120 секунд на сон

      Покоя не получалось найти ни в уединенных и тихих стенах спальни, ни в шуршащем жизнью болоте – пространственной аномалии внутри покоев Радио-демона. Прошерстив каждый уголок его топкого, кое-где особо опасного для того, чтобы беспечно прогуливаться, леса, Аластор искал вдохновение для простого сна, который теперь стал чем-то несбыточным. Ослабшие ноги вступили на алтарь для поклонений Господину, сейчас пустой от ритуальных свечей и принесённой плоти жертвы. Вытягиваясь на мраморной плите до блаженной судороги в конечностях, Аластор улёгся на бок, согнутая в локте рука заменила подушку. Ему оставалось только лежать и смотреть на валяющегося рядом умирающего светлячка, который то вспыхивал надеждой вновь расправить крылья, то вновь угасал, оставляя после себя мягкий мазок световой краски. Возможно, и демону стоило просто ждать, пока мысли, что не давали покоя, сожрут его наконец, отправив из Ада в небытие.       Ощутимый ветер потянулся из глубин аномалии, куда даже сам Аластор редко захаживал, подхватив густые облака влажного воздуха и болотных испарений. Окутавший демона смрад из запаха тухлого и гниющего мяса, испражнений животных и плесени будто не волновал его совершенно. Наоборот, Радио-демон, хорошо знающий о возможных последствиях таких ингаляций, поглубже вдохнул, насильно загоняя букет из ароматов поглубже в лёгочные пузыри. В этот миг отравить себя болотными газами, чтобы потерять сознание или поймать галлюцинации, казалось единственным выходом из ситуации.       И, возможно, он не ошибся.              

Начальное время – ноль секунд.

      Я просыпаюсь с первыми лучами Солнца. Они бьются о плотную ткань бежевой шторы. Почему-то мне кажется, что я давно так сладко не просыпался. На первом этаже слышится что-то непонятное, то ли кто-то разговаривает, то ли напевает радио.       Внизу меня встречает матушка в своём милом розовом платье. Она такая, будто я нарисовал её пастелью. У двери стоит силуэт человека. И незнакомец уходит сразу, как только видит меня. Мамино лицо почти обиженно кривится. Она такая уставшая… До этого мама говорила и говорила, звала садиться за стол, но теперь она молчит и печально смотрит то на дверь, то на меня.       – Мама, это человек тебе нужен? – мой голос такой… непривычный. Свежий, звонкий и чистый. Сам ему удивляюсь.       Мама кивает мне. У неё будто забрали все словечки изо рта.       

Время моё – двадцать секунд.

      Мои маленькие ножки быстро несутся по тропинке. Важная миссия, важная миссия, важная…       Ой, как здорово жужжит пчела! И какой красочный цветочек! Я живу здесь с рождения и видел это место много раз, но почему-то меня всё интересует, привлекает и манит с новой силой. В моей голове сами собой появляются знания о лесе, и вместе с этим я вспоминаю о том, что нужно срочно бежать!       С таким мелким шагом я точно опоздаю и никого не догоню. Ускоряюсь, и убыстряется всё вокруг. Мимо летят стволы берёз, клёнов, осинок, в зелёное пятно смешиваются репейники, папоротники и хвощи. Щекочут ноги веточки трав, а тропинка по-прежнему извивается. Кое-где, в затемнённом густой листвой месте, лужа преграждает путь – приходиться перепрыгивать, обходить. Вот выхожу на свет, и вновь сухо! Солнце в зените. Всё так ясно, чётко и просто.       Я много знаю о том, что под и надо мной, и о том, что вокруг и внутри меня. Мой мир кажется полным: простым и сложным одновременно.       Внезапно я замечаю другую тропинку, но пролетаю мимо и сигаю в заросшую колючками сторону. Впереди, из кустов выпрыгивает чёрная кошка. Всего лишь один жёлтый глаз зло сверкает в мою сторону. Она преграждает путь? Да, ты права, мурлыка, хорошо тут, я бы остался. Только нет времени, я должен обрадовать свою маму.       Хотя в груди пропадает ощущение, что я ещё смогу вернуться.       

Моё время – шестьдесят секунд.

