в ванную.       Там они избавляются от остатков одежды и вдвоем ныряют под душ. Феликс не может сдержать слюноотделение, глядя на тело Хёнджина – сухое, поджарое, худощавое, как у пловца или акробата. Жмется к его спине и слизывает с нее капли воды, пока тот выдавливает себе в ладони щедрую порцию геля со свежим, сладковатым запахом, похожим на аромат ландышей. Низко стонет и кусает губы, когда эти ладони скользят по его телу, намыливая и распаляя одновременно. Все происходит слишком быстро, слишком стремительно, но будоражит почище любой гонки. Это тоже особый вид скорости, заряженный огненной страстью и обоюдным нестерпимым желанием. Это пьянит так же сильно и заставляет сердце бешено колотиться груди. Поэтому он, не колеблясь, упирается в стену руками и с готовностью прогибается в спине, когда скользкие пальцы беззастенчиво ныряют между ягодиц.       - Какой же ты узкий, - восхищенно шепчет на ухо Хёнджин, проникая в него одним. Феликс в ответ только сдавленно мычит и выгибается сильнее. От возбуждения начинает потряхивать, колени становятся слабыми и так и норовят разъехаться в стороны. Хёнджин обхватывает его свободной рукой за пояс и начинает растягивать – быстро, но аккуратно. Целует и касается именно там, где нужно, отвлекая от неприятных ощущений. Словно наизусть знает карту его тела, превращая его в один сплошной чувствительный оголенный нерв.       - Не могу больше… - выдыхает он, когда уже три его пальца двигаются в Феликсе, и тот горячо стонет, бесстыдно подмахивая бедрами. На стыке плеча и шеи вспыхивает сладкой болью укус. Хёнджин тут же проводит по нему языком и вытаскивает пальцы, оставляя внутри прохладную пустоту. В душевой кабине тесно и неудобно, поэтому они наскоро смывают остатки пены и вываливаются из нее.       Ноги скользят на залитом водой кафеле. Чтобы не упасть, Феликс хватается за мокрое плечо Хёнджина – и тут же вскрикивает, когда тот вжимает его в стиральную машину. Подхватывает за бедра, сажает на нее, и Феликс призывно раздвигает ноги и облизывается, глядя на твердый, крупный ствол. Между ягодиц пульсирует от желания почувствовать его внутри. Он обхватывает его пальцами, мажет большим по головке, заставляя Хёнджина, который роется в навесном шкафчике над стиралкой, крупно вздрогнуть. - Что ты там ищешь, блять?! Свой оргазм? – От нетерпения хочется скулить и материться одновременно. Как только Хёнджин выуживает из шкафа тюбик со смазкой и упаковку презервативов, Феликс тут же выхватывает их, вскрывает зубами блестящий квадратик и торопливо раскатывает латекс по его члену. Глядя на это, Хёнджин снова улыбается своей странной улыбкой. Быстро облизывает губы, выдавливает смазку прямо себе на головку, дергает Феликса за бедра, притягивая ближе, и направляет себя рукой.       Воздух в наполненной паром ванной становится раскаленным. Феликс зажмуривается и несдержанно стонет, когда он входит – плавными, неторопливыми толчками, пока не оказывается внутри целиком. Замирает, давая время привыкнуть, и Феликс откидывается назад, опираясь на локти и заставляя себя расслабиться. Пальцы на ногах невольно поджимаются от распирающего ощущения, поясницу прошивает тупая боль, но где-то там за ними уже маячит призрак будущего наслаждения.       - Давай, - шепчет он, открывая глаза. Хёнджин нависает над ним, и от одного его вида уже можно кончить. Страсть делает красивые черты лица ярче, обводит их графичными росчерками света и тени, выжигая их на внутренней стороне век. Под влажно поблескивающей кожей видны напряженные литые мускулы, мокрые черные волосы прилипли ко лбу тонкими прядками, мышцы плоского живота мелко подрагивают. Подхватив Феликса под коленями, он закидывает его ноги себе на плечи и делает первый аккуратный толчок. Поначалу двигается медленно, плавно, но постепенно разгоняется, поощряемый глубокими стонами, и начинает трахать его размашисто и резко. До синяков впивается пальцами в бедра, то и дело облизывает губы и жадно смотрит на то, как Феликс под ним распадается на атомы.       