Сëко нравится думать так

Сëко, бессменная свидетельница всех провалов и побед сильнейших из ныне живущих, курит столько, сколько табачного дыма могут вместить еë лëгкие, и бестактный Сатору, не имущий уважения к трупам, шутит, что у мертвецов от пассивного курения будет рак лëгких. — Можем превратить морг в кальянную, — паясничает он. Нанами бьëт его газетой. Сëко не возражает против едких саркастичных перепалок на еë территории, и соседствующее с трупным холодом мальчишество не вызывает в ней диссонанса. Наверное, потому что вся их жизнь прошла именно так — на тонкой грани между злой шуткой и другой злой шуткой. Иногда она задаëтся вопросом, как ещë не сошла с ума, но пока Нанами, так и оставшийся в глазах Сëко сломанным первокурсником с нелепой чëлкой, приносит ей обеды в офисном ланчбоксе, который вездесущий Сатору обклеил стикерами «No smoking», всë как будто в порядке. Жизнь продолжается, ковыляет дальше, спотыкаясь о трупы некогда близких. Само собой разумеется, Сëко умрëт последней. Может, это потому что она видит смерть так часто, словно прикормила пугливую бродячую кошку и теперь может смотреть на неё из-за угла и изредка гладить свалявшуюся грязную шерсть. Сёко нравится думать так. Смерть знает её в лицо и теперь вечно ходит где-то рядом, но старается не попадаться на глаза и не кусает её руки. — Тебя не беспокоит, что в еду может попасть трупный яд? — Нанами качается на стуле, как нервный школьник или офисный работник, ждущий перерыва — в сущности, что-то среднее между двумя этими образами он собой и представляет. К двадцати шести даже в его светлых волосах становится заметна седина. Из них троих Сёко повезло с этим меньше всего — в тёмных волосах белые нити почти светятся. Сёко курит и тянет горький кофе без молока и без сахара (кофе в нём, скорее всего, тоже нет), сидя прямо на полу — потому что Нанами смущает, когда она обедает за тем же столом, где час назад кого-то освежевала. (— «Освежевала» — это очень грубое упрощение того, что я сделала, — поправляет Сёко. Нанами не отвечает, но по его лицу идут такие же пятна, как на галстуке.) Так что из-за чужих слабых нервов она подметает полами халата холодный кафель. Настроения нет даже на то, чтобы поддеть Нанами, хотя это почти что их национальный вид спорта. — Я знаю, как обрабатывать инструменты и помещение, — сигарета нечаянно выскальзывает из её губ, падая точно в стаканчик недопитого кофе. Недолго шипит. Сёко лениво болтает коричневую жижу с пеплом на поверхности и раздумывает, выпить это или всё же вылить, чтобы не травмировать нежную психику Нанами. Её убитые вкусовые рецепторы точно пострадают меньше. Нанами смотрит на неё сложно, нечитаемо. Она ненавидит его очки, делающие его старше на несколько лет или на пару десятилетий — в зависимости от освещения и от того, сколько Нанами спал за последние трое суток. И его официальный костюм тоже ненавидит — потому что Нанами выглядит в нём отвратительно взрослым. Сёко категорически не может смириться с тем, что Нанами вырос. Её не волнует, что они почти сверстники. — Сёко? — М? — лениво откликается она, поднимая глаза на Нанами. Каждый раз, когда они пересекаются взглядами, это соревнование — у кого синяки под глазами больше. Сверхурочные — зло. — Выпиши мне рецепт на снотворное. Пожалуйста. Сёко вздыхает. В нагрудном кармашке халата находится ручка, а бумажки для рецептов Нанами покупает сам. Бумага мягкая и на коленке писать неудобно, а за печатью приходится тянуться к верхнему ящику стола. Она как будто потакает капризам Нанами, чтобы в его жизни было хоть что-то лёгкое, даже если это полулегальная добыча седативных. Сëко нравится думать так. Нанами так редко просит еë о чëм-то, что она поможет ему покончить с собой, если он скажет волшебное слово. Нанами