Записки на салфетках

Закрывая за собой дверь в ванную комнату, Мира просил об одном: Мага, ну ты хоть полотенце к моему возвращению повесь, не лежи так, опять вся простыня будет мокрая. Прикольно, ответил Мага, будем трахаться на гидроматрасе. Еще он улыбнулся по самые десны. И ничего, конечно, не убрал. Когда Мира возвращается в подвижный, выстуженный до хруста воздух спальни, Мага все еще валяется на кровати, оперевшись спиной на груду подушек, и зависает в тиктоке. С экрана слышится странное пластилиново-надрывное хрипение, но Мира даже не берется угадывать, на какой ступени деградации Мага затормозил в этот раз. Вместо этого он откладывает собственное полотенце в сторону и устраивается в изножье. – Мага, – зовет еле слышно. Мага дергает углом брови, слабо и непроизвольно, как дергает ухом избалованная хозяевами кошка. Дергает, но не идет на звук. Мира кладет ладонь чуть ниже того места, где заканчивается полотенце, на округлую белую коленку, полную шершавых волос. Ведет ладонью выше, медленно, осторожно, словно читает по чужой коже пальцами. Много-много слов, которые никогда не были произнесены вслух до сегодняшнего дня – теперь-то чего бояться. – Я тебя люблю, – повторяется Мира, и это выходит естественней, чем вдох. У Маги в телефоне война звука с цветомузыкой, что-то взрывается, кричит, падает, присыпанное сверху надрывными комментариями на каком-то южном наречии. Непролазная стена, полная шумоизоляция шумом. Но он все равно как-то слышит, может, угадывает или чувствует, может, читает по губам, хотя Мире кажется, что глаза Маги намертво примерзли к экрану. Но вот Мира заканчивает свою заколдованную фразу, и Мага улыбается. Мягко, изнеженно, очарованно. Сердце пропускает удар и рассыпается между ребрами сахарным крошевом. Это не хорошо и не плохо, это больно, и страшно, и так сладко и полноценно, что невозможно обернуть эти эмоции в слова. Поэтому Мира вздрагивает пальцами на чужом бедре и продолжает молча, затаенно. Кожа под рукой светлая, не тронутая солнцем – да и вообще никем и никогда в этих местах не тронутая. Только Мире можно вот так: пустить ладони под полотенце, обернутое вокруг бедер, раскидать в стороны влажные края и открыть для себя еще больше кожи, прохладной и пупырчатой от мурашек. Недоступной даже чужому взгляду, а Мире – трогай, бери. От этих мыслей голова легкая, и что-то давит и тянет в груди, ноет горячо, до болезненности. Мира касается растянутыми в неконтролируемой улыбке губами нежной складки в паху, и чужой член вздрагивает возле щеки, и запах, тяжелый, мускусный, становится ярче. Мага прекращает делать вид, что увлечен интеллектуальным разложением, и со вздохом откладывает телефон. – Что у тебя такое страшное там играло? – Ничего интересного. Продолжай. Его ладонь покровительственно ложится на затылок, пятки упираются в матрас. Вскинутый от удовольствия подбородок, поджавшиеся пальцы на ногах, колени нараспашку. Мира дергает кадыком, и ему кажется, будто глотает он чистый огонь, еще немного – и понаставит ожогов на белой коже. Дай ему волю – он бы Магу расписал всего, пометил, присвоил, утащил в нору поглубже. Чтобы ни одна одинокая дагестанская блядина не смела даже засматриваться на него. Да Мага не дастся: горячий, гибкий, нежный, как сама суть, и такой же непослушный – куда ему принадлежать кому-то кроме солнца. Да и тому – по пупок, а дальше не трогай, не смотри. Мира ведь пробовал бороться с хроническим течением этой дури в своей жизни. Злился, ругался, обижал и обижался, был мразью, уродом, конченным мудаком, пытался влюбляться в кого-нибудь, кто не Мага и не похож на него, или хотя бы похож, но не слишком сильно, не как ближайший родственник, если отойти на три шага, да господи, в кого угодно вообще, просто в кого угодно. Он ведь пробовал, правда пробовал, никто не может упрекнуть его, что он не старался с