Рассказ про беса

      Пришёл как-то бес к старому другу — настолько старому, что пожелтевшие его зубы давно сломались и выпали, щёки повисли до грудей, а глаза отупели до такой степени, что в них теперь можно было побриться. Пришёл как бы невзначай, как приходят очень старые друзья брать в долг или забирать долг — пятьдесят лет не было о нём ничего слышно, да и слышать особо не хотелось. А ради чего? Вспоминать старые обиды и вновь копошиться в прошлом? А кто в юности не совершал ошибок?       Поверьте, многие, но не все совершали настолько губительные ошибки, что к ним привлекались бесы. А повелители теней не на всякую дрянь нос поворачивают. Сейчас объясню: видите ли, бесы чем-то схожи с мухами по своей природе — тоже «летят» на зловонный запах и подпитываются им многократно, пока не отупеют и не полетят к другому.       Однако сегодня бес рассчитывал не насладиться зловонием, а посмотреть на то, что же от него осталось. Это как смотреть на бывшую супругу, вышедшую замуж за другого мужчину — тоже в одно время смотришь и убеждаешься в своей возвышенности и уникальности, абсолютной любовности, нет никого лучше тебя и быть не может. Это как смотреть на своё старое увлечение и на новое, причитая о том, каких великих успехов ты добился за столь короткий срок — и всё-таки ты неотразим, похвали себя, ты самоутверждаешься за счёт чего-то более старого, что, очевидно, поплоше нового. Превосходно! Какая низость! То есть цели бесовские были более сознательными, чем звериными.       Бес прошёлся по комнате — взад да вперёд. На его лице решительность и одновременно запутанность. Он стоит в гражданской одежде — голубой строгий костюм, белая рубашка и галстук, на голове модная шляпка; в его продолговатом загорелом лице выделяется разве что нос с горбинкой.       Бес сел на диван напротив старого друга, перекинув ногу на ногу.       — Ну, что, дружок, как поживает твоя счастливая старость? — Обождал. — Как в этих тёплых обоях, жарких ваннах, как на Юге?       — Сегодня мне минуло семьдесят лет, — его старческий лепет был едва различим из-за поросших женских усиков над его верхней губищей, мешавших ему время от времени выговаривать звуки — жёсткие волоски застревали между губами и мешали, мешали.       — Да ты что! — Снова обождал. — Я бы дал максимум тридцать!       — У меня нет сил выслушивать твои шутки.       — А о каких шутках речь? Дружочек, мой разваливающийся ангел смерти, ты хоть раз задумывался над тем, какие адские муки должен пройти после совершённых тобою злодейств? — Бес буднично смахнул со своего костюма катышки и снова возвратился к беседе.       — И ты заберёшь меня в Ад?       — Я? Почему я? Разве моя это морока — быть на привязи больного? Нет, этот вопрос не под моей юрисдикцией, напротив, даже напротив, я совершенно не отношусь к твоему делу. Единственное, ради чего я здесь сижу — посмотреть на плоды моего присутствия лет пятьдесят-шестьдесят тому назад. Гни при мне спокойно, я за этим сюда и пришёл, дядя. — Бес оглядел просторную комнату, заметив, что свет сюда проникал только из приоткрытой двери, ведущей на летнюю веранду. — Ты родных заставил уважать себя, приехать сюда, ухаживать за увядающей плотью. Но, боже мой, какая скука с больным сидеть и день и ночь, не отходя ни шагу прочь! Какое низкое коварство полуживого забавлять, ему подушки поправлять, печально подносить лекарство, вздыхать и думать про себя: «Когда же чёрт возьмёт тебя!» А правда! О гений Пушкин, всегда любил его больше отпрысков двадцатого века. Знаешь, я считаю, после Пушкина уже всё не то пошло. Вот он был гений, а сейчас… Так вот, мы ушли от темы. Родной мой, когда будешь умирать, знай, что твои грехи — не моя заслуга.       Старик не подал вида и остался сидеть недвижимо своими массами, но громадная седая бровь его дёрнулась как бы от внезапного удивления и одновременно ужаса.       — Ни разу за всё наше с тобой знакомство я не произнёс ни слова в твоё левое ухо, все решения ты принимал сам, размышляя, будто бы любое твоё действие сопутствует моему пагубному влиянию. Ты чувствовал из-за этого вопиющую безнаказанность. И теперь тебе предстоит пройти те же муки, что и всем тем жертвам, которых ты обрёк на гибель. Тысячи лет одиночества и угнетения, сшивания, расчленения, охлаждения и сжигания, мора и голода.       Просидели двое в тишине несколько минут. Бес с любопытством сверлил старого друга взглядом, а тот, в свою очередь, упрямо глядел в пол.       — Что ж, мне пора! Мой путь в этот раз лежит через Аф*******н. Желаю вам скорейшего возвращения на мою Родину, товарищ Мен***е.       Бес отдал честь, подпрыгнул с кресла, застегнул пуговицы на пиджаке, оправил модную шляпку и прямой походкой вышел из дома через беседку, минув в прыжке порог, отделявший дом и беседку.       Старик долго смотрел уходящему бесу вслед, громко хрустя костяшками. С его многолетнего лба лился пот, стекая ручьями по бровям, ресницам, а под конец — застревал и оседал на усиках. Глазки старика бегали по дому, но тело его оставалось недвижимым.       Старик боялся смерти и боялся, что она наступит прямо сейчас. Непременно сейчас. «Марта! Марта!» — позвал он тогда в глубины дома, но никто ему не ответил. Тишина. Сквозняк бьёт из дверей, ведущих в беседку. Наступающий мрак за окном, закат — возбуждали больное воображение старика.       И тогда он вскочил с кресла, лихорадочным взглядом осмотрел комнату, с полоумным младенческим визгом решился выбежать на веранду, но споткнулся о порог, упал и… умер.