Зоорелаксация

— Я понять не могу, вы совсем умом тронулись оба? — вопрошает она почти философски, вытеснив привычную злость и нетерпимость к идиотии, происходящей в стенах министерства. Лишь потягивает джул, выпуская ядовитый вишневый дым, завитками разукрашивающий кабинет, — Ладно он идеалист, а ты-то о чем думала? Она смотрит не то с насмешкой, не то с усталым упреком, недовольно мотая головой, и Соня рассматривает царапины на старых туфлях, думает, что давно пора новые уже прикупить или хоть раз надеть те, что Нечаева подарила, и теребит край пиджака. Тихомиров находится в состоянии какой-то тупой упертой гордости и протестует, вопреки всем новостным заголовкам, тычет пальцем в свою расплывшуюся от некачественной печати физиономию и твердит, что говорил он от чистого сердца. Соне хочется рассмеяться или заплакать — уже не понимает, продолжает думать о том, какие туфли выбрать на замену, и, может, работу тоже на замену новую выбрать. — Я как лучше хотела, — обиженно бурчит она, и Ксения Борисовна не может удержаться от едкой саркастичной ухмылки, — Все психологи говорят о пользе зоорелаксации, а Евгений Александрович, между прочим, находился в состоянии повышенного стресса и риска развития депрессивного состояния. Я лишь помочь пыталась. — Помочь она пыталась, — цокает Нечаева, вновь чувствуя, как внутри искрит раздражение, — Ты когда пытаться перестанешь, Скворцова, и меня слушать начнешь? — Все правильно она сделала, — перечит Тихомиров, строя на лице жалкое подобие строгости, — Спасибо, Сонечка, а то я бы так и не узнал, как эти дармоеды деньги государственные тратят. На енота! Единственного! Нечаева тяжело вздыхает, легко спрыгивает со стола, отворяя дверь кабинета, и кидает через плечо: — Ладно, забыли. Скворцова, потом ко мне зайдешь, потолкуем. Министр пожимает плечами, улыбается ободряюще, мол, ничего она тебе не сделает, но Соня все равно сидит, насупившись, и медлит, думая, какую очередную жестокую шутку услышит от замминистра. — Жалко, что не получилось, — заискивающе говорит Тихомиров, поворачиваясь к ней, — Ни лам, ни капибар… — Ни толстого лори, — заканчивает за него и тоже заражается какой-то смешной наивной тоской. — Ни толстого лори. Соня поднимается и выходит, бесшумно закрывая за собой дверь, и садится за стол, погружаясь в рабочие задачи, которые должна продолжать делать. Она не чувствует вину, все еще свято верит, что все правильно сделала, что не могла знать, что у начальницы на уме, что искренне думала, что животные помогут. Вспоминает глаза Тихомирова, загоревшиеся при упоминании Капотни, и как жалко и грустно выглядел одинокий зверь в аквариуме, где даже лечь нормально не мог. Думает, что всем так лучше сделала — и Евгению Александровичу, и еноту, и самой себе даже, потому что совесть свою успокоила. Но потом вспоминает крепкую хватку на плече и два угольных глаза, ввинтившихся в неё, смотрящих с такой неприкрытой ненавистью и злостью, что тошнило. — Скворцова, ты видела, что я по почте тебе прислала? — спрашивает Нечаева, окликая её в холле, когда та возвращается с перекура. — Про загрязнение? — Ну а про что еще, — нервно скалится и снова затягивается. Как остров утопили, злая стала, как собака, а после того, как Соня ушла из аналитиков, вообще волком смотрит, так и хочет её прикончить на месте, — Готов? — Еще нет, Ксения Борисовна, — отчего-то виновато тупит взгляд, хотя понимает, что письмо пришло лишь пару часов назад, — Мы же не производим ничего, транспортом личным только вы с Евгением Александровичем пользуетесь, нам и загрязнять нечем. — Ну вот и пиши, что нечем, — нетерпеливо обрывает её складную речь, — Мне тебя учить всему что ли? Только ты не тупи. Почему-то Соню прошибает от неаккуратно брошенного «только ты», чувствует больное желание не подвести, сделать идеально, порадовать, потому что все остальные