этого слезть. Но обязательно что-то случалось. Слезы, крики, Денис Сигитов. Переписка, пропавшая из телефона. Что-то, вынуждающее возвращаться в эту комнату, к этому изножью, к этим белым бедрам и поджатому животу с темной полоской волос. Тереться носом о паховую впадинку и признавать очевидное: – Пиздец я тебя люблю, Мага, – и накрывать губами мелкие складки входа. Мага вздыхает растревоженно, слабо сучит пятками по простыне, ухватывается за затылок Миры покрепче и притискивает к себе, в себя. Он ласковый и нежный, не способный вытерпеть ни боль, ни удовольствие. Он громко мычит в сжатые губы, выдыхает всхлипом, легко дается на пальцы, весь шелковый изнутри. Мира толкает язык вместе с указательным, совсем чуть-чуть вглубь, туда, где все поджимается и пульсирует от каждого движения. – Еще, – требует Мага капризно и подбрасывает бедра навстречу, тянется к Мире и тянет самого Миру на себя, как будто хочет его всего окружить собой. А Мира – уже, ему ни входа, ни выхода. Ему только растягивать упругие мышцы пальцами, дышать горячими вздохами, полниться этим солнцем. Когда пальцев внутри становится три, вместе с языком, Мага вскрикивает гортанно. Илья опять будет ворчать, что они шумят по ночам. Что ж, Илья всегда ворчит, в этот раз хотя бы повод ничего себе такой, боже, какая чушь лезет в голову…  Мира жмурится и несколько раз торопливо проводит кулаком по собственному члену, уже твердому и мокрому, уже совсем готовому для Маги. Живот стягивает узлом, но пока еще терпимо, все еще терпимо, терпимо до того момента, когда Мага не будет разнежен окончательно. Пока его голос не станет совершенно мокрым, не задрожат ноги, ослабевшие настолько, что можно только лежать и позволять себя любить. Нависнуть сверху, толкнуться жадно, до стона, до хрипа, до слабой хватки на плечах – ничего не стоит ее сбросить, если пожелать. Абсолютное обладание. Единственный доступный Маге способ передать себя в чьи-то владения. Сложный, выстраданный. Мага не понимал зачем, а Мира не понимал, как так нет и сколько еще ждать. Время тянулось. Потом замирало. Мага впервые упал, не подмяв Миру под себя. Тогда – на колени и локти, сжатый, испуганный, ощетинился лопатками. Прошло около четверти часа, прежде чем у него сбилось дыхание по-настоящему – у Миры к тому моменту уже отваливалась поясница и отказывал язык. Сейчас Мага не боится, не стесняется ничего. Стонет в голос, дышит в грудь, требует, зовет, просит. Втирает Миру в себя нетерпеливо и жадно, подается бедрами навстречу. Но в момент, когда Мира уже готов услышать тот самый, оборванный всхлипом крик, внезапно спрашивает: – Ты с ней спал? – Что? – как удар раскрытой ладонью по затылку. – Ты с ней спал? – С кем? С-с-с Эми? Какой интересный вопрос, а с кем ты спал? Хорошо, что у Маги сегодня нет настроения для экзекуций. – Да. С Эми. – Ты решил, ч-что, типа, сейчас самый подходящий м-момент, чтобы об этом спросить? – Я решил, что ты не будешь мне пиздеть, пока вылизываешь меня, чтобы трахнуть. По крайней мере, я на это надеюсь. Руки гудят забитыми мышцами, когда Мира со вздохом отстраняется, упирается в матрас и подтягивает себя вверх по кровати. Колени после таких посиделок напишут по собственному в связи с невыносимыми условиями труда. Но решив все кадровые вопросы, Мира все же заползает на постель целиком и нависает над Магой, доверчивым и совершенно расслабленным. Съехавшие к переносице зрачки, искусанные губы, обгоревший нос – господи, как я мог тебя потерять? – Я не буду тебе, т-типа, пиздеть и так, – сообщает Мира этому носу, прямо в облупившуюся краску. – И нет, я с ней не спал. – Почему? – только и спрашивает Мага. Наверное, это совершенно не те разговоры, которые хочется вести, когда лежишь голый и растянутый под возбужденным мужчиной, но кто Мира такой, чтобы его осуждать. – Только не говори, что не хотел. Или не смог. – Хотел. И смог бы, если бы п-попробовал. Но… – Что? – Скажи честно, ты искал повод, чтобы бросить меня? – Почему искал? До сих пор ищу. А тут, вроде как, это ты так решил. – А что самому меня бросить? – А самому тебя бросить у меня не получается. Совсем. Тупо без шансов, я пытался и я заебал сам себя. А теперь ты: почему ты не трахнул и ее тоже? – Потому что она стала бы последней. Он откуда-то точно это знал.  