Плавленый

– Издеваешься? – Антон лениво отмахивается от плавающего у него перед лицом кекса… маффина? Арсений понятия не имеет, какое из названий выбрать, знает только, что у этого чего-то заявлена клубничная начинка. Выглядит этот шедевр кулинарии, неожиданно откопанный в верхнем кухонном ящике, весьма аппетитно, но сам его съесть Арсений не может. Он уже четыре дня как решил заблокировать для себя опцию ночных перекусов. Но с кексом же надо что-то делать? Вариант так и оставить его до лучших времен ждать своей участи даже не рассматривается, Арсений успевает принять твердое решение взяться за маффиновую судьбу. Уже практически в полусне вернувшийся из Евродома Антон просто очень кстати подворачивается под руку. – Я уже не могу есть, – обреченно тянет тот, в очередной раз без особого энтузиазма уворачиваясь от норовящего ткнуться ему в губы кекса. – Ну отвали, Арс. Варианты для маневра у него совсем ничтожные, потому что на свою голову до коварного нападения он уже успевает завалиться на постели, блаженно утонув в подушках. Тут-то его и подкарауливает чужая неуемная энергия. Со вздохом, исполненным вселенской несправедливости, Антон все-таки сдается и откусывает от свежего кекса кусок, нарочно походя цапая и чужой палец. Так с набитым ртом он неизящно интересуется, че Арсений до него доебался. Арсений и сам не знает. Ему бы видеть десятый сон во втором-то часу ночи, чтоб завтра встать на пробежку хотя бы относительно живым. Со взглядом, еще не окончательно провалившимся в мешки под глазами. Сколько бы он ни таскал в себе метафорических батареек, ничто человеческое ему не чуждо. Видимо, не чуждо и слегка съезжать крышечкой, бездумно наблюдая во тьме кухни, оперев телефон на графин, за тем, как Шаст в компании других представителей Площадки, одну за другой таскает закуски с общего стола. Приканчивающий тем временем остатки кекса Антон отправляет бумажную формочку из-под него куда-то в сторону тумбы и безотрывно смотрит на Арсения тем самым своим гадским лучащимся взглядом, под которым тому каждый раз становится неловко. До такой степени этот взгляд влюбленно-понимающий. Как будто Антон так и хочет сказать, что отлично видит, как срочно Арсению нужно все его внимание, чтоб с хихиканьем над глупенькими шутками и потаканием безумной энергии, но не говорит только из уважения к чужому обычно мгновенному смущению от любых маломальских разговоров по душам. За такую чуткость Арсений ему благодарен. Не благодарен за то, что тот смотрит еще и хитро, когда кладет хуй на уже случавшиеся в их жизни лекции, как это негигиенично, и поочередно облизывает ненароком перепачканые в клубничном джеме пальцы. Какая неизящная провокация. Арсений моментально ведется. То ли от недосыпа, то ли от скуки, то ли от многочасового одинокого кипячения в собственных мыслях, Арсений находится на пике эмоционального возбуждения, и гигиена для него сейчас имеет чуть ли не последнюю важность. В разумных пределах, конечно. Но Антон отлично справляется с тем, чтобы время от времени его пределы двигать. Если б мог, Арсений не смотрел бы на него. Выключил бы прикроватную лампу, заполз бы на постель целиком поближе к теплому боку, но выпутавшись из одеяла, чтоб соблюсти баланс прохлады и жары. Он бы честно лег спать, но ему до трясучки не дает покоя хитринка в глазах Антона. Наверное, так и ощущается момент, когда шарики за ролики заезжают окончательно. – Надо прекращать так обжираться, – морщится Антон, укладывая руку на низ живота, поглаживает и пытается надавить со вздохом. – А то мне плохо уже. – Массаж? – Арсений сипит это раньше, чем успевает подумать или хотя бы прокашляться, поэтому выходит смешно и как-то даже истерично. Особенно вкупе с тем, что он тут же как ошалевший оказывается к полусидящему Антону вплотную и обеими ладонями примагничивается к его животу. Антон болезненно ойкает, вцепившись в