в МПП тупые и безответственные лодыри, кроме неё и Ксюши. И Ксюша это обязательно отметит, скажет тоже так, невзначай, но скажет, и Скворцова неделями будет лелеять её похвалу. К отчету прибавляется еще пару речей на форумах по защите животных, какие-то слова для поддержки акции доступной среды, после очередного неосторожного Тихомировского выпада, несколько запланированных интервью о насущных проблемах, и Соня понимает, что домой сегодня ехать нет смысла. Не то чтобы вообще туда был огромный смысл возвращаться. Это даже домом не было — так, ночлежка. Пока с родителями жила, вечно заставляла подоконники цветами, скупала милый декор в свою комнату, пекла какие-то сладости на выходных, а сейчас все вытеснила и поглотила работа, частые походы в бар, случайные связи после, и квартира была обжитой только наполовину. Уже было не до красивых ваз, не до фикусов на окне, не до песочного печенья с джемом. Силы оставались, только чтобы в душ сходить прежде, чем спать завалиться, чтобы тарелку и вилку достать для заказной еды и раз в пару недель пропылесосить. Смотрит на Нечаеву и думает, что у той, наверняка, дома нет ничего, кроме комнаты пустой с кроватью посередине. Ну и розетки, чтобы джул заряжать. С Ксюшей как-то все под откос пошло, гложит, хоть и пытается прятать, даже освободившись от её тяжелой руки, за шею держащей, чувствует, сколько власти та над ней имеет. Все равно, что другой отдел, все равно, что задачи другие и цели — если она попросит, Соня на задних лапках запрыгает. Так и с этим отчетом, лепит цифры, таблицы правит, понимает, что херня полная, и зря на потом оставила, и глаза слипаются, стирая смыслы горящих на экране слов. После того, как выдавишь из себя столько эпитетов, дебет с кредитом уже не складывается, но перечитывает, пытается идеально сделать, потому что за любой изъян Нечаева её долго стебать будет, или, того хуже, скривится, швырнет обратно и велит переделать, разочарованно закатывая глаза. Несет в кабинет, а в мыслях только то, как бы быстрее до кровати дойти или вообще до любой горизонтальной поверхности, желательно, обитой каким-то текстилем. Во всем МПП как всегда лишь одни вдвоем, только у Нечаевой, на удивление, свет какой-то приглушенный, дразнящий, спокойный. Соня стучится, для виду больше, и в ответ на молчание отворяет, протискиваясь в Ксюшину обитель. Все пахнет вишней и немного мятой, так дыма много, что даже сизо, и Скворцова морщится, сквозь пелену находя женщину, лежавшую на диване. Она выглядит умиротворенно, вытянув босые ноги, упершись взглядом в потолок, выпуская пар из красивых приоткрытых губ. Хоть мольберт бери и рисуй, жаль, что люстра не горит — глаза устанут. Ксюша не сразу её замечает, лениво откликаясь на свое имя, и бродит по ней затуманенным, пьяным от усталости взглядом. — Отчет для экологов, вы просили, — она протягивает папку, и Нечаева принимает, листая страницы с какой-то меланхоличной отстраненностью, а затем кивает, передавая обратно, чтобы Скворцова положила их ей на стол. — Почему так долго? Я же днем попросила, — все, что она говорит, и у Сони в груди наматывается привычный комок, молчит, язык прикусывает, и опускает голову, будто ерундой страдала весь рабочий день, — Ладно, не страшно, потерпят. Скворцова стыдливо кивает, выдавливая что-то извиняющееся, на что Ксюша рассеянно хмурится, хлопая по дивану рядом с собой. — Малыш, присядь. Чем дольше Соня работала, тем меньше ласковости слетало с её губ, замещаясь грубыми, колкими фразами, ругательствами и стальным холодным молчанием. И теперь, вновь услышав от неё что-то нежное, Скворцова вздрагивает и не смеет ослушаться, опускаясь на колени рядом. Ксюша лишь разочарованно и насмешливо смотрит, двигается, освобождая больше места рядом с собой. — Ну я же тебя не съем, в самом деле, — усмехается, выдувая кольцо из дыма и вновь