Теория цвета

      Безымянный призрак сидит у пещерной стены, разглядывая изображенный на ней величественный силуэт. После сотни фресок Умин знает, с какой силой нажимать на кисть, чтобы в точности передать легкость движений наследного принца, какими штрихами изобразить блеск его волос и сколько духовных сил вложить в картину, чтобы защитить ее от времени и других призраков, что иногда приходят в пещеру по душу Умина.       Нужно ли говорить, что глупцы никогда уже ее не покинут? Их сила служит подпиткой самому Умину, тела — его призрачным бабочкам, а кровь ровными дугами краски ложится на стены пещеры, увековечивая очередную блистательную победу Се Ляня и уродство Умина.       Призрак бережет для его Высочества самые яркие и чистые цвета. В тех редких случаях, когда в очередной сцене появляется он сам, он оставляет для себя жалкие капли, перемешанные с грязью — он недостоин быть так близко к принцу, недостоин оставаться с ним рядом, пусть даже это жалкая фреска на забытой богами горе.       Умин учится рисовать на собственном горьком опыте и не знаком с теорией цвета. Он рисует принца чистыми красками и, глядя на свои фрески, может сказать, что с ними что-то не так, но никак не может ухватить суть проблемы.       Если кто-то расскажет ему, что иногда цвета нужно разбравлять или смешивать, и что его «грязные» цвета позволят его Высочеству стать еще величественнее, Умин все равно не поверит.       Кто он такой, в конце-то концов? Безымянный призрак, пусть даже прошедший испытания Медной Печи, пусть даже ставший со временем великим и ужасным князем демонов Хуа Чэном, в глубине души остается все тем же злобным бездомным ребенком. Хун-эр все еще хранит в памяти грязные следы своих ладоней на парадных одеждах принца.       Еще Хун-эр хранит в памяти знание о том, что он проклят и рожден под несчастливой звездой, и назло этому в своей посмертной жизни становится практически воплощением удачи.       Его божество, его яшмовую ветвь, в это же время зовут духом поветрия, и Хуа Чэн готов отдать что угодно за то, чтобы принц точно так же, как когда-то он сам, вытер об него руки.       Что угодно, лишь бы он был жив, свободен и чист, как и положено его Высочеству наследному принцу Сяньлэ.

***

      Восемьсот лет спустя, когда Сань Лан рисует портрет Се Ляня в храме Водных Каштанов, его линии по-прежнему четкие, а рука как никогда тверда. Он знает, как претворить в жизнь практически любую картину, знает, какие оттенки соединить и смешать, и какие огрехи можно смягчить водой.       Он не допускает ни единой ошибки, чтобы что-то потребовалось исправлять, и, как и прежде, выбирает для лица его Высочества самые лучшие свои краски.       Лепестки цветов в короне наследного принца — другое дело. В них могут быть и прозрачность, и переходы, и тени. В этих тенях с карминным отливом прячется сам Сань Лан. По-прежнему мелькая в тенях на задворках, он держится настолько близко к принцу, насколько может себе позволить, без того, чтобы оставить на его светлом образе какой-либо след.       Он не смеет — никогда не посмеет — его запятнать.       Он обводит портрет почти удовлетворенным взглядом и, втайне жалея о том, что не может воздвигнуть в этом маленьком святилище статую, не выдав этим себя, прикасается губами к краю нарисованного одеяния его Высочества.       Краска уже высохла, и от его вольности все равно не остается и следа — можно позволить себе минутную слабость, о которой никто никогда не узнает.       Его божество мирно спит на простой циновке вместо положенного принцу роскошного ложа. В голове Хуа Чэна на мгновение проносится образ — его Высочество на простынях из красного шелка. Так же быстро, как возникает перед глазами, картинка уходит, оставляя только глубокое отвращение и ненависть к самому себе. Как он только смеет…       Хуа Чэн не падает на колени в раскаянии только потому, что чтит волю принца. Вместо этого он только складывает руки в молитвенном жесте и молча выходит из монастыря — чем предаваться бессмысленным и неуместным фантазиям, он лучше нарубит дров и установит в святилище новую дверь.       Хорошо бы и в голове воздвигнуть дверь, да такую, из-за которой неуместным мыслям не выбраться.

