Несуществующее "без нас"

      — Тварям нет места на этой земле. Истошные, громкие крики раздавались со всех сторон. Огонь полыхал повсюду. Горели дома, деревья, церковь. Сгорали люди в бесовских криках и молили о пощаде те, кого не настигла карма.       «Пока что», — глумились семьдесят два голоса в голове мужчины, что стоял посреди площади, разглядывая проделанную работу. Он ещё не закончил. Нет, совсем не закончил. Оставил на сладкое её — тварь, возомнившую себя подругой. Паршивую овцу, которая решила почувствовать себя чем-то большим, чем обычная смертная. О. Давид покажет ей всё, что нужно. Расскажет о том, что будет, если предать её. Если трогать его Одри. Рут сидит под одним из обломков крыш, обхватив себя руками. Трясётся так, будто совсем не виновата. Глаза строит такие же, и Давид хочет вырвать их, чтобы показать, что это ей не поможет. Ей уже вообще ничего не поможет. Он ступает к ней медленно. В голове часто звучит одно и то же слово: Убей, убей, убейубейубей! И он срывается на безумный хохот, горящими красными глазами нацелившись лишь на одну фигуру.

***

Давид просыпается в поту. Проводит рукой по волосам, присаживаясь на край кровати, и долго приходит в себя. Встаёт, поправляя домашние штаны. Подходит к окну, настежь распахнув его, чтобы с жадностью глотнуть свежий воздух. Может, хотя бы это приведёт разум в норму. Одри нет в Астрее уже третий день. Ему тошно от себя, от того, что он поступил так вероломно. Ведь обещал не срываться, обещал… Но перед глазами стоит лицо ведьмочки в тот день, и Давид понимает — он сделал всё правильно. Адвокат заходится в приступе кашля, смахивая с уголков губ кровь. Криво улыбается, когда вспоминает, что это плата за совершенный грех. За отступление. Там, наверху, его уже прокляли столько раз, что никакое дело, закрытое им, не сравнится с этим осуждением. И всё же не им осуждать. Одри важна, они об этом знают. Он не позволил, чтобы эти сволочи имели права навредить ей еще раз. И пусть все новости трубят о том, что произошло в той деревне — ему не важно. Главное, чтобы она была в порядке. Пусть далеко от него. Пусть и избегая встреч с ним… Он наспех собирается — рубашка и костюм ему не нужны, хватает лишь кофты и обычных штанов, чтобы не привлекать много внимания. Мельком бросив взгляд на зеркало, ужасается: кровь в уголке губ, залегшие болезненные тени, потухший взгляд. Он чертовски болен. Ею. Ими двумя. Привязался так глупо и быстро, поплатился за это сполна и поплатится ещё. Ноги движутся быстро — он выходит из комнаты, запирая дверь, и идёт вниз. Знает, что Микаэль там. Помнит, что дежурит.       — Я иду к ней. — не останавливаясь, проговаривает серьёзно, проходя мимо начальника. Микаэль подрывается с места, идёт к нему большими шагами и встаёт около выхода.       — Нет, Давид, хватит. У тебя черти в глазах пляшут при упоминании Одри.       — О, нет, друг мой, черти у меня пляшут всегда. Аж целых семьдесят два, забыл? — злобным оскалом встречает его нахмуренный взгляд адвоката.       — Как тут забыть, — цедит начальник. — Ты из-за неё срываешься, сам не видишь.       — Я срываюсь без неё! — вгрызается словами в душу он, и, больше не слушая, отталкивает Микаэля в сторону, выходя наружу. Его не останавливают. Ни Кассиэль, стоящий около входа в сад, ни Рафаил, наблюдающий за всем из окна своей комнаты. А Микаэль лишь качает головой, прикрывая глаза — Давид потерян. Контроль его голосов утерян навсегда.