      Я вхожу в город. Люди, люди, люди. Кричат машины, гудят станки. Дым, пар, искры и копоть. В неразберихе натыкаюсь на трудящихся – они что-то мне говорят быстро, неразборчиво, совсем не заботясь о том, понял я их или же нет. Позади какие-то умельцы напевают, смеются, и от чего их дело спориться отлично.       В этой кутерьме из рук, приборов и непонятных выкриков я теряюсь, чувствуя, как сильно выбиваюсь из ровного строя. Кажется, что-то выветривается из памяти вместе с тёплым потоком пара, и с ним же навевается другое знание. Чтобы как-то защититься и огородиться от непонятного мира, я подхватываю микрофон и ярко кричу в него:       – Отдохните, работяги! Ваша смена близится к концу.       Десятки пар глаз устремляются на меня, и в их стеклянных отражениях я вижу смутный силуэт какого-то молодого человека… себя? Но почему я такой порицаемый этими взглядами, почему на микрофоне, что я хватил воняющие железом пятна?       Убегая от устрашающего внимания, я памятую о том, что всё также ищу человека. Ради матушки.       Впереди заканчивается мостовая, а чёрная подруга опять пытается меня остановить. Со злости запустив в неё микрофон, я задыхаюсь, чувствуя, как деревенеют стопы и больно ударяются о каменные плитки. Тут тесно, удушливо, пусть и полезно, и плодотворно, но мне здесь не место. Не место, не-мес-то-не-мес-…       

Время моё – девяносто пять секунд.

      Центр города блестит в закатном… солнце, непонятном, со странной пятиугольной звездой на его поверхности. Высоко возвышаются клетки из стекла и железа. Всё ярко, броско, разноцветно настолько, что слепит глаза до того момента, пока, не смешивается в серую массу. Подобные животным люди спешат, неизвестно куда: один отдыхать, другой работать, третий от четвёртого, пятый к шестому, а тот за четвёртым, подражая седьмому. На вид все подобны идеалу… но что я бы нашёл в их душах, если бы заглянул? Я, как все жители, совершенен? Улыбка появляется на лице, но чувства ею не озаряются, они статичны.       Слышу, как со всех сторон льются ужасные вести, новые сообщения, интересные факты, шокирующие подробности из жизни кого-то знаменитого. Это невозможно слушать, невозможно видеть сверкающие экраны новостных каналов и рекламные банеры, с которых так и льётся сумасшествие. И я тону во лжи, отдаваясь головной боли и режущему ощущению внутри лёгких. С самого начала я знаю, что нужно не верить ничему, но все кричат и принуждают, и сдаюсь, лишь бы унять гул и помехи в своём сознании.       Припадая к асфальтовой дороге, я затыкаю уши, но это не помогает.       Вокруг всё мечутся жители, и я вижу, как странны эти существа. Пёстрые и разные на первый взгляд, но одинаковые при особом внимании. Тонкое тельце, словно сделанное из тёмного стекла, сквозь которое проходит свет, искажаясь и преломляясь абсолютно неправильно. Не так, как было изучено многими учёными. Трясутся их маленькие головки, точно при болезни, а глазки неподвижно смотрят в одну точку, собрав в ней всё отчаянье и боль, которую я только мог видеть. Они так поглощены собственными проблемами, что не видят, как проходят по телам собратьев, давят их, и мутные осколки прыгают в разные стороны, пока их не распинают ещё дальше друг от друга. Эти люди подсвечены окружающим блеском, но сами настолько тусклы, что не дарят ни лучика жизни. Они смешались в моих мыслях.       Когда же я забыл что-то важное и забил голову ненужным мусором?       Где то, к чему я стремился? Где, Сатана побери, моя цель!..       

Время остановилось на отметке сто двадцать секунд.