крепкое запястье. – Не дави так, плохо ж, говорю, – праведное возмущение на его лице оказывается слишком близко, для того, чтобы не захотеть тут же успокаивающе чмокнуть его в пухлые губы. – Прости, прости, – суетливо шепчет Арсений. А сам гладит по кругу, не отвлекаясь. Он обязательно Антона поцелует, просто чуть позже, у него главное дело – все то, что у него сейчас в руках. Он не лезет под футболку, хотя хочется больше жизни, но даже так сквозь ткань пальцами чувствует такую нежную мягкость, что бесконтрольно немного плывет. Плывет он, правда, еще и от понимания, что Антон убирает свои руки выше, укладывая их на груди, и освобождает ему поле деятельности. Подставляется. Не уворачивается с ворчанием, не бубнит, что ему щекотно, как это обыкновенно случается, стоит Арсению примериться, чтоб легонько ущипнуть его за бок. А с миролюбивой улыбкой разглядывает его – всклокоченного и торопливого. Арсений всем телом чувствует этот взгляд, но успокоиться не может. Всякий раз рядом с Антоном он находит себя вне сил удерживать внутри какое-то странное, почти животное чувство, когда хочется то щипнуть, то ткнуть осторожно, то сжать или погладить, порой даже бережно куснуть, например. За плечо. Но стоит Арсению подкрасться и неожиданно… да хотя бы руку на талию уложить, и Шаст как кузнечик принимается раскидывать конечности в разные стороны с высоким риском зарядить случайно в нос, а потом бесконечно извиняться. Вперемешку излишне серьезно бубня, что «Арс, ну ты же знаешь… ну не надо так делать». А в этот раз молчит. Пыхтит сверху, может, разве что чуть громче обычного, но Арсению и самому жарковато. Он честно пытается делать вид, что хоть что-то понимает в таком массаже, делов то – просто погладить, чтоб облегчить тяжесть. Главное не обращать внимания на то, как припекает щеки. Этому совершенно не способствует тот факт, что он уже какое-то время точно завороженно надавливает под пупком, никуда не сдвигая плотно прижатые ладони. Он смотрит себе на пальцы, тут же думает, что это глупо, переводит взгляд на футболку Антона. На груди надпись, и он зачем-то делает вид, что вчитывается, хотя даже со второго раза не вникает. Вот такой он важный, будто занят серьезным делом. Сам же в это время думает, розовеет ли кожа под футболкой оттого, как настойчиво он впечатывается в нее поглаживаниями. Очень хочется проверить. Не в первую секунду, может, минуту даже, Арсений замечает, что сверху не слышится привычного сопения. Ему вдруг сильно-сильно не хочется поднимать глаза и сталкиваться с чужим взглядом, опять там это понимание и спокойствие. Он тут по швам трещит от неспособности словами сказать и показать, как он в Шасте нуждается, сколько нежности копится к нему внутри, а ему в ответ этот взгляд. Арсений поднимает голову, ерзая на месте, потому что ногам неудобно. Еще мгновение он смотрит в чужие глаза с твердым намерением весело как ни в чем не бывало спросить – ты че там дыхание задерживаешь? Но мгновение пролетает, а он сдувается, как пакет, брошенный ветром. Потому что Шаст смотрит вдруг печально. – Совсем я оплавился, да? – лучше б он прикалывался как обычно, было бы легко посмеяться вместе. Но Арсений в первом ряду этой драмы, смотрит вблизи на подвешенную за уголки губ улыбку и нахмуренные брови. Шаст поджав губы щиплет себя за бок, собирая небольшую складочку, и качает головой, а Арсений думает только о том, что он должен срочно что-то сделать. Не находит ничего лучше, чем отчаянно замотать головой из стороны в сторону, схватиться за чужое запястье и пару раз немо открыть рот, чтоб так ничего и не сказать. Возможно он ненавидит рыб именно за то, что те все время молчат. Тогда он и сам рыба. Самая настоящая. Он думает – блять, ты бы знал, как я люблю это все в тебе, и всю эту расплавленную мягкость, всю твою нежность. Твои плечи, бледные ключицы, бедра, все-все твое тело