***

Адвокат добирается до дома оценщицы за долгий час, всё это время нервно постукивая по рулю. Едет на все красные, объезжает медленных водителей, срываясь на них, если те давали о себе знать. Он нуждается в Одри так сильно, как никогда до этого. Никакой физической близости — просто желание узнать, что она в порядке. Машина останавливается около соседнего дома. Он хлопает дверью и идёт к ней спешно, натягивая на голову капюшон. Прячет руки в карманы, точно зная, что выглядит как маньяк. Какой же сюр, а… Он хочет позвонить в домофон, но вовремя вспоминает, что на дворе ночь. Поджимает губы, разворачиваясь назад, и видит её… Его милая ведьмочка идёт откуда-то одна, обхватив себя за плечи. Мыслями не тут — это видно по опущенному в землю взгляду и медленным шагам. Черт возьми, как она дрожит! И почему сейчас на улице? Ведь ни погода, ни время не подходящее. Он делает шаг к ней, но понимает, что идти не может. Ноги приросли к земле, руки не слушаются. Она влияет на него всего… Оценщица поднимает свой взгляд и замирает, замечая фигуру около подъезда, которая наблюдала за ней. Напрягается, шарахается назад словно от удара, и прищуривается, стараясь разглядеть лицо незнакомца. Наспех снимая капюшон, Давид показывает свое лицо, но вместо вздоха облегчения видит, как Одри вздрагивает сильнее. Да. Очевидно. Она боится его, это точно… Он чудовище. Подонок, ублюдок, как и говорили сверху. Руки безвольно опускаются вниз. Адвокат отворачивается от неё, первый раз ломаясь на глазах девушки. Медленно втягивает воздух ртом, и, не произнося ни слова, идёт в противоположную от Одри сторону, чтобы не пугать её сильнее. Он идиот. Такой идиот… Она не останавливает. Наблюдает за его силуэтом издалека и не понимает, почему в груди так сильно болит. Он потух. Оценщице не нужно смотреть на него долго, чтобы понять, что это действительно так. Достаточно лишь взглянуть в когда-то горящие блеском глаза, ощущая всю скопившуюся боль в душе мужчины. Она сжимает руки в кулак. Смотрит за тем, как он уходит, и, закусывая губу до крови, делает шаг вперёд. Но Давид уже далеко. Уже не с ней. Ей хочется стянуть свои волосы до жёсткой боли и закричать до состояния хрипа. Какая ирония: всё, что она может — идти домой, мысленно извиняясь перед ним. Знает ведь, что бесполезно… Одри проводит, кажется, вечность под холодным душем, а потом столько же стоит на месте, и невидящим взглядом прожигает дыру в стене. Ногти впиваются в кожу на плечах, до боли сдирая её. Ей хочется избавиться от той фантомной пытки, что показывает мозг, но не получается — оценщица делает себе лишь хуже. Её глаза слипаются, но спать нельзя. Страшно вновь увидеть тот кошмар, ощутить вкус крови и услышать зловещий голос. Страшно быть одной, но ещё страшнее — со своими бесами. Она делает себе уже третью кружку кофе, сильнее запахиваясь в махровый халат. Сырые волосы не сушит, позволяя влаге пропитывать одежду. Сама, не притронувшись к последней чашке кофе, вертит в руках телефон, и, боясь передумать, отправляет ему одно-короткое: : Прости. Не замечая, начинает вслух произносить это отвратительное слово, которое ничего не поменяет. Ни её отношения, ни его ухода, ни-че-го. А когда меньше, чем через минуту приходит ответ, она и вовсе блокирует телефон, оставляя его на кухонной гарнитуре, чтобы не иметь возможности дотянуться и разбить его к чертям собачьим. : За что извиняешься, ведьмочка? Я в порядке;) Он не в порядке. Она видела, знала, чувствовала, но всё равно не поборола страха. Ему плохо. И Одри хотела