Каждое движение, каждый мощный толчок внутри – порция чистого дофамина, который заставляет тело изгибаться и двигаться навстречу, как заведенное. Это лучше, чем послушная мощь байка, лучше, чем поющий в ушах ветер, лучше, чем вообще все. Хёнджин заполняет собой плотно, глубоко, идеально. Феликс чувствует, как растягиваются тугие стенки ануса, впуская его, как скользит внутри крупная головка, задевая чувствительный комок нервов, от чего по телу рассыпаются жаркие искры. Хёнджин трахает его не только членом, но и взглядом – обжигающим, голодным, страстным, словно впитывая каждую эмоцию на веснушчатом лице. Не переставая двигаться, он склоняется ниже, и Феликс охотно впускает в свой рот горячий настойчивый язык.       Машинка жалобно поскрипывает под ними, когда Хёнджин срывается на какой-то совсем безумный темп. Феликс успевает только хватать ртом воздух, теряясь в нем. Внизу живота нарастает тягучее, горячее и сладкое напряжение, готовое разлиться по телу жаркими волнами. Хёнджин подкидывает его на своем члене, поудобнее перехватывая за бедра, и Феликс вцепляется в края стиралки, чтобы не съехать с нее на пол. Та ходит ходуном, колотится об стену и железно гремит внутренностями. Этот звук начинает бить по ушам, заставляя невольно сморщиться. Заметив мимолетную гримасу, Хёнджин тут же останавливается, крепче прижимает его к себе и, не выходя, подхватывает на руки.       - Блять, я же почти кончил! – разочарованно стонет Феликс. Хёнджин хмыкает над ухом, пока несет его обратно в комнату и опускает на кровать.       - А ты по жизни скоростной, да?       Феликс тут же в отместку вцепляется ему в плечо зубами, заставив болезненно охнуть:       - Меньше слов - больше дела, птичка.       Вместо ответа Хёнджин обхватывает пальцами его подбородок и целует – глубоко, горячо, опьяняюще. Выходит из него, и Феликс не успевает возмутиться, как он ложится рядом и переворачивает его на бок, прижимаясь к спине. Ухо обжигает горячий прерывистый шепот:       - Закинь на меня ногу.       Дрожа от нетерпения, Феликс делает, как сказано. Мокрый от смазки, твердый член легко проскальзывает в растраханный открытый вход сзади. Феликс стонет и невольно сжимает его в себе, вырвав ответный сладкий стон у Хёнджина. Тот замирает не несколько секунд, а потом начинает двигаться мучительно неторопливо, будто утолил первый, самый острый голод, и теперь хочет растянуть удовольствие. Обхватывает свободной рукой поперек груди и касается губами покрытого веснушками плеча. Его тело изгибается плавной волной, передавая инерцию движения Феликсу, который тут же подстраивается под этот чувственный, тягучий ритм. Жмется теснее – так, чтобы между ними не осталось ни миллиметра, отставляет зад, стараясь принять его глубже. Кладет ладонь поверх обнимающей его руки и спиной чувствует быстрые удары чужого сердца.       - Как же в тебе хорошо… Такой горячий, тугой, узкий, так плотно меня обхватываешь… Феликс…       Жаркий шепот проскальзывает где-то по границе плывущего сознания, отдаваясь дрожью возбуждения в теле. Длинные тонкие пальцы покручивают и теребят сосок, и Феликс захлебывается стонами, растворяясь в ощущениях одновременно острых и нежных, обжигающих и сладких. Хёнджин кладет ладонь на острую тазовую косточку и вжимается в него бедрами сзади, насаживая на член до самого конца. Они двигаются синхронно, крепко прильнув друг к другу, словно в завораживающем медленном танце. Феликс поворачивает голову, и Хёнджин тут же накрывает его губы своими. Немного ускоряется, и этого достаточно, чтобы крепко скрученная пружина томительного напряжения внутри начала распрямляться. Оргазм накрывает плотной волной, растекается по венам гудящим электричеством, заставляя протяжно стонать и жмуриться от концентрированного чувства. Тело превращается в сгусток чистого наслаждения. Его сводит сладкой судорогой, он сжимается и кончает с отрывистым высоким стоном. И ощущает словно издалека, как Хёнджин делает еще несколько мелких толчков и замирает, уткнувшись лицом ему в плечо, пока его член пульсирует внутри, выплескиваясь в презерватив.       