Дрожь

Говорят, Ризе была единственной, кого он боялся. Лавандововолосая демоница под ликом ангела. Под ликом Богини — неприкасаемой, недосягаемой, ледяной. Говорят, она была единственной, кого он боялся, потому что именно её гибель позволила ему стать королем, и разве не поэтично, что он должен бояться дьявола отдающего? Всё это было ужасно по-шекспировски, очень по-новому, и некоторым (например, театралам) нравилось увековечивать истории мифов и легенд, отчасти для собственного развлечения, а отчасти потому, что наследие Одноглазого короля погрязло в таком хаосе, что мало кто знал, по какому следу идти. Поэтому слухи упорно распространялись, порожденные нуждой и необходимостью, а также стремлением к альтернативной трагедии. Общепризнанной (если не горькой) истиной было то, что мало кто мог заглянуть в истинный разум их гибридного монарха; что даже самые близкие к нему, те, кто превратил верхушки деревьев в горы, не могли сказать, бьется ли его сердце по обязанности или по привязанности. Было трудно — так трудно — различить эмоции, которые он одевал на своем лице. Пробраться сквозь те слои контекста, которые никто не мог прочесть, потому что когда-то он был студентом-литератором, студентом, увлекавшимся книгами и кофе, и эти многогранные алгоритмы языка никогда не покидали его по-настоящему. Даже когда его лиловая королева была названа, а в её утробе рос новый ребенок, слухи продолжались, и некому было опровергнуть эти сплетни.