помочь, поддержать, как это всегда делал он, но не могла. Он нуждается в ней. От последней мысли оценщица дёргается, прикрывает лицо рукой, и срывается с места, рывком отшвыривая кружку с кофе к стене. Та ожидаемо разбивается, а коричневое пятно разрастается, въедаясь в обои. Одри стонет от немощности и презрения к себе. Хватает телефон и падает рядом с разбитой кружкой, не глядя в экран. Колени остро врезаются в осколки, но мозг старательно игнорирует боль, прислушиваясь к звону гудков. Задумавшись над тем, когда она успела позвонить, Одри замерла, услышав на той стороне привычный лукавый голос:       — Время позднее, ведьмочка. Тебе пора спать.       — Приезжай. — вымолвила она на одном выдохе. — Пожалуйста.       — Скоро буду. Оценщица откидывает телефон в сторону, нехотя поднимаясь на ноги. За вспышкой агрессии приходит другое чувство — потерянность. Оно разъедает её изнутри даже тогда, когда девушка начинает заниматься делами. Но Одри усиленно трёт обои, стараясь замыть пятно не столько на стене, сколько в сердце. Некрасивый, вязкий развод, въевшийся куда глубже, чем планировалось. Не отмывается. Ничего не отмывается. Она агрессивно трёт свою руку до красных полос, что со временем становятся неестественно белыми, будто омертвевшие участки. Кожа горит от натирания, но оценщица давно забылась в своих мыслях, желая принести себе как можно больше вреда. Она не слышит хлопка в дверь, не видит силуэт, который спешно ищет её, и не чувствует запах. Лишь когда её хватают за плечи и поворачивают на себя, Одри выдаёт слабое:       — Я что, не закрыла дверь?..       — Не закрыла…— шепчет Давид. Её руки тянутся к его плечам. После — к затылку. Она слабо двигается, но желает обнять адвоката, чтобы понять, что осталась в этом кошмаре не одна. Давид гладит её по спине. Шепчет на ухо что-то, что должно позволить Одри взять себя в руки, но всё, что удаётся — встать к нему ближе, позволяя поднять себя на руки. Он несёт её в гостиную. Осторожно перекладывает на маленький диван и присаживается около колен, рассматривая их. Оценщице резко становится стыдно за свое поведение, за то, что она так легко поддалась эмоциям. Одри поясняет:       — Я боюсь, Давид. Мне так страшно, что я не вижу, как делаю больно ни другим, ни себе.       — Я знаю, Одри, знаю… Он называет её по имени, и девушка слабо вздрагивает, наконец замечая его лицо. Глаза широко распахивает и тянется к губам мужчины пальцами, осторожно касаясь их. Затем долго смотрит.       — Что с тобой? — в страхе шепчет она. Давид молчит долго для человека, который хочет сказать правду. Выдаёт такое же тихое, лживое:       — Приболел. Пройдёт скоро. Она качает головой: не верит ему. Пальцы ложатся на потемневшие сильнее, чем обычно, острые скулы, и мягко давят, будто желая стереть эту маску лжи. Но она плотно прилипает к лицу когда-то ставшего весёлым человека. Подушечки пальцев зарываюся в волосы на его затылке. Нагло растрепывают кудри, но Давид совсем не против: он смотрит на самое дорогое золото в его жизни и уверяет себя в том, что не даст никому позариться на неё.       — Ты сделаешь мне больно, да?.. — с рвущейся болью шепчет Одри, прикрывая глаза.       — Никогда. — уверенно заявляет адвокат, качнувшись вперёд. — Тебе — нет. Она намечает на лицо фальшивую улыбку. Скрывает за ней скопившиеся слезы, но не распахивает глаз. Думает, не заметит. Не обратит внимания на её слабость, которую Одри ненавидела. Но он замечал… Его тёплые губы нашли её щеку. Коснулись уверенно, как подобает адвокату. Но задержались с щемящей нежностью, заставляя девушку потеряться. Она замерла, всё так же не отнимая рук от его кудрей. Сипло прохрипела:       — Я открою глаза и тебя не будет?       — Я сделаю всё так, как ты скажешь, ведьмочка. — обещает он, и Одри почему-то верит. Она давит на голову, вынуждая мужчину быть ближе. Поворачивается, сталкиваясь носом с его, и тихо шепчет:       — Поцелуй меня. Шумно втянув воздух, Давид смело касается её губ своими, слушая тихий стон. Кусает, заставляя открыть рот, с большим рвением сплетая их языки вместе, и чувствует, как руки Одри спускаются вниз по его талии, приподнимая толстовку. Он удерживает её ладони, но по-хозяйски исследует рот и каждый сантиметр губ, с удовольствием отмечая, как прекрасно это чувство — настоящий поцелуй с этой по-своему чудной ведьмой. Его действия теряют инициативу, когда оценщица ловко меняет их местами, заваливая мужчину на диван. Целуя губы, с лёгкой болью тянет его за волосы и садится на бедра, специально двигая ими. Давид, кажется, рычит. Семьдесят две личности хотят попробовать всю Одри во всех местах этого дома, но одна пробивается сквозь пелену похоти и хрипло шепчет вслух, оторвавшись от девушки:       — Ведьмочка, я так хочу переступить эту черту…— он ловит её за шею и притягивает к своему лицу. — Но не хочу, чтобы ты считала себя использованной. Не хочу, чтобы завтра ты жалела, понимаешь?       — Понимаю. Я всё осознаю, Давид, — продолжает она в его губы. — Сотри эту чёртову черту и возьми меня уже, в конце-концов. Хотя бы сегодня позволь мне не думать о чём-то, кроме нас. Он игриво смеется. Под бёдрами Одри чувствуется нарастающее возбуждение, и она смело двигается вперёд и назад. Не замечает, как Давид снимает — быть может даже срывает — с неё халат и майку, выкидывая в сторону. Как любуется её телом, словно для него она была богиней. Его горячие ладони скользят по талии, находят живот и мягко давят на низ, пуская мурашки по коже оценщицы. Вторая рука двигается вверх, сжимая шею до лёгкого хрипа, и Давид восхищенно проговаривает:       — Ты — самая моя большая пытка, милая ведьма. Она улыбается ему открыто, но в улыбке скользит боль. Он чувствует и знает это, понимает, почему Одри сейчас желает быть к нему ближе, так отчаянно тянется к его телу. Он сам не выдержал бы ещё один день без неё. Это была апатия. Хуже! Смертная казнь, где он наблюдал за её гибелью и не мог помочь. Но сейчас, неспеша стягивая одежду, оба думают, что это правильно — отдать друг другу ночь, чтобы забыть кошмары. Чтобы защитить себя от того ужаса, что скрыт в этом мире. Одри оглаживает его слегка худощавое тело, восхищаясь осиной талией. Ладонью ведёт вверх, так же сжимая его шею, как и он недавно. Оба загораются, словно спичка, когда оценщица заводит вторую руку вниз, касаясь его через штаны.       — Одри… — шепчет он. Его щеки покрываются мягким румянцем, и девушка целует их по очереди, пока не находит губы. Бюстгальтер улетел в сторону, как только Давид ловко отцепил замочки друг от друга, явно делая это не первый раз. От этой мысли Одри почему-то плотно сжала челюсть и нагнулась к мужчине, позволяя ему ласкать соски языком. Громко вздыхала, втягивая воздух ртом, и шипела его имя, чувствуя, как он улыбается. Оставив лёгкий укус на коже, адвокат отстранился, крепко сжав её бедра. Наблюдал за часто вздымающейся грудью, за появившимися испаринами и до дурноты красивым телом, которым она не стеснялась, ни разу не прикрывшись. Он смотрел ей в глаза, когда расстегивал ширинку её шорт. Смотрел в глаза и тогда, когда его ладонь легла на низ живота, медленно пробираясь ниже, пока не коснулась нижнего белья девушки. Она шумно втянула воздух, впившись в его плечи ногтями. Искусно дразнив, понимала, что потерялась в ласках мужчины. В его руках, что гладили так правильно и нежно.       — Я дам тебе последний шанс на то, чтобы передумать, ведьмочка, — пальцы замерли, так и не настигнув нужной точки. — Хочу слышать, что ты уверена.       — Уверена. — и голос её подтверждал это. Он помедлил лишь на секунду, лукаво улыбнувшись. В следующую его пальцы уже медленно раздвигали складки девушки, погружась внутрь, и она до боли закусила губу, качнувшись вперёд, только чтобы почувствовать его глубже. Свободной рукой Давид, с помощью девушки, помог ей избавиться от шорт и белья. Задвигался в ней активнее, — до первых несдержанных стонов, — и упивался видом, что открывался ему. Одри сжимала его вокруг себя, всхлипывая от возбуждения. Подмахивала бёдрами навстречу, слушая, как Давид обсыпает её комплиментами. Его пальцы выполняли движение ножницами, заставив её охнуть от неожиданности. Затем вдруг согнулись в крючок, и оценщица неожиданно громко прокричала его имя. Адвокат замер, медленно вынимая пальцы. Попробовал её на вкус и хищно усмехнулся, глядя на румянец девушки. Он медленно поставил её на ноги и сполз на пол. Посмотрел на неё снизу вверх, пока она, смущаясь в первый раз от него, увела взгляд. Усмехнулся.       — Ведьмочка стесняется…       — Ничуть, — хрипло проговорила она.       — Тогда ставь коленку на диван, милая. Одри повиновалась. Вздрогнула, ощутив его крепкую хватку на бёдрах, и тут же откинула голову назад, удерживая рот от громких стонов, когда Давид настойчиво протолкнулся в неё языком, хаотично двигая им по стенкам. В его движениях не было ни намёка на неуверенность. Он знал, как доставлять удовольствие, и пользовался этим так умело, что Одри и представить себе не могла. Ему нравился её вкус, и Давид выражал это в громких мычаниях и всасываниях. Носом упирался в самую яркую точку, и снова выбивал из неё мощные стоны. Сжав в пальцах кудрявые волосы, Одри едва успевала перевести дыхание, толкаясь навстречу. Жмурила глаза лишь на секунду, чтобы после внимательно, пусть и слегка размыто, следить за его реакцией. Его пальцы оставляли румяные следы на бёдрах, а глаза неотрывно наблюдали за эмоциями оценщицы, которая сейчас выглядела такой живой, открытой, желанной. Он хотел её, как и все его семьдесят две личности. До красивых синяков по телу, до хрипов от лёгкого удушья. До звона в ушах и объятий перед сном, где он обязательно скажет ей о том, какая она прекрасная. Внизу живота девушки завязался тугой узел. Она отчётливо стала ощущать мелкую щетину мужчины своей кожей. Напряглась, плотно сжав бёдрами его голову и сжимая зубы до хруста челюсти. Когда он в последний раз уткнулся в комок её нервов, Одри взорвалась, протяжно выдыхая. Откинутая назад голова и истома, пробежавшая по всему телу, заставили её пошатнуться, однако крепкие руки не дали упасть, осторожно опуская её на свои колени. Поцелуй в губы вышел мокрым и пошлым. Он длился дольше всех, повторно выявлял вспышку похоти, и они двигались за ней, наплевав на завтрашний день. На то, как Микаэль будет отчитывать Давида за непослушание. На то, как Одри завтра вновь останется в своей квартире. На культ, на мир. Её грудь вжималась в его. Пальцы вновь в кудри — наверное, она будет обожать это дело всегда. Адвокат игриво хлопнул её по бедру. Вызвал мурашки и ухмылку. Попробовал ещё раз, не забывая с любовью оглаживать место удара. Он посмотрел ей в глаза, готовясь остановиться, но ведьмочка была настоящей коварный ведьмой — по другому её блестящие от желания глаза и закусанную губу Давид объяснить не мог.       — Ты, оказывается, тот ещё чертёнок, милая Одри.       — Интересно, почему я становлюсь такой только с тобой…— с сарказмом выдохнула она. Давид любил в ней эту игривость. Её ответ на флирт, её действия по отношению к нему. А потому, подняв её на руки, адвокат прямо произнес:       — Со мной ты можешь быть кем угодно. Я хочу тебя любую. Она рассмялась. Помогала найти комнату, не скрывая смех, пока мужчина смотрел на её лицо и улыбался сам. Да. Они нашли покой друг в друге. Сумасшедшая парочка, которая решила, что секс поможет им забыться. Только было ли дело лишь в сексе? Давид толкнул дверь, тут же захлопнув её ногой. Прошёл к кровати, не обращая внимания ни на что, кроме её глаз, которые манили к себе. И он обязательно утонет в них, это ведь было так очевидно. Кровать скрипнула под их весом. Одри ласково провела по лицу мужчины рукой, намечая улыбку.       — Ты красивый.       — Эй, ведьмочка, это я должен говорить тебе комплименты, а не наоборот. Стянув с себя оставшиеся вещи, Давид коленом раздвинул ноги девушки, попадая в кольцо её рук. Прошёлся носом по жилистой венке на её шее и поцеловал это место. Её крепкие объятья стали началом их всего. Толчок вперёд показался таким долгожданным, что оба не сдержали стона. Замерли, чувствуя, как пульсирует все внутри, и, столкнувшись лбами, глубоко вздыхали. Давид был идеальным. Одри знала это с самого начала, и сейчас, когда он полностью находился в ней, мысли подтвердились. Она закинула ноги на его талию, вздрагивая от лёгких толчков. Царапнула спину, тихо всхлипывая, и запрокинула голову назад, подставляя ему свою шею. Он толкнулся глубоко, резко, заставив её вскрикнуть. Затем вдруг поменял темп и начал входить медленнее, практически не выходя из девушки. Короткими махами погружался до конца, не давая опомниться. Встал на локти, склонившись над лицом Одри, и поцеловал её в губы, забирая очередной стон. А после разогнался, размашисто, но медленно выбивая из оценщицы всю спесь. Завтра ей будет стыдно перед соседями. Перед всеми в доме, но не сейчас, когда Давид с каждой секундой упирается в нужную точку так чётко и резко, что у неё перехватывает дыхание и темнеет в глазах. Она шепчет его имя. Подмахивает бёдрами, выгибаясь в спине, и просит быстрее. Давид слушается — поднимается, ухватываясь за её ноги, чтобы она не посмела сжимать их, и звонко, мелодично выходит до конца, наращивая темп. Одри держится за изголовье кровати, но не уводит взгляда от такого Давида — запыхавшегося, красного, с испаринами на теле, который двигается к ней сам, не позволяя ей шевелиться. Их бедра бьются друг о друга, шлепки заполняют всю комнату, а голоса сливаются воедино. Она смотрит на адвоката и видит его красные глаза. Уже знает, что это не мираж — поняла ещё тогда, когда встретила его на улице. Но почему ей больше не страшно? Почему сейчас, находясь под ним, она звонко кричит его имя и просит не останавливаться? Она не знает. Да и не нужно это сейчас. Давид переворачивает её на живот одним движением. Одри успевает усмехнуться, но тут же теряет улыбку из-за стона в подушку, когда он, приподняв ее, врезается намного глубже, обсыпая поцелуями спину. Оценщица выгибается, поворачивая голову набок, желая увидеть его. Адвокат на это качает головой в стороны и наматывает её волосы