Перед закрытыми глазами пляшут извилистые алые и черные полосы. Феликс тяжело дышит и хватает ртом воздух, пытаясь собрать себя по кускам. Из тела будто разом вынули все кости, так что он может только слабо застонать, когда Хёнджин выскальзывает из него и отстраняется. По влажной от пота спине прокатывается волна прохладного воздуха.       Немного отдышавшись, Феликс с кряхтением переворачивается и обессиленно растекается по кровати.       - Вау… Это было… - Он пытается найти в голове хоть одну связную мысль, но там только блаженная звенящая пустота.       - Ага, - хрипло соглашается Хёнджин. Он лежит рядом, вытянувшись на смятых простынях. Мокрая грудь тяжело и часто вздымается, черные пряди прилипли ко лбу и к шее, на расслабленном красивом лице блуждает умиротворенная улыбка. В полумраке комнаты, освещенной только льющимся с улицы светом фонарей, он выглядит, как ожившее произведение искусства – горячее, притягательное и невероятно сексуальное.       Пошарив по кровати, Феликс находит его руку, и тонкие пальцы тут же обхватывают его ладонь.       - Так кого ты там фоткаешь, говоришь? Леди Гагу?       Они лежат, обмениваясь ленивыми ласками, и разговаривают о всякой ерунде. Феликс рассказывает, как впервые сел на байк – старенький BMW своего знакомого. Проехал пять метров, навернулся, треснулся головой о бордюр и в тот же момент понял, что жить без мотоциклов не может. Хёнджин смеется и покрывает его лицо поцелуями, от которых живот щекочет воздушными пузырьками не поддающегося объяснению счастья. Они снова начинают сравнивать «Хаябусу» и «Ниндзя», но спор затухает, толком не начавшись. Разморенное тело придавливает к матрасу сладкой, томной усталостью, и Феликс закрывает глаза, уткнувшись носом в шею Хёнджина.       Небо за окном начинает медленно светлеть.       - Не засыпай. – Тонкие пальцы ласково гладят веснушчатую щеку. Приоткрыв один глаз, он вопросительно смотрит на Хёнджина. Несмотря на бессонную ночь, тот выглядит на удивление свежим и бодрым. И смотрит с такой нежностью, что в груди начинает щемить, но где-то глубоко под ней прячется странное, непонятное чувство, похожее на печаль. – Я хочу показать тебе кое-что еще.       - Все, что мне нужно, я уже видел, - бурчит Феликс, окидывая красноречивым взглядом красивое стройное тело. Хёнджин тихо смеется и тянется, чтобы легко поцеловать его в кончик носа.       - Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на сон. Поехали, еще немного прокатимся.       Честно говоря, Феликс бы предпочел остаться здесь, немного поспать, и чтобы потом его разбудили минетом, потому что губы Хёнджина должны просто потрясающе смотреться на члене. Но тот уже встает с кровати, поэтому остается только тяжело вздохнуть и проворчать, поднимаясь следом за ним:       - Может, подскажешь, где у тебя кнопка?

***

      В начале шестого утра парк Пукхансан безлюден. Днем здесь толпы народа, потому что это один из немногих национальных парков в мире, который расположен в черте города. Не зря его называют «лёгкими Сеула». Аккуратные опрятные дорожки карабкаются серпантином по склону горы Бэгундэ. Яркими разноцветными флажками отмечены пешеходные маршруты. Между деревьев пробиваются первые бледно-золотые стрелы солнечных лучей, в которых клубится легкая утренняя дымка.       Два байка летят по пустой дороге, ныряют в кружевные пятна тени и света, и Феликс не может оторвать взгляд от Хёнджина, который снова едет впереди. Всего одна ночь вместе – а он уже чувствует себя так, будто они знакомы давным-давно. Он толком ничего не знает о нем, но что-то в душе, - то самое интуитивное, безотчетное, инстинктивное, - непреодолимо тянется вслед за ним и твердит: мое. Глупо, конечно, говорить о любви с первого взгляда, но то, что Феликса с самого начала затянуло на дно темных лисьих глаз, и выныривать оттуда совершенно не хочется – очевидно. С Хёнджином все воспринимается как-то по-особенному – острее, ярче, живее, полнокровнее. Розово-золотое небо над головой, очарование пустынной дороги, шелест прохладного ветра, обтекающего шлем... Поэтому вместо того, чтобы поехать домой отсыпаться, Феликс катит за ним по утреннему парку, и создается впечатление, что кроме них, в мире больше никого нет.       