***

      Хуа Чэн проигрывает своим мыслям. Безоговорочно.       То, что начинается как невинные шутки, быстро приближается к грани пылких признаний, а случайные прикосновения становятся собственническими жестами.       Принц слишком добр, слишком вежлив — он не отталкивает князя демонов, который, прощупывая почву, постепенно теряет разум.       Се Лянь, конечно, не отвечает ему взаимностью, но позволяет изливать толику чувств, называя при этом другом.       Се Лянь — чистый холст, на который Хуа Чэн накатывает волнами и растекается по нему уродливыми пятнами темных, испорченных красок. Эти пятна он сколупывает в минуты раскаяния, когда вспоминает, что в очередной раз позволил себе слишком много.       Эти минуты с каждым днем становятся все реже, слой краски на холсте — все плотнее, а картина — все откровеннее.       Однажды поцеловав принца под надуманным предлогом, Хуа Чэн подписывает себе смертный приговор, ведь теперь, зная, каков его Высочество на вкус, он становится от этого вкуса зависим.       Хуа Чэн не имеет на него никакого права. В те минуты, когда они разлучаются, князь демонов проклинает себя за столь низменные мысли о своем спасителе. Мимолетные образы, вопреки поистине нечеловеческим усилиям воли, намертво врезаются в память и обрастают деталями. Они живут своей жизнью в его голове и наполняют жизнью некоторые другие части тела. Хуа Чэн — не его божество, он не способен часами читать сутры или протыкать себя мечом. Он поддается своим желаниям, под покровом ночи шепча имя принца, точно молитву, и клянется, что это в последний раз и больше он никогда-никогда.       Он раз за разом нарушает эту клятву и удивительным образом остается способен смотреть его Высочеству в глаза. Сияющие янтарем глаза, которые в его фантазиях порой затянуты поволокой желания… Мечтать, что он когда-нибудь увидит подобное наяву, Хуа Чэн не то что не смеет — ему даже в голову не приходит, что его бог может ответить на его чувства чем-то кроме отвращения. Он бесконечно дорожит Се Лянем и готов ради него на все, а потому готов довольствоваться дружбой. Что угодно, пока он может оставаться рядом, помогать и заботиться. Делиться удачей и духовной силой он тоже готов сколько угодно, ведь взамен получает несравнимо больше — крупицы тепла и эхо чувств, которые Се Лянь когда-нибудь подарит своей половинке при встрече.       До тех пор, пока эта встреча не случилась, Хуа Чэн бессовестно занимает место этого везунчика. Между очередными волнами презрения к себе он представляет их двоих рядом — нежную и сильную руку гэгэ, повязанную красной нитью судьбы и навеки соединенную с его собственной. Цвет принца, конечно, белый, но красный ему тоже идет. Он знает, он помнит невесту с горы Юйцзюнь.       Еще он знает, что в своих снах иногда расцвечивает кожу принца красными лепестками, но это он никогда не решится проверить.       Его храбрости, подстегиваемой бурей чувств, хватает на одну глупую шутку о женитьбе и одно не вполне искреннее признание. Его Высочеству, очевидно, не по душе ни то, ни другое, и это немного остужает пыл Хуа Чэна.       Ненадолго.       При очередной попытке соскрести излишки краски, холст рвется.       В пещере десяти тысяч божеств открываются лица, спадают вуали на статуях и на свету оказываются фрески. Все бессовестные желания, все несбыточные мечты, которые Хуа Чэн, лелея, веками прятал от посторонних, оказываются как на ладони. И наверное, предстань он в облике Сань Лана или любой другой из своих личин, он бы смог изобразить равнодушие, смог бы отринуть обвинения идиотов-слуг принца. Но вот он, князь демонов без прикрас, без мягких штрихов и обманчивых полутонов. Его мертвое сердце гонит по застывшим венам скипидар, растворяя пигмент, стирая все следы, которые Хуа Чэн оставил на его Высочестве.       Принц не подходит к нему, не говорит с ним, не отвечает на прикосновения — чудо, что не трясется от отвращения и не проклинает. Хотя чудо ли? Принц всего-навсего слишком вежлив, он предпочитает решать проблемы миром, он…       — На тебя наложили заклятие? — спрашивает Хуа Чэн, зная, что не получит ответа. Беспокойство за принца заставляет его протянуть руку к подчиняющему талисману, но к горлу поднимается удушливая волна страха. Какой будет реакция его Высочества? Последнее, чего он хотел — услышать, как его возлюбленный разразится проклятиями в адрес чудовища, что посмело положить на него глаз.       Желая хоть немного отсрочить миг расставания — быть может, расставания с жизнью, ведь у Се Ляня есть его прах и полное право его уничтожить, — Хуа Чэн решает сперва залечить раны принца. Последняя попытка быть полезным…       Его Высочество содрогается, стоит князю демонов только коснуться его одежд, и Хуа Чэн мгновенно вскакивает с места и отступает на несколько шагов. Желудок скручивается в тугой узел, и впервые за много столетий он ощущает рвотный позыв. Насколько же велико отвращение принца к нему, если оно пересиливает даже талисман небожителя!       — Я не стану! Я ничего не сделаю, — произносит Хуа Чэн, с трудом удерживая дрожь в голосе и в руках. После стольких месяцев, когда он беззастенчиво касался принца, всячески пятная его, он теперь снова следит за руками, для пущей убедительности отводя взгляд.       Он мог бы, как всегда, соврать самому себе, как солгал бы кому угодно. Но обещание, данное своему возлюбленному, он сдерживает — пока серебряная бабочка скользит по белоснежной коже принца, Хуа Чэн сосредоточен на исцелении ран.       Се Лянь тяжело дышит, и с каждым его вздохом князю демонов становилось все страшнее.       Насколько же глубока его ненависть?       Насколько глубже она станет, когда он зарежет самозванцев?       — Как я могу отпустить… — выдыхает Хуа Чэн срывающимся голосом. Он сдергивает со спины принца талисман, что сдерживает его, и в то же время вырывает из своей груди холст, на котором рисовал себя рядом с его Высочеством. Он больше не посмеет даже тени бросить на принца — чистого, яркого, сверкающего. Принца, на которого у него никогда не было прав.       Чудовищам и злодеям в легендах положены короткие роли — погибнуть от меча героя или, раскаявшись в содеянном, отдать за спасителя жизнь. Хуа Чэн давно мертв, и он готов умереть столько раз, сколько потребует его бог.       Умереть в сражении в любом случае проще, чем встретиться с последствиями своих вольностей. Умереть во имя его Высочества наследного принца — если Се Лянь окажется достаточно великодушен, чтобы даровать ему последнее желание… впрочем, принцу уже известно, чего на самом деле желает Хуа Чэн, и это за гранью того, о чем можно просить у божества.       Следующие минуты навсегда делят существование Хуа Чэна на «до» и «после». В этом «до» он — самое темное пятно на биографии своего принца, которого даже не имеет права звать своим. Принц небрежно, почти равнодушно задает вопросы, словно желает спрятать все, что связано с князем демонов, за ровным слоем краски где-то на заднем плане. Подобрать оттенок, закрасить и забыть — перекрыть в будущем кем-то и чем-то стоящим, достойным быть подле Се Ляня.       Хуа Чэн прикрывает глаз, ожидая, когда его сотрут, растворят, вырвут и спрячут с глаз долой. Чтобы больше никогда-никогда не запятнал светлый образ принца, чтобы…       Вокруг его торса обвиваются нежные и сильные руки с красной нитью судьбы, повязанной на средний палец, и если бы сердце князя демонов все еще билось, в это мгновение оно бы разорвалось.       За холстом, который Хуа Чэн по глупости своей порвал, все это время ждал настоящий принц — теперь ужеего.