целиком. Люблю и то, что твой облик с годами медленно теряет излишнюю угловатость, становится все более плавным, уверенным. И все время боюсь тебя смутить тем, как сильно люблю. Ты ведь не понимаешь, что я хочу все это целовать настолько, что почти что зубами вцепиться. Что я иногда попросту не могу оторваться, случайно посмотрев на тебя. Но еще больше боюсь сделать что-то против твоей воли и молчу пока не сойду с ума, как вот сегодня. – Надо сесть на диету, – Антон тянется вперед, чтобы чмокнуть его, может быть, в кончик носа. Вот она – точка разговора. Ну уж нет. Арсений опять мотает головой, так что сам чуть не путается в своих отросших волосах. Сам первее торопится, юркает ближе, зажмуривается, чтоб поцеловать. Перекидывает ногу, чтобы наконец усесться на оголенные слегка сползшим одеялом бедра. Кажется… Нет, не так – Антон точно не ожидает его прыти, не ожидает чужих губ на своих и настойчивого глубокого поцелуя. – Ты не понимаешь, – безапелляционно шепчет Арсений и сам вдруг хихикает оттого, какой ошарашенный взгляд получает в ответ. – Это же очень хорошо. И сразу приоткрытым ртом впечатывается в полные, блестящие от слюны губы. Неожиданно его отпускает это странное и нежное почти отчаяние, которым он успевает обрасти за последний час. Лезет оно изнутри, но оказывается вдруг таким огромным, что Арсений кипит буквально, и вот вся буря эмоций, выплеснувшись наконец целиком на Антона – желанием физических касаний, стихает. Арсений чувствует, что внутри ослабевает неправильное напряжение. Его стремительно смещает голод, утолить который, кажется, можно только одним способом. Жилистая рука легко находит край чужой футболки и преодолевает его, Антон от неожиданности охает прямо в поцелуй, но не сопротивляется. Напротив, Арсений привычно чувствует, как его пальцы осторожно щекочут коленку в поисках правильного положения рук. Арсений гладит шею, ползет выше. Ему нравится чувствовать под пальцами угол чужой челюсти и то, как Антон послушно отвечает на его поцелуй. Вторая его рука, кажется, всецело обалдевает от вседозволенности. Вслед за Антоном он легко сжимает кожу на боку и тут же гладит, уверенно снова мнет, и снова гладит, так по кругу. Заново. Он не замечает, что сам от нетерпения ерзает на месте, потому что целиком сейчас занят Антоном. Тем, как он неосознанно тянется к губам, крепко зажмурившись, тем, как наконец-то находит место ладоням, пристраивая их у Арсения на талии, кажется, ему необходимо за что-то крепко держаться, чтобы не уплыть совсем. В конце концов, тем, как Антон вдруг слабо выдыхает в поцелуй, это еще не стон, но Арсений не в состоянии задавить ползущую на лицо улыбку, при виде того, как тот с силой жмурится и, отстранившисть, сглатывает. – Ну хорошо же? – шепчет Арсений, спускаясь и левой рукой под футболку. Прогибается сильнее, чтобы притереться почти вплотную. О, он чувствует, что хорошо. – Ты смотришь как маньяк, – жалобно выдыхает Антон, выглядывая из-под заломленных бровей. Он как щенок, заласканный, взбудораженный, но слегка напуганный таким внезапно ярким вниманием. Поскуливает даже еле слышно, загипнотизированный тем, как Арсений, не разрывая зрительного контакта, медленно надавливает ему ладонью на низ живота. – Арс, у меня щас ебало сгорит нахуй, – тихо воет он прижимая руки к лицу. Прячется так, с силой зажмурившись и оставив Арсения без приятной тяжести прикосновения на талии. А вот Арсений как раз чудесно видит чужое дикое смущение. Он, кажется, даже не моргает уже минут десять. Как будто в попытке жадным взглядом поймать каждый чужой вздох, каждый миллиметр наливающейся румянцем кожи. Дышит через раз и весь горит, потому что реакция Антона вынимает из него всю душу. – Ты такой отзывчивый… – Прекрати, – доносится из-под ладоней приглушенный мученический стон. – Так ярко реагируешь, – шепчет Арсений, протягивая к нему руки в попытке отнять