      Всё замерло и застыло, пока из-за горизонта выплывала чёрная луна. Огромная настолько, что я вижу подсвеченные потусторонним сиянием кратеры её поверхности, занесённой угольной пылью. И пока луна наплывает, всё больше закрывая купол небосвода, эта пыль сыпется, сыпется, сыпется мне на голову, превращая в бесцельную сгоревшую куклу, что зарылась в пепел, когда прогорел погребальный костёр.       Иду, иду, иду, хотя хочу остановиться и… Не могу. Раньше были силы остаться, теперь забыл, как это сделать. Покрываюсь отчаяньем и чернею, чернею, как наступающая ночь. Зрение отказывает именно в тот момент, когда инфернальная луна наконец касается краем противоположной стороны горизонта и… исчезает. Я чувствую, что она рассыпается окончательно, но забирает со своей смертью весь свет этого мира. Но я уже слишком потерян, чтобы обращать внимание на тьму, на усталость, на зародившийся внутри страх, на щекочущее ощущение в носу, на не сходящую улыбку, на то, что впереди мерцает жёлтый кошачий глаз.       Я по-прежнему бреду, игнорируя на себе чей-то взгляд.       – Ты искал меня? – тихим эхом слышится откуда-то сверху голос.       Пакостливый озноб перебирает мою грудную клетку по косточкам. «Матушка», – болезненным вирусом мысль отправляется по венам. Заметавшись по сторонам, я рыщу слепыми глазами в поиске голоса – последней зацепки, того нужного звена между потерянным мной и тем единственным человеком, ради которого я и пустился в путь.       – Помоги моей матушке, – попытки криков глушит ветер, запихивая в глотку комки пыли, и заставляя кашлять, подобно шахтёру, надышавшегося мелкого угольного порошка.       – Тебе самому бы спастись, бедолага, – пропевает голос мягко, но с ноткой шутливости.       – Если пришёл посмеяться, то тебе следует найти кого другого для насмешек.       Намеренно разжигая в себе злость, я пытаюсь высвободить щекочущее в груди нечто. Трясущиеся от напряжения ноги продолжают нести тело вперёд, в ту неизвестность, что никогда меня не пугала. При рождении страх познавать новое атрофировался, но от матери я перенял другой…       – Ты же слепой котёнок, а рвёшься… – голос звучит с неожиданно другой стороны и чуть ближе.       Неуверенную фразу поглощают мысли этого неизвестного человека, которых мне не суждено узнать. Но я, зацепившись за новое направление, бросаюсь туда, до конца не осознавая почему, кроме конкретной цели, меня манит голос чем-то ещё.       – Тебе бы стоило быть осторожней, – звенит всё более нарастающим беспокойством голос незнакомца. – Это место не так просто, чтобы носиться, не замечая дороги.       – Потом, – задыхаясь, выдаю я. – Не думаешь, что мне важно только найти тебя и отвести к матушке?       – Если я соглашусь помочь, ты остановишься? – это заставляя моё сердце рваться к нему сильнее.       Впервые мне кто-то пытается помочь, чтобы… уберечь? Не настолько я доверчив, чтобы так на ровном месте поверить в слова незнакомца, что сбежал, стоило лишь увидеть меня. Пусть я и был тогда иным, светлым и открытым, не потерявшимся. Перед глазами забегали почти неуловимые разводы тусклого света, точно на стекло вывили кувшин машинного масла, и это – мне хотелось верить изо всех сил – говорило о том, что путь верный.       Моё молчание, кажется, расценивается верно – отказом. Асфальт под ногами сменяется рыхлой землёй, неустойчивой и топкой, затягивающей стопы внутрь себя, словно хочет поглотить моё тело и сгноить в своей утробе. Впереди видится светлое пятно, возможно, это размытый силуэт незнакомца.       – Остановись! – оглушительно раздаётся мольба странного человека. Совсем рядом, без приглушённого эффекта, чётко и ясно.       Нагнал, я почти нагнал его. Не слушая предостережения, вталкиваю пальцы в облако пара, подсвеченного каким-то внутренним сиянием существа.       Делаю шаг и ещё, и – глаза мои прозревают, в тот же миг, как стопа перестаёт чувствовать под собой какую-либо опору, а рука соскальзывает вниз, успевая только сжаться в кулак. Пар проходит сквозь пальцы, а белёсое пятно становится тёмным силуэтом болезненно худого мужчины, замотанного в воздушную белую ткань. За его головой чернеет бездна, что озаряется миллиардом звёзд, а во главе их, словно мёртвое Солнце, превращает ночь в смерть непроницаемая для света дыра. Спиной я чувствую, что на самом деле холодящий душу разрыв пространства подо мной, а то, что я вижу наверху – лишь отражение. Кажется, учёные называют это чёрной дырой… С небывалой вышины звёзды кричат: «Вернись!», но уже я сделал последний шаг, последнее на что был способен.       Взор затуманивают масляные пятна, что постоянно изменяют форму, напоминая причудливых червей, что поедают без остановки друг друга. Так будет проще… если не видеть своей смерти.       