***

      После сражения с Цзюнь У его принц оказывается покрыт слоем грязи и крови, и единственное, что успевает Хуа Чэн перед тем, как рассыпаться тысячей призрачных бабочек — пообещать, что, пусть пиршество и подходит к концу, он не покинет Се Ляня.       Не теперь, когда он знает, что может быть рядом — он не святой и не божество, он спущенный с поводка зверь, чью жажду не утолить.       Его Высочество проводит в разлуке со своим Сань Ланом год; сам Сань Лан не знает, как долго он дрейфовал между очередной смертью и жизнью. Но как только ему удается выбраться из кокона, сплетенного его бабочками, он устремляется к своему принцу.       Путь оказывается чуть сложнее, чем обычно: его резервы духовных сил пока еще пусты, и все, на что он оказывается способен — связаться с Черноводом и потребовать возврат долга.       Два дня и миллион жалоб спустя он оказывается на горе Тайцаншань с тремя тысячами фонарей в небе и наследным принцем в руках.       Принцем, который сам цепляется за него, целует с напором, от которого Хуа Чэну не хватает воздуха — воздуха, который ему и не нужен.       Се Лянь, мусорное божество, блистательный и всемогущий наследный принц, легонько толкает его на кровать и резко меняется в лице, когда Сань Лан действительно падает и даже немножко пружинит.       Сань Лан смеется, беззаботно и чуть-чуть лукаво — он рад, что его бог наконец-то вернулся к зениту своей силы, и прячет за улыбкой легкий дискомфорт. В конце концов, это для князя демонов толчок был пустяковый, а те силы, которыми Хуа Чэн располагает сейчас… не так велики.       Хуа Чэн протягивает к Се Ляню руки, и принц, уже чуть лучше контролируя свою силу, забирается к нему на колени.       — Помнится, я задолжал своему Сань Лану немало духовных сил, — произносит он чуть смущенно.       — Гэгэ ведь знает, что я это не всерьез, — произносит Хуа Чэн, касаясь губами виска принца, и добавляет с улыбкой, — но если Ваше Высочество желает…       — Желаю, — произносит он быстро, почти требовательно, и его уши очаровательно краснеют.       Хуа Чэн, как положено верному последователю, спешит исполнить желание своего бога, и берет все, что тот готов отдать. Когда-то живое воображение князя демонов нарисовало белокожего наследного принца на красных шелковых простынях.       Реальность оказывается стократ прекраснее.       Все эти годы Хуа Чэн берег для Се Ляня самые чистые краски, хотя все его нутро этому противилось. Никто не учил князя демонов рисовать, он во всем, включая теорию цвета, разбирался на практике — зачастую методом проб и ошибок.       Теория цвета такова, что чистые цвета лишены жизни и формы. Когда на молочной коже Се Ляня расцветают алые цветы любви — только тогда картина становится по-настоящему живой.