Записки на салфетках

Когда Мира в очередной раз тычет пальцем в телефон, на часах начало четвертого. Сна ни в одном глазу. Там что угодно: сухая резь лопнувших капилляров, белые точки, бензиновые пятна, песок как признак надвигающегося похмелья. Ни почесать, ни ополоснуть не помогает. Мира вздыхает и переворчивается на бок. Теперь Эми утыкается носом ему грудь, маленькая и такая хрупкая, что постель почти не отражает ее вес. От нее пахнет сладкими балконом и дымным колыханием людской волны на танцполе; губы темные после вина, волосы охапкой брошены на подушку. С утра она проснется, зевнет, протрет глаза и снова будет цвести, словно ни одна проблема этого мира ее не касается, а похмелье – слово, которое она слышала в отцовских застольных анекдотах. Сам Мира с утра будет выглядеть так, будто восстал из мертвых, и пахнуть так, словно пару недель перед этим в земле пролежал. Но сейчас ему зябко и влажно, простыня липнет к спине. И сердце колотится где-то вверху, под кадыком, там, где ему быть не положено. Не спится, не отдыхается, не думается. Едва слышный шорох дождя в открытом окне, черные ветки деревьев в пятне фонарного света, колышащиеся занавески. Много, так много шорохов вокруг. Укачивает и укутывает, как шерстяная шаль, чуть колючая с непривычки. Какой же дурной город. Днем здесь как в микроволновке: пекло со всех сторон, шум и раскаленные добела камни, и мир кружится под ногами. А ночью дождь. Смыло остатки вчерашнего дня – и можно жить с чистого листа, без воспоминаний и сожалений, от прошлого совсем ничего не осталось. Это не хорошо и не плохо, это страшно. Сводит пальцы от внезапного приступа. Мира хватает телефон с тумбочки, щурясь, открывает диалог с Магой и смотрит, просто смотрит. В том месте, где Мага вчера по нему скучал, теперь один сплошной пробел. Ни слов, ни смайликов, ни голосовух, ни обгоревшего носа. Мира бесцельно проводит пальцем по экрану, пытаясь обновить диалог, но ничего не меняется. Вчерашний день закончился, и вместе с ним закончилось все, что было до него. Осторожно, стараясь не задеть Эми, Мира выползает из постели, лезет ногами в тапочки, кутается в халат – это так смешно и нелепо: у него есть халат, он уже совсем взрослый. Но в тот момент он думает совсем о другом: чтобы вытолкнуть себя подальше из комнаты, в тихое полуночное брюхо коридора, полное приглушенного оранжевого света, подальше от друзей, от знакомых, от кого угодно, разбирающего русскую речь. У Маги в профиле фотка нелепая – какое-то аниме, которое Мира не смотрел и вряд ли когда-нибудь посмотрит. А под ней – пустота. Как будто и не было ничего. Но Мира помнит, что было. Мира же помнит, как трогал, как касался, как обнимал. Как Илюха однажды прислал фотку, где они с Магой спят ложечками, и вот она, в переписке с Илюхой сохранилась, а в переписке с Магой ничего. Но Мира же… – Ты вообще видел, который час? – это не Мага, и от боли на мгновение так схватывает все тело, что Мира останавливается, забывая, куда шел. – Четвертый? – Это у вас там, у нас пятый. Какого хрена, Мирослав? Если бы только Мирослав сам знал, какого хрена. Он замирает на крыльце отеля – швейцар смотрит на него без доли удивления, ему наверняка не впервой видеть постояльцев в костюме городских сумасшедших, которые куда-то намыливаются посреди ночи. Когда он клаяется, даже тени не движутся на его лице. – Какого хрена что? – Мира сует сигарету между губ, удивляется, откуда она взялась, и тут же отпускает эту мысль. – Неважно. Насиб, ты можешь позвать Магу? – Нет. – Что? – Не могу. – Почему? – Потому что не хочу. Устроит тебя такой