чужие пальцы от лица. Но Антон только крепче сопротивляется и мотает головой. – Ну что ты? В ответ он получает смесь из «сука», «блять» и «пиздец» на разный лад, но сам даже не может посмеяться. Потому что ему не смешно, перед ним невозможный вид. Чужая футболка задрана почти до груди, Антон взлохмаченный весь, полулежащий в груде измятых подушек, что-то хнычет про то, что он щас сдохнет на месте. Сложно охарактеризовать это как-то иначе, чем «пиздец». Кажется, все смущение уходит на Антона, потому что Арсений нисколько не стесняется, когда льнет к нему еще ближе, почти укладываясь сверху, и прямо в шею непрозвольно почти мурлычет: – Ты покраснел, Шаст. А знаешь, что это видно и здесь?.. Он мягко прихватывает губами горячую кожу. – И здесь, – спускается снова к ключице, трется носом о такую же порозовевшую кожу и целует. – И даже здесь, – за плечо коротко покусывает, оставляя влажный след и внутренне млея оттого, какие у Шаста эти плечи широкие. – Посмотри на меня. Возможно, звучи он не так серьезно на последних словах, Антон бы снова заартачился. Но Арсений сам себе мазохист, он любит не только руками, бесконтрольно сейчас гуляющими по разгоряченному телу, но и глазами. Он хочет видеть, как Шаст заламывает брови, когда стонет, и как требовательно выпячивает нижнюю губу. Сложив руки по швам, тот, кажется, хочет в очередной раз подытожить, что это все пиздец, но не успевает. – Ты красивый, – ласково наклоняется к нему Арсений, не удержавшись оттого, чтобы снова бессовестно заерзать на месте и открыто притереться членом к его бедру. – Иди сюда? Антон как будто думает. Он и правда основательно розовеет даже не щеками, а всем лицом, но по-прежнему не уворачивается и, кажется, мужественно с разбега прыгает в это болото, где для него всё ужасно слишком, но вместе с тем непередаваемо приятно. Он не впивается Арсению в губы мгновенно, не рвется в какой-нибудь безудержный страстный поцелуй, расхожий для ларечных дамских романов. Антон всегда сама осторожность и рассудительность, порой даже с избытком, но сейчас этой рассудительности ему хватает ровно на то, чтобы Арсению доверять. Когда тот чувствует привычно повлажневшие пальцы на своей щеке, Антон уже едва заметно тянется ему навстречу, надавливая второй рукой на затылок, и мягко целует. Арсений поддается без сопротивления. Хочет слегка замедлиться? Пускай. Он согласен. Тем более, что сам не успевает заметить, что вплотную подобрался к той грани, когда еще чуть-чуть и он окажется во власти чрезмерного сердцебиения. Проще говоря, только прикрыв глаза и почувствовав ласковое потирание шершавого языка о свой, Арсений чувствует, как гудит голова. Кажется, он сам давно так сильно не краснел, чтоб стучало аж в висках. Мысленно он мечется между тем, чтобы снова потянуться своими руками туда, куда дорвался наконец, или все-таки дать Антону коротко отдохнуть. Грешным делом он бы подумал, что у них под кожей магниты, если бы мозги к этому моменту не плавились. Сейчас, когда ему наконец-то полноценно можно, без оговорок на расслабленность после секса, когда Шаст обычно позволяет себя хоть в бараний рог скрутить; на эффект неожиданности, когда его шебутное нападение из-за угла остается незамеченным; сейчас все, чего ему бы хотелось – отрастить рук больше, чем у Шивы, чтобы можно было Шаста обнять абсолютно со всех сторон. Но приходится довольствоваться двумя. И эти две руки не знают, за что браться. Арсения тянет погладить тазовые косточки, несмотря ни на что, все равно заметно выпирающие, обвести их пальцами и скользнуть дальше, где Шаст определенно будет еще аппетитнее. Снова погладить его всюду тянет, потому что на его яркую реакцию, честно говоря, можно подсесть посильнее, чем на наркоту. По принципу доминанты сейчас даже «дышать» не ощущается таким важным, как «касаться». Выбирает он, правда, совсем невинное. Обнимает чужое лицо