в кулак. Тянет на себя, не позволяя смотреть. Наблюдает за тем, как она касается себя, и чувствует, как помогает ему. Ноги больше не держат — Одри бы наверняка упала, если бы не рука, которая держала её поперёк живота. Ягодицы болят от ударов. Внутри до жути жарко, но ей хорошо. Она сжимает Давида вокруг себя, убирая руку от паха, и касается бедра мужчины, крепко удерживая его. Новый вскрик влечёт за собой прерывистый вздох адвоката. Он шепчет с игривостью и предыханием:       — Тише, милая ведьма. Мы же не хотим прерваться из-за соседей? Она качает головой, насколько это позволяет положение. Прогибается в спине сильнее, и Давид отпускает волосы, наклонившись к её лопаткам. Оставляет там короткие смазанные поцелуи, поглаживая талию.       — Прекрасная. Во всем. Тебе хочется подчиняться, Одри. Ей удаётся повернуть голову и поймать его губы. Последний резкий толчок пробивает оценщицу насквозь, и она, сквозь приглушенный стон, содрагается всем телом, сокращая мышцы. Взрывается в ощущениях, не замечая, как выходит Давид. Падает на подушку, изнеможденная процессом. Глубоко дышит ртом, смахивая растрепанные волосы в сторону, пока адвокат блуждает по её телу ладонью, нависая сверху. Она поворачивается на бок, заваливая его рядом с собой. Утыкается лицом в ключицу, слушая, как Давид цокает языком.       — Настоящая ведьмочка. Очаровала такого, как я. Одри усмехается про себя: очаровать дьявола оказалось не такой уж и сложной задачей. Вслух лишь ворчит:       — В следующий раз откажусь от всего прямо на середине процесса.       — Мне нравится, что ты так уверенно говоришь о следующем разе.       — Мне нравится, что ты не удивляешься этому. Она обнимает его за шею и устало вздыхает. Медленно вспоминает обо всем, что её тревожило, и жмурит глаза. Заметивший это Давид касается её лба губами и спокойно шепчет:       — Обещаю, со всем разберёмся. Больше никто не посмеет сделать тебе больно. Она смотрит ему в глаза и поджимает губы. Находит его ладонь, сжимая в своей, и, выдохнув, отвечает:       — Я знаю, кто ты. Давид замирает. Старательно пытается натянуть улыбку, но выходит неуверенное:       — Твой любимый адвокат, полагаю? Но шутка не получается. Одри жмется к нему сильнее и вздыхает прямо в обнаженную грудь. Прикрывает веки. Она слышит, как бешено бьётся сердце мужчины. Кусает щеку изнутри, стараясь скрыть панику, и, рассудив адекватно, продолжает:       — У тебя красивые красные глаза. Нравится, как они горят в темноте.       — Одри, я…       — Не сейчас. — ей страшно слышать правду, несмотря на желание всё разузнать. Вместо этого, оставив поцелуй на груди мужчины, она говорит: — Я пока не готова узнать то, что происходит.       — Ты боишься меня? — почти беззвучно шепчет адвокат, поглаживая её по голове.       — Боюсь. Но не тебя. — её пальцы слабо гладят ладонь Давида. — За всё то время, что мы знакомы, ты ни разу не навредил мне. Возможно, я слепая, и мне суждено погибнуть позже от твоих же рук, но сейчас я буду верить в лучшее. Пытаться.       — Не погибнешь. Обещаю. Одри улыбается. Чувствует касание губ к своей щеке, и медленно погружается в сон, надеясь на то, что мужчина окажется прав. Давид обнимает её, пряча в защитный кокон, и шлёт на все четыре стороны Микаэля, который говорил о том, что ему нельзя привязываться к оценщице. Он решает всё сам. Перед сном, прикрыв глаза, адвокат вдруг понимает, что ни разу не закашлялся за последние четыре часа. Он хмурится, пытаясь почувствовать хоть что-то плохое, но не получалось. Так и засыпает.