Чьё-то потустороннее касание, внезапно проскользив вдоль спины, проходит внутрь меня, под кожу, туда, где тепло и сыро. Мокрые крошки пота остро колются, пока стекают вниз по лбу. Моё падение притормаживается, оставляя ощущение пустого живота и наполненных воздухом лёгких. И опустошая их, я постыдно позволяю себе простонать от тянущей боли в ногах. Дыра на дне бездны ощутимо прилагает усилия, чтобы втянуть меня. Зажмурившись и стиснув зубы, я хватаюсь за грудь и надавливаю пальцами на кожу, силясь проникнуть пальцами внутрь и достать сгустки чего-то ядовитого и тянущего вниз.       – У тебя ещё есть силы сопротивляться самостоятельно? – шёпот раздаётся не столько насмешливый, сколько желающий отвлечь и вернуть успокоение.       «Ты можешь мне доверять», – сквозит в тоне незнакомца. Ощущения бегают по всему телу, когда ладонь под лопатками не давит, но будто одним присутствием замедляет падение и отбирает мою душу у прожорливого разлома. Вокруг ног сгущается нечто прохладное, должно быть, туман, от чьей сырости я поджимаю пальцы и накрывая одной стопой другую. Тихий смех незнакомца касается ушей и разливается по голове, дальше – к сердцу и лёгким. Неконтролируемый вздох опять просачивается меж зубов.       – Я способен защитить себя, – говорю и мелко дрожу, от того, что человек прижимает меня всё ближе к себе, к своему будто бесплотному, эфирному телу, – ведь я не боюсь ни той штуки, ни тебя.       – Я не причинил тебе вреда, чтобы меня бояться, – его ладонь мягко прикасается к моей груди, втягивая в себя то щекочущее гадостное нечто.       – А мог? – вдыхаю глубже, поглощаю прохладный аромат озона после долгой и яростной грозы, что несётся от незнакомца.       – Нет, я же… – голос, задрожав, стихает до еле слышимых нот, – ждал, пока ты найдёшь меня.       Точно мистическим зовом завороженный я поднимаю голову к звуку и открываю веки, почему-то уже чувствуя, что отдалённо знаю, кто со мной говорил всё время… Впотьмах, где дна не разглядеть, я вспыхнул, когда на меня воззрились эти глаза. Два вихря обжигающих адских потоков скорби цвета крови на фоне благодатного небесного сияния, что отразилось на водной глади.       Секунда – схлестнувшиеся в борьбе образы каких-то старых картин и новых впечатлений. Секунда – золотая пыль, что окутывает нас и, прикасаясь к коже, оставляет ожоги и тут же заживляет их. Секунда – печальная улыбка тонких губ, подобная лёгкому северному ветру…       Не понимая этого порыва, заталкивая глубже в душу вопросы, закрывая глаза на свои действия и действительно опуская веки, я прильнул к этой улыбке губами не в поисках ответов, но с намерением познать его. Всё же я никогда не боялся неизвестности. Чужие губы мягко отвечают, влипая в мифический поцелуй, о котором потом сложат легенды, и какие-то циники скажут детям, что это всё сказки. Выдумка для сопливых романтиков, но я знаю, что действительно чувствую его, как он будто прикасается не к телу, а к чувствам, что прятались в глубине моей души столь долго. И я ведаю, кто он.       Мужчина влечёт за собой, и, лишь бы не разорвать нежное касание, я податливо следую, цепляясь в эфирную ткань чужой одежды. Скользящим движением его ладонь со спины опускается под локоть, и, помогая другой рукой, он притягивает меня на неустойчивую поверхность, голые ступни чувствуют мокрую холодящую поверхность, странно переминающуюся под ногами.       – Спасибо, – разрывая поцелуй, я прошептал куда-то в изгиб шеи, всё ещё утопая в сгустившейся тьме.       Слишком тёплые на контрасте с окружающим миром пальцы коснулись нижней челюсти и подняли моё лицо к себе, как бы в просьбе смотреть прямо в глаза.       – Не благодари, пока я не отвёл тебя к матери.       – Всё равно спасибо, Лю…              – Люцифер…       Аластор подскочил от собственного сиплого бормотания и тут же зашёлся истошным кашлем. После пары ударов кулаком по грудной клетке легче не становилось: болотные испарения достаточно пропитали лёгкие, чтобы застояться там и оставить осадок. Ему стоило бы покинуть это место, пока не сменится ветер, но демон просто махнул рукой, изменяя часть аномалии, откуда несло смрадом. Дышать стало легче, но Аластор всё ещё пытался выкашлять то неприятное ощущение мокрого гноя внутри, закрывая рот ладонью.       Пальцы невольно коснулись опухших от раздражения слизистой губ. Кадры сна взметнулись в душе, напоминая, как поверх ощущались чужие тёплые и тянущие на свет губы, как чувствовались незваные касания рук на спине и щеках. Зубцы влажного холодка россыпью прошлись по груди и животу, и против воли разума Аластор помедлил, застопорился в этом оцепенении, прежде…       Прежде, чем подскочить на ноги, сгоняя наваждение, проклиная бессонницу, усталость и намеренное отравление болотными ядами, ведь это всё и стало причиной привидевшегося бреда. Не последовало проклятий, пожалуй, только в отношении одного фактора, самого главного, из-за которого Аластор и был настолько измотан, и не имел сил сомкнуть век.       Брошенный без внимания лес поник после спешного ухода хозяина, но в кривых ветках буков ещё долго витало эхо:       … Люцифер… Лю-лю-ци-ци-фер-фер…