Самый яркий свет - ночь

Он озяб, его гонит луна, Он во власти неведомых сил, И теперь всего будет сполна, Будь что будет, спаси - пронеси. Ты не знаешь, как сходят с ума, Как вода разольется точь-в-точь, Самый звонкий крик - тишина, Самый яркий свет - ночь Тощий и бледный санитар затягивается глубоко сигаретой, опперевшись на стену здания морга. Дрожащие по жизни пальцы медленно отстукивают по сенсорным клавишам номер телефона. Он очень устал за сегодня. Четыре мертвых тела, которые нужно обработать и привести в порядок. Обычное дело, но не когда их привозят в один момент, да ещё и когда он дежурит один. Если честно, безумно хочется выпить чего-нибудь крепкого и желательно побольше, хотя он обычно не пьет из-за проблем с печенью. Номер наконец оказывается набран, в трубке звучат долгие гудки, пока наконец жена не берет трубку. Они перебрасываются ничего не значащими приветствиями и фразами, когда он наконец решается заговорить о работе. Вика этого жутко не любит, но сегодня ему необходимо поговорить с кем-то. - Видела по новостям про банк? – он затягивается почти истлевшей сигаретой и отбрасывает её щелчком пальцев в маленький закоулок, откуда вечно несет мочей. Ну кто может ссать у морга, мать его?! Руки сегодня дрожат сильнее, чем обычно, поэтому приходится достать ещё одну сигарету. Жена на том конце провода громко и яростно осуждает мужчину, убившего столько молодых полицейских, которым ещё жить и жить. Он перебивает её, зная, что любимая может очень долго болтать на животрепещущие темы. – Прикинь, их в наш морг привезли отрабатывать. Сказали, четверо двухсотых*. Ну я, понятно дело, вскрытие начал, все дела. Одного, потом второго… - Саня, хватит, я же просила, - жена наверняка поморщилась сейчас. - Да ты дослушай! Вскрываю одного, а у него сердце бьется! Медленно-медленно, но бьётся! Как при летаргическом сне, видать, организм вошел в режим энергосбережения… И там пуля рядом! - А так бывает? - Крайне редко, единичные случаи в мире, я про такое только читал, мне казалось, это вообще за гранью медицинской фантастики. А тут, представляешь, я стал частью такой истории. - Как так, Саня, как это?.. Разве если смерть констатировали, он не должен же был… - Так у него кома. Начал я его резать… - Фу, зай, - вставляет своё Вика. -… а из него как польет кровища! Сердце, видать, качает, только медленно, но этого хватило, чтобы меня чуть самого не хватило, - неловко шутит патологоанатом и затягивается глубже, чувствуя, как внутри всё немного успокаивается. – Ну я давай ему медиков, говорю, мол, забирайте и откачивайте, не фиг сюда живых переть! Работать нужно лучше! Хотя четыре убитых… Может, там было не до констатации факта. Один умер в машине, только загрузить успели, блондинчик, молоденький совсем… Ох, Викусь, я на сегодня уже наработался от души. Проверил, на всякий, остальных, но там глухо… И везёт же мне на такие истории… Зато напишу статью, может, на докторскую потянет, наконец, тему нашел… Такие дела, милая, такие дела… *** Игорь приходит в себя от неприятно ноющего чувства в районе груди. Он тихо стонет и пытается подняться, что оказывается невозможным. В палате темно, размеренно пищат приборы, только один вдруг начинает сходить с ума и пиликать как ненормальный. Грому хочется заткнуть уши и сжать голову руками, но конечности кажутся неподъемными, и он только глухо стонет, чувствуя, как пересохло в горле. В комнату заскакивает молоденькая медсестра, включает ослепляющее яркий свет, резью бьющий по глазам. Игорь пытается прикрыть глаза рукой, но едва может приподнять её над кроватью. Руку тут же приимают обратно к кровати. - Вам нельзя двигаться, - звучит взволнованный голос рядом. Затем его отпускают, и раздается бьющий теперь уже по ушам крик девушки. - Анна Михайловна, Анна Михайловна! Триста седьмая, пришел в себя! Это уже слишком, Гром весь ощущает себя одной нервной клеткой, которая сходит с ума от боли, словно её то и дело тычут раскаленной спицей в разные части. Непослушное тело тоже пугает до жути, мужчина слишком привык всё контролировать. Вокруг слишком много резких движений, звуков и визуального шума, чтобы он мог слишком долго быть в себе. Последнее, что он видит – сухое лицо пожилой женщины, которая добивает его, просвечивая слезящиеся глаза фонариком. Наконец Игорь проваливается в блаженную темноту. *** Следующее