исследуя потолок, будто там что-то важное высечено. Соня борется с желанием тоже наверх посмотреть, узнать, что там такого интересного Нечаева нашла, но понимает, что выглядеть будет глупо, поэтому послушно поднимается и пересаживается на самый край дивана, бедром чувствуя бедро Ксюши. От такой невинной и нелепой близости тело покрывается мурашками, и Соня про себя горько смеется, насколько она безнадежно влипла. — Вы чего домой не идете? — скомкано спрашивает она, разглядывая блики на бледном лице. — А ты? Соню бесит, когда она отвечает вопросом на вопрос, но только поджимает губы, понимая, видимо, что по-другому Нечаева не умеет. — Да мне и тут хорошо, — произносит, смотря на Ксюшу, и та опускает на неё свой тяжелый пронзительный взгляд. От него спрятаться хочется, прикрыться, глядит так, будто Скворцова перед ней голая сидит, думает о своем, пилит черными глазами, закладывает в голову ей горсти сомнения в собственной вменяемости. Соня перебарывает себя и не отворачивается, продолжает смотреть в ответ, разбавляя темноту пятнами цвета чистой речной воды. Нечаева ухмыляется собственным мыслям, прищуривается совсем по-кошачьи и выдыхает едва слышно: — И мне. Соня отчего-то улыбается, будто груз, давивший все это время, скидывают с её тонких девичьих плеч, и она снова может дышать полной грудью, выпрямляя спину. В глазах Ксюшиных помимо усталости прячется еще что-то — Соня угадать не может, но думает, что это обязательно что-то хорошее. Нечаева придвигается еще ближе к спинке, оставляя место между ней и краем дивана. Скворцова медлит, нерешительно и робко, а затем снова заглядывает в лицо и рискует, ложась рядом. Плечи у Ксюши острые, сглаженные тканью пиджака, и Соня ерзает, пытаясь устроиться поудобнее. Не знает куда руки деть, держит близко к собственному телу, готовая выставить перед собой, когда Нечаева её столкнет или замахнется, чтобы как следует ударить. Но Ксюша только обнимает её, свободной рукой все еще потягивая химозный дым, и касается светлых волос, поворачивается слегка набок, чтобы Соня могла получше лечь и обвить руки вокруг её талии. Запускает под пиджак, цепляется за футболку, смелеет, распаленная теплотой чужого тела, чувствует, как внутри все сжимается и замирает от переполняющего восторга и счастья. Не верит и думает, что снится, но упирается носом в шею и вдыхает. От Ксюши почти ничем не пахнет. Шампунем только, вишневым джулом и каким-то дорогим кремом, который Соня не узнает. Нечаева вообще запахи любит не очень, потому что от них всегда тошнит, но у Скворцовой голову кружит от того, сколько всего она сейчас испытывает. Ксюша гладит по голове, как большого зверя, пропуская пшеничные локоны между пальцами, ладони зарываются глубже, массируя кожу головы, а затем тянутся к резинке, распуская волосы, вытаскивая колючие шпильки из тугого пучка. Соня едва не мурлычет, когда прическа распадается, и тяжелые пряди струятся вниз, когда рука следует глубже, перебирает, расчесывает, и Скворцова чувствует, как закрываются тяжелые веки. Спать хочется ужасно. Дыхание у Нечаевой ровное, тихое, и сердце бьется совсем размеренно. Соня никогда не видела её такой спокойной. Она вообще никогда не видела её так близко. Боится открыть глаза и проснуться, боится шелохнуться и потерять ту нежность, которой делилась женщина, как самым важным сокровищем. Держится только крепче за край футболки, и прижимается, то ли потому что тесно, то ли потому что холодно, то ли потому что это Ксюша. — Как, говоришь, эта херня называлась, куда ты Тихомирова отвести хотела? — спрашивает невзначай, все еще думая о своем. От Скворцовой пахнет чем-то цветочным и легким, вроде бы незаметно совсем, но ядовитый запах вишни перебивает. — Зоорелаксация, — тихо выдыхает куда-то в шею. Ксюша хмыкает и затягивается джулом, продолжая запутывать пальцы в её волосах. — Помогает.