руками, торопливо притягивая еще ближе. Слишком глубокий и вкусный поцелуй, чтобы сейчас пытаться вырваться из-под ладони Шаста, неосознанно придавливающей его поясницу – мысль о том, что ему тоже хочется больше прикосновений, впечататься друг в друга, доводит Арсения до того, что его чуть ли не потряхивает. Сколько бы Антон здесь смущенно ни трепетал, отрицать, что его так же отчаянно мажет от подобных троганий, дохлый номер. Их таких здесь два. Арсений легко поглаживает за ухом, укладывая большие пальцы на челюсть. Пока Антон мягко выдыхает на грани стона, посасывая его язык, Арсений с ураганом в голове опять от неоформленного писка нежности уплывает мыслями к руке на пояснице. Как будто за один раз ему можно чувствовать только какой-то одной частью тела, а иначе угроза перегруза, апокалипсис и тотальное сумасшествие. Возбуждение наращивает амплитуду. Сопротивляться ему – самое неразумное, что он мог бы совершить в своей жизни после отращивания косы в молодости. Арсений определенно не славится неразумностью. На мгновение он отстраняется, чтобы поймать вплотную к чужим губам поверхностный влажный выдох. Возвращается к развязному поцелую уже с улыбкой и, несдержанно двигаясь выше, сквозь ткань белья отчетливо соприкасаясь их возбуждением, он проезжается своим животом по чужому, выгнувшись под весом чужой ладони. Антон беззастенчиво ахает, вынуждая Арсения резко распахнуть глаза в сантиметрах от чужого лица. Тот не замечает ни развороченной подушки, ни совершенного беспорядка на чужой голове, только урывками выхватывает в общей картине аккуратный нос с родинкой на кончике, румянец по скулам, осоловелый взгляд глаз под поволокой, и губы. Блестящие. Губы, которыми разморенный Антон вдруг сыто причмокивает и расплывается в такой расслабленной улыбке, что Арсению приходится мгновенно закрыть глаза и судорожно вдохнуть. Он теряет способность думать о чем-то хоть сколько-нибудь дельном и все это из-за этого бесхитростного существа, которое удивленно хлопает глазами и неосознанно облизывается. Представляет ли он хоть немного степень своего влияния, когда приходится смотреть на него такого смущенного, но все равно неприкрыто довольного? Арсений, кажется, слабеет даже физически перед этим зрелищем. Услышав едва различимый всхлип, он намеренно даже не пытается понять, чей. Собственный ли – обреченный, или Антона, неспособного сдерживаться от нетерпения. Он и так ощутимо подрагивает, не говоря уже о том, что во взгляде читается откровенное, мучительное непонимание, почему они не могут сейчас же продолжить целоваться. Нежность не перешагивает как цунами через край, она волнами подходит, лижет берег снова и снова, не иссякая даже в самый основательный штиль. Она океан – такая же бездонная. Арсения вдруг разбирает тихий смех, оттого, как комично Антон заглядывает ему в глаза, сверкая бегущей строкой «Ну! Ну! Когда?». Он даже не замечает, как наклоняется, коротко потираясь кончиком носа о чужой. Смущает это вторую сторону чуть ли не сильнее того факта, что руки Арсения по-прежнему, не переставая, поглаживают его живот. Правда, Антон рдеет так, будто достиг уже того потопляющего пика эмоций, когда до пара из ушей доводит любой безобидный жест. – Ну че ты ржешь, – обиженно он все-таки перехватывает кисти. А сам трещит лучиками у глаз и несдержанной улыбкой. Арсений в отместку за собственные запястья в неволе двигает тазом, снова потираясь о запредельно чувствительный сейчас член, и тут же припечатывает требовательный стон губами. Правда, он не позволяет Антону снова мокро вылизывать свой рот, как бы ни хотелось тому бессовестных поцелуев, он отстраняется, мгновенно снова спускаясь ниже и зацепляя коротким влажным прикосновением нежный подбородок. На груди кожа кажется соленой. Ведя по ней носом, Арсений касаниями добирается до одного из сосков, чтоб без обиняков ухватить тот