пробуждение уже не такое мучительное, но все же не менее пугающее. Пить хочется всё так же, глаза дневной свет режет чуть меньше. И очень радует присутствие дремлющего на стуле рядом с кроватью дяди Феди. Тот смешно сгорбился и выглядит очень помятым, словно в палате Грома он провел ни одну бессонную ночь. Игорь с невероятным усилием тянется и касается самыми кончиками пальцев руки пожилого мужчины. Тот вздрагивает и с оханьем просыпается, сонно моргая и ещё не до конца понимая, что происходит. - Дядь Федь, - силится сказать Игорь, но выходит только какое-то невнятное сипение. Прокопенко тут же подрывается и нажимает «тревожную кнопку» для вызова медсестры. Та появляется буквально несколько минут спустя, пока Игорь и дядя Федя таращатся недоверчиво друг на друга. Медсестра тут же выпроваживает названого отца Грома в коридор и вызывает по мобильнику врача. В палату быстрым шагом входит обстоятельный возрастной мужчина в белом халате. Он весело болтает с онемевшим от долгого молчания Игорем, осматривая того, просит медсестру дать майору немного воды и проверяет его давление, затем усаживается на стул, где только недавно сидел дядя Федя. - Ну что, голубчик, месяц комы и клиническая смерть не смогли вас добить, поздравляю. Судя по вашим показателям, месяцок-два у нас, полгодика реабилитации и снова будете бегать как новенький, - оптимистично заключает доктор, поглаживая себя по гладкому подбородку. Игорь хочет спросить насчет ноющего чувства в груди, но голос все ещё не слушается. Врач замечает его потуги и отрицательно мотает головой. – Нет, уважаемый, пока ещё равно, вы полтора месяца провалялись без движения и разговоров. Мышцы и голосовые связки за это время атрафировались, так что с разговорами и резкими жестами придется повременить, всё постепенно, договорились? Пущу к вам вашего начальника, а то он обещал устроить мне сладкую жизнь, если хотя бы минутку не дам ему с вами поговорить. Так что поздравляю вас с возвращением к нам, будем теперь работать над вашим самочувствием. Дядю Федю правда пускают на целую минуту, за которую он умудряется наругаться на Игоря, сжимая его ладонь своей, пустить слезу, извиняясь перед ним за то, что не защитил и допустил такое развитие событий. На этом его быстро выпроваживают, говоря, что пациенту пора отдыхать. И Грому правда хочется отдохнуть, просто закрыть глаза и немного переварить то, что произошло за последние десять минут. Он зажмуривает глаза и силится вернуть последнее воспоминание, это усилие выматывает его окончательно, и молодой мужчина поверженно выдыхает, отдавая себя в объятия Морфея. Реабилитация, правда, даётся ему непросто, хотя врачи говорят, что он молодец, что динамика положительная, и они двигаются просто семимильными шагами. Юлю, оплакивающую Диму, и чету Прокопенко к нему пускают всего на пару минут. Зато врачи захаживают к нему регулярно, приводя ещё и студентов-практикантов, словно он какой-то экспонат. Игорь знает почему: его ошибочно признали мертвым, потому что пуля застряла совсем рядом с сердцем, замедлив биение последнего, заставив врачей на скорой думать, что он смертельно ранен в сердечную мышцу. Говорят, такой случай – один на несколько сотен тысяч людей. Говорят, что, видимо, ему было за что бороться, раз он дожил до стола патологоанатома. Говорят, что ему повезло, что его «разделывали» первым. Говорят, он невероятно удачлив, ведь пережил клиническую смерть. И ещё очень много чего говорят. Игорь старается переваривать такое количество информации, но это явно бесполезно для него сейчас, видимо, мозг тоже атрофировался. Тетя Лена уверяет его, что у него очень сильный ангел Хранитель. Гром с ней не спорит, потому что нет голоса и сил. А, может, потому что нет желания, ведь очень хотелось бы думать, что кто-то там за ним присматривает, раз он и правда оказался таким удачливым. Дядя Федя сообщает, что они пока не выложили в СМИ информацию о том, что он выжил и теперь идёт на поправку, чтобы Грому дали возможность спокойно прийти в себя. Это майора радует, лишнего внимания ему сейчас вынести бы не удалось. Майор только спустя три недели может восстановить цепь событий, которая произошла с ним перед тем, как он пришел в себя в абсолютном невменозе. Вот их собирают на вызов, вроде, как захват банка, но нужно оцепить пространство и разведать обстановку