снимает очки и запрокидывает голову, прикрывая глаза, и Сëко невольно вспоминает день смерти Хайбары, так и не успевшего стать для неë кем-то незаменимым. Она тогда твëрдо решила, что уж Нанами точно успеет, а он взял — и ушëл. И Сугуру ушëл. И Сатору стал бесконечно далеко. А Сëко, которую они носили на руках и укрывали своими пиджаками, спряталась в морге от одиночества, в котором никто не был виноват. Так их последний шанс побыть счастливыми вылетел в трубу. Зато у Нанами с Сатору теперь есть хоть что-то общее: вымученная, сакральная идея о святости юности, и они смотрят друг на друга так, словно за спиной Сёко сговорились умереть ради этой несомненно высокой и благородной цели. Сëко ненавидит возвышенные идеи. Когда уходя с работы иногда порываешься сказать трупам: «До завтра, мальчики», опасно заводить идеалы — это может свести с ума. У Сёко был один такой друг. Он тоже любил курить. То, что сигареты теперь навсегда связаны для неë с Сугуру, почти злит. Способ совместного времяпрепровождения, во время которого можно просто молчать, был их фишкой, и Сëко каждый раз чувствовала самодовольство, словно крала кусочек Сугуру у Сатору. Обычно она старалась не лезть в то непостижимое, что они делили на двоих, но ритуальное молчание и тонкие струйки дыма (они достигли искусства в том, чтобы оставаться незамеченными Ягой) было тем, на что не посягал даже Сатору. Что-то похожее, но по отношению к Сатору Сёко испытывала, когда он рыдал до хрипоты над над изувеченным телом Гето, цепляясь дрожащими пальцами за её белый халат. В такие моменты Сёко была незаменимой. Они курили вместе в последний раз в тот день, когда Гето Сугуру смог остановить Годжо Сатору, но Годжо Сатору не смог остановить Гето Сугуру, и Сëко положила голову ему на плечо, то ли напоминая, то ли вспоминая о чëм-то. Подбирать слова не было сил, и было бы легче, если сидящий рядом и блаженно щурящийся Сугуру перед уходом размозжил череп Сёко о кафель морга. Когда Сугуру умер — и хуже того, это слово впервые прозвучало вслух — Сëко поняла, насколько ничтожна еë собственная трагедия. Как можно было плакать рядом с Сатору, который лишился половины души? Сëко свою долю отскорбела. Сëко нравится думать так. Когда водишься с сильнейшими, трудно не заразиться манией величия. И все долгие, долгие годы она дует на ранки и терпеливо лечит их переломанные кости и эго именно поэтому. Сатору любит говорить, что все шаманы повёрнуты на своей власти. Сёко точно знает, что он имеет в виду: она бесчисленное количество раз могла убить их всех, даже не прикладывая усилий, и это безумное осознание помогает ей раз за разом их спасать. В ней есть эта толика эгоцентричного сумасшествия, и порой на её снисходительности держится безопасность всего человечества. Иногда Сёко задумывается о том, что могла бы сказать несколько нужных слов и смотреть, как горит Токио, и останавливает её лишь то, что она не хочет подпитывать нездоровое восприятие Сатору себя как оружия. И именно поэтому Сатору привязан к ней — потому что она жалеет его, но не скажет об этом, когда он снова придёт в морг зализывать раны. Находить утешение среди трупов звучит достаточно безумно для сильнейшего. Сёко давно потеряла края его раны из виду, и теперь каждый разговор по душам ощущается как игра в сапёра — не потому что она его боится, а потому что никогда не может угадать последствия. — Ну выкладывай давай, — бросает Сëко через плечо. — Иногда я думаю, что Сугуру был прав, — словно величайшее откровение задумчиво произносит наконец Сатору, сидящий в морге с выражением потерянности на лице, и никто понятия не имеет, наигранное оно или нет. Сëко спотыкается об его раскиданные в разные стороны длинные ноги и по-детски пинает его в голень — не потому что он говорит