Справа мелькает щит-указатель, оповещающий о том, что впереди смотровая площадка. Перед ней резкий подъем, поэтому они выжимают сцепление, взбираясь вверх по крутому склону. «Хаябуса» вырывается вперед, но прежнего азарта и желания обогнать ее уже нет. Феликс просто любуется фигурой Хёнджина, который сидит на ней, как влитой. Он больше не оборачивается посмотреть, не отстал ли Феликс, смотрит четко перед собой и все сильнее выкручивает газ.       Впереди виднеется просвет между деревьев, и дорога выводит на обширное открытое пространство. По периметру площадка огорожена высокими стальными поручнями, но одна из секций отсутствует – видимо, там идет ремонт. Дыра прикрыта переносным железным ограждением и затянута желтыми лентами. Перед ней на асфальте стоят таблички с предупреждением не приближаться.       Феликс невольно притормаживает и крутит головой, зачарованный открывшимся видом. Город отсюда виден как на ладони. Он привольно раскинулся мирно дремлющим зверем по обе стороны Хангана, который прорезает его поблескивающей под рассветным небом лентой. От необъятного простора захватывает дух, взор ограничивают лишь лиловые тени холмов на горизонте, из-за которых поднимается солнце. Картина, изумительно прекрасная в своей простоте и естественности.       Все это благолепие Феликс успевает заметить лишь мельком, потому что его внимание привлекает высокий надрывный вой «Хаябусы», в клочья разрывающий утреннюю идиллию.       Он поворачивает голову - и внутренности стискивает ледяная безжалостная рука.       Хёнджин и не думает остановиться, чтобы полюбоваться чудесным видом. Напротив – он целенаправленно несется через площадку к краю обрыва, не сбавляя скорости. Вот сейчас, сейчас он должен затормозить или развернуться, чтобы не вылететь… Но вместо этого он мчится вперед, прямо на железное ограждение – туда, где нет секции.       Как в замедленной съемке, Феликс расширенными глазами смотрит, как переднее колесо «Хаябусы» отрывается от земли, сбивает ремонтную табличку и сносит переносную железную решетку. Черно-алая хищница с прильнувшей к ее спине фигурой взмывает в воздух.       И время останавливается.       В ушах медленно, тяжело отдаются удары крови в висках. Оцепеневший от ужаса мозг фиксирует каждую деталь с кристально-четкой, беспощадной ясностью. Как полощутся на ветру зацепившиеся за обтекатель желтые ленты. Как беспомощно вращаются в воздухе колеса, потерявшие опору. Как затянутая в кожу стройная фигура выпрямляется, отпускает руль и раскидывает руки в стороны, чернея на фоне рассветного неба распятым бескрылым ангелом – все это отпечатывается, врезается в мозг, будто выжженное лазером. Сердце замирает вместе с «Хаябусой», на долю мгновения застывшей в воздухе в наивысшей точке траектории – и следом за ней срывается вниз, за край обрыва. Тяжело, безвозвратно и неумолимо, как камень.       - Хёнджин!!! - Отчаянный вопль Феликса тонет в вакууме шлема, не прорываясь наружу ни единым звуком.       От ужаса, сковавшего тело, оно становится непослушным, неловким, будто чужим. Феликс не помнит, как тормозит, как спрыгивает с байка прежде, чем он останавливается полностью. «Ниндзя» с грохотом и треском лопнувшего карбона валится на бок, но он не обращает на это внимания. Грудь будто зажало в тисках, воздуха не хватает, а в голове панически бьется один-единственный вопрос: почему?! На подгибающихся ногах он бежит к краю площадки – туда, где в ограждении зияет жуткая дыра, почти как та, что разверзлась у него внутри. И ничто больше не отделяет от раскинувшейся за ней бездны.       Подбежав к краю, он шарит внизу диким взглядом, боясь и ожидая увидеть груду покореженного металла и изломанную фигуру. Обрыв высотой метров в тридцать, внизу каменная насыпь с редким кустарником – нет ни единого шанса приземлиться, не переломав себе все кости.       Но внизу пусто. Только ветер треплет непримятые ветки кустов и тихонько поет среди голых валунов.       Ни «Хаябусы», ни Хёнджина – ничего.       Как будто он растаял в чистом утреннем воздухе.