ответ? – Нет. То есть… Мира упускает момент, когда спускается с крыльца под открытое небо, под этот призрак дождя, который тает, едва долетая до земли. Его прикосновения к коже неощутимы, только над верхней губой со временем собирается мокрое. Мира собирает влагу языком, и она отдает солью. – С Магой что-то случилось? Сердце колотится громче шагов. Встречные фонари пушистые от измороси. – Нет. – Он спит? – Вроде, нет. Они с Расулом ушли на кухню за углями. – Почему ты отвечаешь на его телефон? – А почему ты звонишь на его телефон в… как ты там сказал? – четвертом часу ночи? – Мага, кажется, – глоток воздуха похож на сорванное рыдание, Мира утирает верхнюю губу рукавом, – удалил нашу переписку. – Так вы же расстались. – Это он тебе сказал? – Не. Но не то чтобы я знаю дохрена поводов, чтобы Мага ревел. – Блядь. Мира останавливается и вскидывает лицо кверху. Мелкое крошево облаков стекает на лоб, губы мерзнут, мокнет шея. Если неудачно вдохнуть, можно подавиться небом, вот смеху-то будет. Мира обдумывает эту мысль так, словно она совершенно его не касается. Если он скажет, что ему жаль, это будет настоящая правда, но никак ему не поможет. Потому что он уже столько раз говорил что ему жаль. И так много раз перед этим Мага плакал – кому как не Насибу об этом знать. – Что мне делать? – спрашивает Мира, кажется, вслух. – Честно? – Да. Помоги мне. – Оставь его в покое. – Если бы я только мог. – Ты мне правда нравишься, Мирослав, – где-то в глубинах телефонной сети щелкает зажигалка, хлопает дверь. Насиб тоже уходит туда, где некому будет услышать его признания. А еще он не курит сигареты – Мага рассказывал, что он не курит сигареты, – а значит, не только у Миры эта ночь не задалась. – Правда нравишься, иначе я бы тебя прикончил еще тогда, когда вы с Магой в кальянке… Ну, ты помнишь. – Я помню, да. – И мне бы ничего за это не было, потому что с твоей стороны было пиздецки самоуверенно приезжать в Махачкалу тем летом. Тебя могли просто никогда не найти. Но ты все еще жив, здоров, ездишь, вон, деньги тратишь. Но то, как ты поступаешь с Магой… Сказать все, что я думаю? – Можешь сказать. Но я не думаю, что услышу что-то новое. – Этот придурок тебя зачем-то любит, хотя ты трусливый мудак. А все, что я могу сделать, это не давать тебе с ним говорить. – Это ты удалил нашу переписку? – Не, он сам. Кажется, его наконец-то это заебало. Знаешь, это очень сильно бесит: когда тебя двадцать раз за вечер спрашивают, когда ты женишься, а тебе ответить нечего. И ведь этот еблан тебя даже не стесняется. Он реально не понимает, есть ли ты у него вообще. Уже два года не понимает, представь. Мира прикрывает глаза, и в мире разом не остается ничего. Только дыхание, которое вдруг становится ему велико: он дышит взахлеб, и ему кажется, что Насиб слышит, как у него колотится сердце, там, далеко-далеко, в этом своем городе-на-час-вперед. Из хороших новостей: в будущем, которое случится через час, у Миры сердце все еще бьется. – Насиб, дай мне с ним поговорить. – А девчонка твоя где? – Эми? Причем тут Эми? – Нет, ты мне ответь. – Она спит. В номере. – В твоем? – Да. – И у тебя одноместный? – Вроде… – небо все-таки попадает в носоглотку, першит на языке, – как. – Спокойной ночи, Мирослав. – Нет, стой! – Не советую тебе больше звонить. – Погоди, я понял, погоди. Передай ему хотя бы, что я звонил. – Не обещаю. “Не обещаю” все еще лучше, чем “не передам”, но больше Мире нечем себя порадовать. Сигарета выпадает из его рта, бесполезная, пережеванная до смерти. Падает в лужу, которая успела собраться под этим призрачным дождем. И пропадает в ней.