глупости, а потому что мешается. Доверительное отсутствие бесконечности, как всегда, оборачивается для Сатору синяками. — Можем продолжить его дело, — саркастично предлагает Сëко. — Тебе ведь даже не придётся сильно напрягаться, чтобы это сделать? Успеем к ужину, а? — Твоё чувство юмора как всегда безупречно, — беззлобно огрызается Сатору, но лицо у него как раскрытая книга даже под повязкой. От Сëко не спрячешься полоской ткани. Сугуру был единственным, у кого получалось. Единственным, кто, как и Сёко, предпочитал наблюдать. — Как и последовательность твоего мышления, — автоматически откликается она, выкладывая на поднос стерильные инструменты. Сатору предусмотрительно убирает ноги в сторону, когда она несëт поднос к столу. — С чего ты вообще об этом задумался? Сëко спиной чувствует его взгляд — всех шести глаз. Она отчего-то знает, что из четырëх из них всегда текут слëзы. — Он всегда знал, как лучше. Он говорил, когда убивать нельзя, и я его слушал. — Но последние десять лет ты же как-то справлялся с тем, чтобы не устроить геноцид, верно? — А может, стоило устроить? Сëко мстительно наступает каблуком Сатору на пальцы — на этот раз за то, что тот говорит глупости — и слушает жалобный скулëж. — Твой моральный компас явно барахлит. — Мой моральный компас основал свою секту, называл людей обезьянами и хотел вырезать в кровавой бане семь миллиардов человек, — оправдывается Сатору, пытаясь выдернуть ступню из-под острой шпильки. — И тебя во всëм этом беспокоит только то, что он тебя предал, — припечатывает Сëко, разворачиваясь на каблуке. Сатору задушено крякает, подтягивая пострадавшую ногу к себе и забирается на стул целиком — обиженный ребëнок, у которого отняли игрушку. — Меня не устраивает и факт того, что он умер. Повисает молчание. Сëко сосредоточено пытается вникнуть в отчëт: проклятие, третий уровень, возможно, было человеком, изгнано бла-бла-бла кем-то из первокурсников — новых любимчиков Сатору, которых тот таскает с собой повсюду, как котят, и которые воскресают порой в её морге. Будь они на месте Сёко, бросились бы искать аргументы, чтобы переубедить своего захандрившего семпая, хотя здесь дело не в стройности суждений и умении подменять понятия (мастером чего был Сугуру). За этой гранью силы нет моральных принципов, только болезненные привязанности к идеям и к трупам. — Тогда стоило решаться на геноцид раньше, нытик, — хмыкает наконец Сëко, идя ва-банк и запирая внутри что-то умирающее. Сатору за спиной смеëтся почти с облегчением, и айсберг с плеч Сëко рушится на пол, разлетаясь холодными осколками по полу морга. В этот раз — угадала. — Спасибо, что остаëшься прежней, — Сатору сгребает еë в объятия, клюëт губами в макушку, и руки у него такие же худые и тонкие, как десять лет назад. Сатору весь как соломинка — надави и переломится. — Обожаю тебя. — Свали, — требует она, скрещивая руки на груди, и он снова смеëтся. — Я куплю тебе блок самых пафосных сигарет, если ты меня обнимешь, — обещает Сатору. Сëко отлично знает, что забудет и не купит, но всë равно разворачивается и механически обхватывает его за шею, заставляя согнуться в три погибели. Он уходит, что-то насвистывая под нос, и Сëко возвращается к лежащему на столе человеку, превращëнному в проклятие. Его грудная клетка деформирована до уродства, и Сëко долго примеривается скальпелем, пытаясь найти оптимальную линию разреза.

***

Нанами утекает из её рук кровавыми ошмётками.

***

Пушистые белоснежные ресницы испачканы кровью и похожи на буроватых гусениц, устроившихся у Сатору на прикрытых веках. Он мёртв, и ему плевать, что будет с его силой. И с его телом. Из Сёко получился бы отличный таксидермист. Интересно, кто будет вскрывать её? (Никто, потому что тела не останется. Сёко нравится думать так)