***

      - То есть он просто… исчез? – Минхо внимательно смотрит на него. Феликс цветом сливается с белой стеной, безумный взгляд лихорадочно мечется по комнате, побледневшие губы прыгают. Если бы не ужас, плещущийся в глубине глаз, можно было бы подумать, что он под чем-то. Но Минхо знает его не первый год и в курсе, что Феликс не употребляет ничего крепче пива.       - Угу. – Он делает глоток воды из кружки. Зубы отчетливо стучат об ее край. Его все еще бьет тремор, тело будто одеревеневшее, сведенное жутким напряжением. Он совершенно не помнит, как доехал до дома. Просто чудо, что в таком состоянии сумел удержать байк на дороге и ни в кого не врезаться. В голове царил полный хаос, в котором один за другим всплывали отрывистые, панические вопросы. Как?! Зачем?! Почему?! Почему Хёнджин сделал это? Зачем сделал его свидетелем этого самоубийственного прыжка в пустоту? Куда он исчез? Что это вообще было?!       - А чего полицию не вызвал?       - И что бы я им сказал? «Тут парень сиганул с обрыва, но нет ни тела, ни мотоцикла. Он просто растаял в воздухе». Так, что ли? – Рука дрожит, когда Феликс ставит кружку на край стола и съеживается, втягивая голову в плечи. Больше всего сейчас хочется свернуться в клубочек, закрыть глаза и заткнуть уши. Сделать вид, что этой волшебной ночи, чья магия на рассвете обернулась жутким кошмаром, просто не было. Что ему все это привиделось, и вообще он заснул в постели Хёнджина, а все, что случилось потом – это просто дурной сон, навеянный избытком адреналина в крови. Но в том, что это – реальность, убеждает непрестанная тянущая боль под ребрами и Минхо, который силой влил в него стакан соджу, чтобы хоть немного привести в чувство.       - Н-даа… - тянет тот. – Звучит и правда так себе.       Он откидывается на спинку стула, складывает руки на груди и напряженно хмурится, глядя на Феликса. А тот закрывает глаза, и перед мысленным взором снова всплывает «Хаябуса», зависшая в воздухе перед тем, как сорваться вниз. Смятение пополам с паникой сдавливают горло болезненным спазмом.       - Я не понимаю, - шепчет он. – Все же было так хорошо. Хёнджин казался совершенно обычным парнем, довольным жизнью, и я не…       - Погоди, - перебивает его Минхо. – Хёнджин?       - Ну да. – Феликс открывает глаза и смотрит на него стеклянными от усталости и пережитого ужаса глазами. – Разве я не сказал?       - Нет. Ты не говорил, как его зовут. – Минхо кусает губы, склоняет голову и хмурится сильнее, словно пытается вспомнить нечто, ускользающее из памяти. – Хёнджин… «Хаябуса»…       Он тянется к своему телефону и что-то ищет в нем, пока Феликс откидывается на спинку дивана и трет лицо ладонями. Тело вымотано после долгой ночи, но взбудораженный мозг отказывается угомониться. Кажется, он вообще никогда больше не сможет заснуть – потому что во сне обязательно увидит развевающиеся на ветру желтые ленты и вращающиеся в воздухе колеса.       - Нашел. – Голос Минхо заставляет его вынырнуть из мыслей и посмотреть на друга. Тот протягивает ему свой телефон, и лицо у него при этом максимально странное. – Это он?       Феликс берет телефон, смотрит на открытую страницу со статьей на новостном портале - и чувствует, что начинает сходить с ума.