губами. Больно уж ему нравится выбивать из Антона отрывистые выдохи. Тот не заставляет себя долго ждать. Отстранившись, Арсений залипает на том, как правильно округляются яркие губы во время раздраженного стона – не нравится, когда на него просто смотрят, ничего не делая. Мысленно Арсений посмеивается от такой взбунтовавшейся вдруг капризности, но длинным пальцам, не многозначно надавливающим на затылок, не сопротивляется. Плашмя проходится языком по соску и мелко дует на повлажневшую кожу. Антон не скупится на звуки, пусть он никогда и не был образцом сдержанности, сейчас его от всех этих игр со стыдом, кажется, размазывает окончательно. Сверху Арсению слышится натуральное хныканье, бедрами он чувствует, что Антон под ним несдержанно ерзает. – Я не могу больше, – прерывисто тянет он, снова зажмурившись. Но в противовес своим словам ищет контакта в попытке мелко толкнуться бедрами. Даже сквозь белье Арсений понимает, что чужой член даже горячее крупных, влажных ладоней, которые сейчас требовательно сжимают его ягодицы, слегка оттягивая в стороны и снова отпуская. Антон вообще всюду большой и горячий, и стоит громадных усилий не сказать ему об этом вслух. Арсений в такой густой духоте может дышать только редкими попытками ухватить раскрасневшимися губами воздух, а уж фильтровать, что шепчет на ухо, не может совсем. Он возвращается к припухшему от трения соску, и в очередной раз от чужой отзывчивости возбуждение вздрагивает волной по всему телу. Антон с громким стоном наконец, кажется, выходит из себя и с силой давит на тазовые косточки, впечатываясь пахом. Сложно это назвать немой просьбой больше не издеваться, просьба очень даже громкая и однозначная. Антон плотно сжимает веки, выгибает шею под чужим прикосновением, и позволяет долгий, мокрый поцелуй у самого ее основания. Гладко выбритая утром щека сейчас, к ночи, незаметно чуть покалывает Арсению подушечки пальцев, но отмечает он только ее мягкость, когда тянется опять поцеловать полные губы. Антон нежный на ощупь и здесь, ластится, задевая нос, и доверчиво жмурится. Если бы в словарях были картинки, напротив слова тактильность там поместили бы фотографию не то что его рук, а всего Антона – кажется, ему жизненно необходимо притереться всем телом. В секунду Арсений вдруг отчетливо видит, как ему не хватает ласки, может, поглаживания, может, сотни поцелуев в секунду, может, похвалы просто за то, что он это он. Даже физически сложно представить такого размера жадность, потребность в касаниях, поцелуях, внимании. Он-то внимание раздает целый день, а собственную батарейку даже не просит подзарядить, просто смотрит иногда тоскливо и прихватывает за мизинец, спрятанный в широком рукаве пиджака. Арсений отстраняется. Смотрит на ленивый прищур из-под неожиданно длинных от теней ресниц, на сладкую улыбку, на порозовевшую кожу. Смотрит на торопливо вздымающуюся грудь, на сбившуюся на расслабленном животе одежду, на длинные пальцы, тянущиеся заправить ему завивающуюся от влаги прядку за ухо. И на мгновение ему кажется, что его одного на всего большого Антона не хватает. Как будто только Антон все всегда понимает про него, а сам он слепо шарит руками, пытаясь найти правильную дорогу. А теперь, когда тот вдруг перед ним такой доверчивый, даже беззащитный, Арсений не знает, как его доверие оправдать. Их неровное дыхание перебивает друг друга. Даже так на расстоянии Арсений чувствует жар от чужой кожи, Антон перед ним плавится будто еще сильнее. От неги, кажется, его рука на бедре ощущается еще тяжелее. Он осоловело моргает, пытаясь поймать чужой взгляд, дышит ртом, через каждую секунду пробегаясь по уже бессовестно красным губам кончиком языка. Обычно он говорит что-то вроде «Можно, я тебя поцелую?» или «Арс, я хочу тебя обнять», спрашивает, объясняет, иногда по-дурацки флиртует, но никогда не просит, только улыбается нежно и