***

Она никогда не покидала его. Ни на час, ни на мгновение. Ризе задерживалась в его сознании, то появляясь на переднем плане, то исчезая за его внешними границами, кончики её пальцев нежно касались смутных воспоминаний, которые со временем кровавились в алый цвет. Воспоминания (если их можно было считать таковыми), которые собирались воедино и перестраивались до тех пор, пока он не видел только их, пока все остальные мысли не исчезали, а эти мелкие, полустертые фрагменты сжимались в его бледных руках, разрезая плоть и кости. — Что скажешь, Канеки Кен? — поддразнивает она, обхватывая его широкие плечи, — У тебя есть новые слухи? Пару предложений о скандале в мирное время? — Ризе напевает ему на ухо, паря в нескольких дюймах над землей, обхватив руками его шею. — Я вижу, им уже надоели эти старые сказки. Как, хочет он спросить — потребовать, закричать, задать вопрос — как ты можешь? Тебя здесь нет, тебя не существует, ты исчезла... Её руки впиваются в его грудь, зарываются в ткани рубашки (Черный шелк? Атлас? Он не может вспомнить, да и не хочет вспоминать, когда Ризе держит его вот так), пока он не почувствовал, как её тонкие пальцы прижимаются к его все еще бьющемуся сердцу. — Они мало говорят, — её прохладное дыхание вызывает дрожь в его позвоночнике, — они забывают меня. — Правда? — Его голос звучит мягко, по-королевски, и Ризе испускает тонкий, трепещущий смех. Он напоминает ему о лилиях-паутинках, которые трепещут на зимнем ветру, о чем-то горячем и холодном — парадокс, который он не может объяснить. — Ты же знаешь, что это так. — Она прерывает его прежде, чем в его мозг возвращаются связные мысли. — Со времен того... объявления... они только об этом и говорят. Ни обо мне, ни о чем другом. Если бы он не знал её лучше, то сказал бы, что она дуется. — Эти сплетни утихнут, — успокаивает он, как всегда. — Они исчезнут, как и всё остальное. Её ногти проводят нежные струйки крови по его сердцу, играя с ним, как цветочница с букетом. — Мы так уверены в себе? Нет необходимости в мерах предосторожности? — Она наклоняется ближе, упираясь подбородком в его плечо. — Ты же не хочешь, чтобы я ушла, Канеки Кен? — Нет! — Это слово прозвучало инстинктивно и рефлекторно, как будто его тело было настроено на то, чтобы ответить так, как Ризе будет приятнее всего. Она прижимается к его спине, и Канеки чувствует каждый изгиб — вздымающиеся полные груди вызывают восхитительное трение о его позвоночник, округлые бедра и тонкая талия дразняще трутся о его спину, дразня и поддразнивая — безо всякой игры. — Ты ещё не прикасался ко мне. — В ее голосе слышится одышка, легкая неконтролируемость, хотя на самом деле это совсем не так. В безумии Ризе всегда есть метод. Всегда — он выучил это. Но времени на размышления нет. Его руки обхватывают её запястье, чтобы вытащить её руку из его грудной клетки и посмотреть, как теплая, липкая кровь стекает по линии сердца на её ладонь. — Они всё ещё думают, что я боюсь тебя. — Проговаривает он, поднося палец ко рту. Она вздрагивает, когда он подносит её палец к своему языку, и нежно посасывает, пока его зубы впиваются в её кожу. Ризе обхватывает его за талию, на ее губах появляется вопросительная улыбка. — А ты больше не боишься? Неужели мой маленький Канеки стал таким большим? Неужели мне придется вытягиваться, приспосабливаться и покоряться для него? — Только не тогда, когда ты хочешь, чтобы мой рот был в твоем распоряжении, — говорит он в ответ, не обращая внимания на полное безумие, которое творится в его изломанном сознании. Одноглазый король во всем своем великолепии из слоновой кости берет Ризе на руки и прижимает к земле, а жадные пальцы откидывают её юбку в сторону, не обращая внимания на то, что из его груди сочится темно-багровая кровь, капая на внутреннюю поверхность её белоснежных бедер. Она вздрагивает от этого ощущения, когда теплая кровь скользит по разгоряченной коже, и эта картина настолько прекрасна, что поэту в нём хочется закричать. Вместо этого он срывает с неё юбки, пока она не оказывается обнаженной по пояс. Руки обхватывают её бледные бедра, чтобы раздвинуть их, чтобы облегчить ему доступ, когда его рот приникнет к цветку между её ног. По её половым губам стекают липко-сладкие соки, и Канеки впивается в них языком, пробуя и дразня, пока её спина выгибается, а из накрашенного рта вырываются вздохи. Его руки скользят к её бедрам, наклоняя Ризе выше, не заботясь о том, что она издает резкий крик боли, когда он впивается в нее когтями, вытягивая кровь из открытых ран. Он хочет избить ее — избить до синяков и боли, — пока она не станет выкрикивать его имя, как молитву. Канеки не религиозен — уже нет, — но голос Ризе становится медово мягким, когда она вздыхает и хныкает, зарывшись руками в его волосы, в то время как он поглощает самую сладкую её часть. Он лижет её набухший бутон, его рот горячий и ищущий, он глотает и пьет, голодный и жадный, вечно желающий большего. — Канеки, — прошелестел её благоухающий голос, такой восхитительно-сладкий, когда она вздохнула, её конечности задрожали, а сердце заколотилось. Она изнывает от вожделения, она так близка к пропасти, когда её тело напрягается, и она откидывает голову назад, сжимая бедра, когда восхитительный, полузадушенный «Ах!» срывается с её губ. Оргазм накатывает волнами, она вздрагивает, выгибает бедра, чтобы он мог прижаться к её сердцевине одним долгим поцелуем, а затем подползает к ней, руками разрывая ткань и кружева, пока она не оказывается обнаженной и голой. Жестокая, мстительная Венера. Она лениво улыбается, когда он берет её в руки, и на его губах появляется полузадуманный вопрос. Без лишних слов Ризе поднимает руки, и это все, что ему нужно для приглашения. Словно ребенок, ползущий к матери, Канеки прижимается щекой к ее груди, одной рукой проводя по клочьям обожженной кожи на бедрах, где его ногти прочертили кровавые дорожки. Другой обхватывает её за плечи, прижимая к себе, желая вжать её в себя. Он каратель, любовник, и ребенок. И хотя он не любит её, не боится её, она нужна ему — всегда была нужна — и он будет цепляться за нее, пока она позволит.