«Последний полет: мотоциклист погиб в парке Пукхансан»

Хван Хёнджин, 26-летний водитель мотоцикла Suzuki GSX1300R Hayabusa, погиб вчера утром, не справившись с управлением. По словам очевидцев, он протаранил ограждение смотровой площадки на горе Бэгундэ и разбился, сорвавшись с обрыва…

      На фотографии, прикрепленной к статье, Хёнджин опирается бедрами на «Хаябусу» и смотрит в объектив, слегка склонив голову набок. Прекрасное лицо безмятежно, на губах – мягкая, спокойная улыбка, темные глаза чуть прищурены. Он выглядит точь-в точь, как сегодня ночью – нереально красивый и при этом такой живой, настоящий, простой и понятный. Этот парень был из тех, кто просто любит жизнь… Буквы начинают расплываться, а внутренности снова стискивает безжалостная рука, раздирая в мясо то, что под ребрами.       Феликс поднимает огромные, полные боли и искреннего непонимания глаза на Минхо и севшим голосом спрашивает:       - Это что, фейк?       Тот с сожалением качает головой.       - Не думаю. Статья годичной давности.       - Но это же…- Голос срывается на вдохе, больше похожим на истерический всхлип. – Как это может быть?!       - Я не знаю, дружище. – Минхо тянется, накрывает ладонями дрожащие руки, из которых выпадает телефон. Смотрит сочувственно и непривычно мягко, и от этого дышать становится самую малость легче. – Но я тебе верю. Кого только не встретишь на ночной дороге…

***

Год спустя

      В колумбарии торжественно-тихо, светло и прохладно. Сквозь стеклянный купол расплавленным потоком золота льется вечерний свет. Огромный зал разбит на секции массивными белыми шкафами, разделенными на множество ячеек. Сквозь защитное стекло каждой глядят лица – улыбающиеся, спокойные, старые, молодые, по одиночке или в окружении близких. Еле уловимо пахнет сладковатым ароматом благовоний, увядших цветов и еще чем-то горьковатым и холодным, как осевший на языке пепел.       Красивое лицо на фотографии словно светится в мягких сумерках. Взгляд лисьих глаз затягивает в бездонную обсидиановую глубину, на полных губах – мягкая, будто бы немного смущенная улыбка. Он сидит на байке, вытянув длинные ноги и небрежно опираясь на бак, и выглядит, как человек, у которого есть все, что ему нужно для счастья. Фото прислонено к мотоциклетному шлему – он заполняет собой все пространство небольшой ячейки, не оставив места для чего-либо еще. И наверное, ему и впрямь больше ничего не нужно.       Пальцы касаются прохладного стекла, закрывающего ячейку. На прозрачной поверхности остается мутное пятно от дыхания, когда он на мгновение прислоняется к нему лбом.       - До встречи, Хёнджин. – В тишине огромного гулкого зала шепот оседает ломким призрачным эхом.       Но призраки больше его не пугают.       Когда он выходит из колумбария, солнце уже опускается за горизонт. Ровные ряды памятников бросают на землю длинные вытянутые тени. Теплый августовский воздух пахнет подкрадывающейся осенью, выхлопными газами и нагретым за день камнем. В этот час на кладбище почти никого нет – только спешит к выходу молодая пара, и две девчонки делают фото на фоне живописных зеленых склонов с аккуратно подстриженной травой и купами деревьев. Могилы их, видимо, не смущают.       Они кокетливо косятся на затянутого в мото-экипировку парня, который направляется к припаркованному на стоянке черному монструозному байку. Не глядя на них, он надевает шлем, заводит мотор, и тишину кладбища разрывает раскатистый рев.       Он выезжает по Сонсан-ро, которая затем переходит в кольцо, опоясывающее северную часть города. На широкополосном шоссе, где ближе к вечеру поток машин редеет, можно хорошо разогнаться, но он спокойно едет, не превышая допустимой скорости. Еще рано. Закат щедро расплескивает по небу охру, кармин и яркое золото, и в этих роскошных, сочных оттенках городские огни кажутся блеклыми и невыразительными. К тому времени, как впереди показывается указатель на Самчондон, уже окончательно темнеет. Дорога пустеет, и вот теперь можно наконец выкрутить газ.       Стрелка спидометра за несколько секунд взлетает со ста двадцати до двухсот пятидесяти. Ветер упруго бьет в забрало шлема, толкает в плечи. Ребра распирает легким, звенящим чувством, заряженным покалывающим кончики пальцев электричеством. Но это не восторг, нет.       Это надежда.       Он летит по пустой ночной трассе, прижавшись к спине «Ниндзя», и ждет. Отчаянно, безумно, безоглядно. Сквозь ночь и время, сквозь теплый душистый воздух, напоенный магией отцветающего лета, сквозь вечность, наполненную верой в чудо, которое может случиться лишь в конце августа.       И счастливо улыбается, когда в зеркале заднего вида мелькают фары, и черно-алая хищница со стройной фигурой на спине равняется с ним на дороге.