мечтательно. В таких вопросах в нем неожиданно мало привычной простоты. Но сейчас – Арсений понимает, что неосознанно копирует выражение его лица – заломленные вверх брови, Антон моргает часто и вдруг тихо вопросительно шепчет: – Поцелуй меня?.. В следующий миг Арсений осознает себя уже стонущим в поцелуй, что-то внутри переламывается от чужой податливости, он тянет уже ненавистную футболку вверх и, коротко отстраняясь, чувствует, как Шаст послушно отпихивает ее в сторону. Улечься снова на кровать Арсений ему не позволяет, руки сами находят чужую спину, ползут ниже по влажной коже вдоль острых позвонков. Никто не успевает напрячься, когда пальцы мягко проминают бока, чтобы найти там дальше две трогательные ямочки. Арсений наконец держит в ладонях его талию, даже не приходится ничего говорить, Антон сам его отлично понимает. В голове Арсения все изнывающе орет «ближе», но сам он длинно лижет шею вдоль четко очерченной мышцы и добирается до линии челюсти дорожкой мелких поцелуев. Может, чуть взволнованно Антон хватается за его плечи обеими руками, но вопреки тому, что подрагивает от возбуждения уже всем телом, он не зажимается. Арсений даже не может себя осуждать за то, что чувствуя обжигающее дыхание над ухом и совсем короткое движение – как под ладонями мягкая талия совсем немного выгибается навстречу – он скулит, уткнувшись лицом в сгиб шеи, и прижимается к Антону всем телом. Не отследить, когда Арсений снова перестает контролировать ситуацию. Еще пару мгновений назад он, кажется, планировал с тонкой улыбкой склониться над чужим лицом и спросить что-нибудь смущающее, но вот он жмется носом к чужой шее и прячет взгляд, пока Антон гладит его по затылку, мягко массируя пальцами. С ним невозможно строить планы, потому что никогда не знаешь, в какой момент он возьмется широко облизываться во время игры в плойку или внезапно застонет от какого-нибудь дружеского пацанского шлепка. Сам не поймет, что делает, а у Арсения мозги в кашу. Он сползает чуть ниже, пока не добирается до мягкого местечка над пупком, и легко прикусывает. Чуть подтолкнув Антона, чтоб тот опустился лопатками на съехавшую простыню, перестает мучать совсем изнеженную собственными же пальцами кожу и смотрит на него прямо. – Как ты хочешь? Антон дышит тяжело, мычит что-то неопределенное и роняет руки вдоль тела. Видно, что последний рубеж стеснения он преодолевает, больше не пытается сгорбить плечи, не тянется уложить ладони на живот. Напротив ластится к касаниям, выгибаясь им навстречу. Арсений успевает уже наклониться обратно, снова нацелившись на место предыдущего укуса – там уже аллеет влажное пятнышко – когда Антон вдруг кротко уточняет: – Отсоси мне?.. Арсений давится воздухом. Вот вам и нежный щеночек. Он так и утыкается лицом ему в живот, потому что ближе всего, а Арсению срочно надо спрятаться. Одно дело, когда он сам говорит пошлости любой степени грязности, совсем другое дело Антон. У того почему-то получается заставить его жмуриться и давиться нервным смехом, одним каким-нибудь неосторожным жестом или словом. И это обычный Антон. Антон раздетый, в их постели, неосознанно лижущий собственные губы и тянущийся длинными пальцами к члену, может даже ничего не говорить. Он смущает Арсения одним своим существованием. На вопрос он не берется отвечать, вряд ли он окажется способен произносить связные предложения. Да и что тут отвечать. Конечно, да. Да, да, да. Арсений, может, отсосать ему хочет даже сильнее, чем он сам мечтает о разрядке. Кожа бедер упругая, чуть бархатистая. Арсений обводит большими пальцами тазовые косточки и ловит губами головку, сразу коротко посасывая. Антон громкий. Он громко даже дышит, а на тягучие, горячие касания реагирует откровенным стоном, тут же одной рукой прихватывая за волосы на затылке. В противовес своему почти вскрику шуршит простыней и сбивчиво шепчет что-то вроде «Да, мой