***

Солнце бьёт в глаза с самого раннего утра, и Одри недовольно щурится, переворачиваясь на бок. Низ живота предательски тянет, а ноги не хотят слушаться, и оценщица, замерев, медленно вспоминает прошлую ночь, поворачивая голову на бок. В солнечных лучах лицо Давида выглядело ангельски умиротворенным. Все морщинки на светлой коже пропали, слегка приоткрытые губы так и манили. Его кудри растрепались по лицу, создавая небрежный, но от того не менее домашний образ. Грудь спокойно вздымалась вверх и вниз, а руки, раскинутые по кровати, так и говорили о его безмятежности. Одри не заметила, как начала любоваться им. Серебряное кольцо в носу отражало луч, привлекая к себе внимание, и девушка не сдержалась, слегка прикоснувшись к нему. Она потянулась, хрустнув позвонками. Обнажённое тело обдало лёгким холодом без одеяла, и оценщица, ступив на пол босыми ногами, неспеша поднялась, все ещё слегка дрожав от тянущего ощущения в животе. Она достала новое белье, надевая на себя. Пробежалась взглядом по одежде, вытащив шорты и майку. Наскоро оделась, шёпотом проклиная Давида за его марафон, из-за которого ноги совсем не держали. Бегло осмотрев себя, направилась к выходу из спальни, но голос позади остановил ее:       — Сбегать после жаркого секса некрасиво, ведьмочка. Давид сонно протягивал слова, поднявшись с кровати. Одеяло упало вниз, и Одри тут же отвела взгляд, засматриваясь на время.       — Вообще-то, по всем законам типичных клишированных фильмов, сбегать должен парень со словами: «Прости, красотка, но больше одной ночи я ещё нигде не задерживался». — низким и слегка расстягивающим голосом проговорила она, передразнивая типичные фразы из фильмов. Звонкий смех Давида порезал комнату. Оценщица усмехнулась, отворачиваясь от мужчины, чтобы подойти к двери, но он за секунду оказался рядом, обнимая её со спины. Пальцами прошёлся по подтянутому животу, касаясь носом нежной шеи. Вдохнул запах, утыкаясь сильнее. Ощутил, как вздрогнула Одри, и не сдержал улыбки.       — И всё-таки сбегаешь.       — Это моя квартира. Отсюда убежать вряд ли получится. — с вызовом произнесла она.       — А ты сбежала бы, если бы была не тут? Замолчав, оценщица поджала губы и нахмурилась, думая, что сказать. Молчание затянулось, и Давид, тихо выдохнув, отстранился от девушки, возвращая голосу прежнюю игривость.       — Не переживай, ведьмочка. Я всё понимаю.       — Мне неловко, Давид. Это…спонтанно и непонятно. Я не успела подумать на этот счёт.       — Жалеешь? Она повернулась назад. Адвокат каким-то образом уже был в одежде и педантично заправлял постель, не глядя на неё.       — Нет, — тихо произнесла оценщица. — Я не говорила, что мне противно. Все было хорошо. Давид положил подушку на нужное место и запустил пальцы в кудри, собрав их в низкий хвост. Ему шло.       — Всегда рад помочь, ведьмочка. — в два шага оказавшись рядом, он поймал её подбородок и поднял на себя, наклонившись чуть ниже. — Только пытаться я от этого не стану меньше. Может, когда-нибудь… Одри знала, о чем он. Сама понимала, что желает того же. Но не сейчас. Не тогда, когда вокруг столько тайн, а ей не раскрыт ещё ни один секрет. Даже он был для неё одним большим секретом.       — Когда-нибудь. — повторила она, улыбнувшись. — Когда со всем разберёмся. Давид улыбнулся. Кивнул, принимая её предложение, и взял за руку, выходя на кухню, где ещё лежали осколки. Смогут ли они собрать их, чтобы построить «нас»?