Мага прощал ему многих девушек – до, после, во время себя. В пьяном сотрясании туалета на афтепати или в приступе ярости, когда от безысходности хотелось сдохнуть. Мира смотрел, как Мага выгибается на танцполе, и думал: пиздец. Держите, нахуй, от него подальше свои руки, вы поняли? Эй, вы, все! А потом осознавал мысль и бесился: пиздец, пиздец, пиздец. Запивал её залпом, не чувствуя вкуса, потом блевал в туалете розовой рвотой, и с каждым новым спазмом из него выходили воспоминания о девушке, которая только что стонала под ним. Потом наступало утро. Горькое лекарство и холодный компресс. Мага сидел на краю кровати, держал его за руку. Спрашивал: – Давай расстанемся тогда, что ли? – Но прощал его каждый раз, потому что не хотел добивать. Эми стала бы последней – Мира понимал это по тому, как Мага на нее реагировал. Он смотрел на нее, он видел ее, он разглядывал ее, он подписался на ее инстаграм со смурфа. И Мира думал тоже: может и правда пора. К ней, туда, на яхты, на крыши, в ветра и паруса? Но один пропавший обгоревший нос расставил все по своим местам. Объяснил расстановку сил. Заставил бежать. И глядя на Магу, запыхавшегося, под собой, Мира думает, что в этот раз наконец все делает как надо. Прихватывает губами верхнюю губу Маги, прижимается к носу носом, глядит в косые глаза. – Я как-то оч-чень резко все понял. Типа, смотрел, как она спит, пьяненькая, у меня под боком, и думал, что тебя люблю. Оказывается. Мага улыбается, широко, солнечно, так, что дыхание перестает помещаться в груди; скрещивает пятки у Миры на пояснице и опрокидывает его в себя.  Жар и соль. Стоны, бьющиеся в губы. Мира расставляет локти по обе стороны от его головы, наваливается сверху, давит, запирается, закапывает его под собой. Толкается быстро и сбивчиво, так, что Мага даже стонать не успевает, только дышит и жмется ближе доверчиво, раскрытыми ладонями обнимает спину, как будто пытается от чего-то укрыть. Щурится от пота и челки, лезущей в глаза – отстричь бы ее, но Мира не попросит, потому что обожает лезть в нее пальцами и толкать, на себя или в себя, а по утрам разбирать пальцами слипшиеся  пряди, открывая лоб, и целовать в мягкую складку между бровей. Прямо как сейчас – упасть и не подняться, прибиться, влипнуть так, что ни мгновения между ними не осталось. Мага вскидывается, стонет, раскидывает челку в стороны, как воду. Черный, и белый, и рыжий от лампы, и еще немножко – от закатного солнца, розового с краю. Раскрывает губы, и Мира роняет между них свой выдох, горячий, как кипяток. Чайная ложка солнца, раскаленное марево в животе. Стискивает поясницу, потом Мага прижимает к себе и что-то шепчет, шепчет на ухо заполошное и многословное, но Мира совсем ничего не разбирает, только чувствует, как живот оплескивает теплом, изнутри и снаружи, и падает, совершенно измотанный, на Магу. Измотанный, но не разочарованный. В конце концов, что бы это ни были за слова, вряд ли их можно произносить только раз в жизни, это же не “ты, кажется, поправилась”, сказанное Маше в лицо. Мира переспросит потом. Мира переспросит через два месяца, посреди Валлахии, ни с чего. Просто проснется утром и решит уточнить. Мага будет отбиваться, махать руками, кривиться: – Конечно, нет, это только тебе нравятся всякие сопливые признания. Солнце будет стоять над ними, белое и беспечное, как парус. И кофе на завтрак будет вкусный до безобразия. И Мага будет врать. И Мира, конечно, об этом догадается.