хороший», но слова прерываются несдержанным мычанием, потому что Арсений пропускает член в горло. Ему не приходится долго дразниться, проходясь плашмя языком по раздразненной коже, пробуя чуть солоноватый вкус. Чужое тело и так горит. Перехватывая влажный член у основания, Арсений внутренне почти ласково усмехается тому, как нетерпеливо его подталкивает чужая рука. Антон, правда, старается не торопить – это видно по его напряженной переносице и зажмуренным от удовольствия глазам, но в такие моменты он не просто чистый лист – прозрачный. Он весь тянется навстречу касаниям, гнет поясницу, рвется руками Арсения потрогать, даже просто примагнититься ладонями. Собственный член Арсений гладит тоже неосознанно, только сейчас понимая, что о том, что надо справиться и с собственным возбуждением, чуть не забыл. В этот же миг отчетливо проступает и тяжесть внизу живота, и почти болезненное напряжение. В такт движениям головы он толкается в собственный кулак, чувствуя как обильно течет смазка. Ладонью он спускается к ягодицам, ползет к бокам, на ходу оглаживая всю эту свойственную Антону, нежную, где-то даже наетую мягкость, и кажется, даже тихонько урчит от наслаждения. Пусть вибрация едва заметна, но она заставляет Антона вздрогнуть всем телом и следом одним вязким движением войти почти до основания. Арсений его слушается, насаживается, чтобы тут же подняться и выпустить член изо рта, вылизывая походя свою же слюну, перемешавшуюся с чужой смазкой. Он пачкает губы, чтобы ими же влажными снова обхватить ствол, направляя его в себя, сладко застонать, потому что Антон такой открытый перед ним. Цепляется обеими руками, шепчет что-то уж совсем приторное и хнычет, запрокидывая голову. У него дрожат повлажневшие ресницы и голос, горят губы, он весь целиком Арсению кажется не обычным человеком, а многоруким, многоногим, огромным, так его много. Арсений падает в него, тонет в жарком коконе объятий и прикосновений, и ему нигде уже так тепло не будет. Распахивает глаза он, потому что чувствует – еще чуть-чуть и ресницы склеятся от того, как кругом становится много горячей влажности, она оседает на коже, пьянящим запахом Антона стоит в воздухе, Арсений, кажется, весь из этого тяжелого воздуха состоит. Член распирает изнутри, Арсений прижимается к нему языком и поднимает взгляд. Чтобы мгновенно столкнуться с другим. Антон на грани, задержав в груди выдох, медленно упирается в него темными, огромными зрачками. Длинными пальцами прямо перед его лицом он бездумно сминает молочную кожу на собственном животе и вдруг ласково гладит его по волосам. Арсений, кажется, даже не стонет. Только глухо охает и кончает прямо так, не выпустив чужой член изо рта. С силой зажмурившись, он изливается себе в руку, не думая даже о том, что обязательно попадет и на постельное белье. Он вообще ни о чем не думает. Только чувствует несколько мгновений спустя, что Антон кончает следом и перехватывает его пальцы, чтобы обхватить и яркими губами собрать вязкие теплые капли. Арсений просто позволяет ему подтянуть себя повыше, нависнуть и щекотать поцелуями шею и подбородок. Когда Антон восторженно добирается до совсем ленивого поцелуя в губы, он обнимает его обеими руками за шею и прижимает к себе. Говорить не хочется. Пока Антон мурчит ему на ухо полувнятные комплименты, Арсений, единственное, старается уложить весь этот вечер в голове. Сдается, правда, быстро, закинув конечности на чужую талию и плечи. В голове приятно пусто, а Шаст, все еще раскрасневшийся и привычно громко сопящий затихает где-то на полуслове. Так и застывает, прижавшись губами к шее. Сощурив глаза и уставившись вблизи на чужие мечущиеся ресницы, Арсений приходит только к выводу, что даже мельком включать перед сном стримы, на которых Антон с аппетитом поедает сыр-косичку, это оксюморон. Потому что сон после таких стримов наступает очень нескоро.