до того, как приедет СОБР, а Игорь, слыша тихий вскрик девушки-кассира, думает, что там происходит что-то очень плохое. Он бежит первый, как всегда уверенной в своей силе и способности разрулить любую ситуацию. За ним с встревоженным шепотом «Игорь, стой!» следует Димка, Цветков и Потапов Миша, которых он не успевает остановить. Вваливаются в зал они кучей. Тощий мужик, стоящий посреди зала с ружьем, заметив их, тут же испуганно что-то выкрикивает и открывает огонь. Игоря не успевает толком осознать происходящее, когда его со всей силы толкает что-то в грудь, и он первым заваливается на пол, пытаясь продышаться, но вдохнуть даже один жалкий глоток воздуха просто невозможно, а грудь рвёт болью. А потом наваливается темнота, из-за которой он уже не замечает, как следом падает Димка, и его светлые волосы окрашиваются в алый, как с непониманием во взгляде, прижимая руку к животу оседает Костя, как Мишка обрушивается навзничь, откашливаясь кровью. Дядя Федя говорит, что Игорь не виноват, что ребята сами решили последовать за ним. Но Гром понимает, что ему до конца жизни придётся тащить этот крест в виде потери по его вине друга и двух отважных коллег. Юля тоже просит его простить себя, хотя он знает, насколько она любила своего храброго и умного Димку Дубина. Дима не мог бросить друга, он просто не мог бы остаться в стороне, поэтому Грома никто не винит, кроме него самого. О том, что с ним случилось, теперь напоминает шрам, идущий от начала груди и заканчивающийся над пупком. Теперь у Игоря есть символ его желания жить. Иногда Гром прикасается к шраму, чтобы напомнить себе, что для чего-то он ещё тут тянет лямку. А ещё он пытается вспомнить что-то жизненно важное, но никак не может понять, что ещё серьёзного, кроме своей глупости, из-за которой погибли люди, кроме своей победы над костлявой старухой, он мог забыть. И только когда дядя Федя приносит его телефон и ноутбук, чтобы Игорю было повеселее реабилитироваться, в голове всплывает образ рыжего мальчика на фоне фонариков. Мальчика, с теплым именем – Серёжка, с мягким голосом и невероятно большим сердцем, в которого он вдруг влюбился по переписке. Сережа, его Серёженька, он ведь всё ещё думает, что Игоря больше нет. Гром судорожно включает ноут и заходит в чат, чтобы не шокировать своего мальчика звонком «с того света» и всё ещё очень сиплым голосом. Но в конце переписки висит сообщение «Чат завершен». Игорь замирает, чувствуя, как внутри что-то обрывается. А вдруг с Серым что-то случилось? А вдруг его мальчик уже спокойно живет своей жизнью с кем-то другим? А вдруг он, наоборот, не смог пережить потери? Все эти мысли сводят с ума. Гром неверными пальцами набирает предпоследний набранный номер перед тем, как он отправился в злополучный банк. Гудки кажутся слишком длинными, пока на том конце провода не снимают трубку. Тишина кажется гробовой, и Игорь решается нарушить ее первым. - Серёжа?.. – голос звучит ещё хуже, чем он себе представлял. Будто его долго-долго держали без кислорода. На том конце слышится придушенный всхлип, переходящий в рыдания. - Серый! Серёженька, это я, Игорь! Ты помнишь, маленький? Помнишь ещё меня? – майор не обращает внимания, что голос звучит как карканье, что голосовые связки напрягаются так, как давно не напрягались. Он вцепляется в трубку так, что белеют костяшки пальцев. В хрипах звучит отчаяние. А вдруг это уже не Серый?! Вдруг ему сейчас сообщат очередную ужасную новость о случившемся снова по его вине?! – Скажи, что это ты! Это ведь ты, заинька? Серёжа? - Я думал, ты умер… - раздается надрывное, полное боли и горя. – Я тебя оплакивал всё это время… - Я и правда умер, но вернулся, - шепчет Игорь уже тише. Стараясь сесть на кровати, он тихо всхрипывает, чувствуя тянущую боль, но заставляет себя сосредоточиться на голосе Разумовского. – Я вернулся к тебе, родной. Серёжка всё ещё плачет на том конце провода, подвывая и громко шмыгая носом. Игорь буквально чувствует его боль, которую он столько носил в себе всё это время. Но эти слезы лечат, они выпускают тоску, словно вскрывая гнойник, с которым ходишь долгое время. - Почему они сказали, что ты умер? Почему они так сказали? Они показывали твою фотографию с черной лентой… - Меня отвезли в морг и только там поняли, что я живой… - Но почему они тогда не сказали об этом?! Я бы пришел к тебе! Я бы хотя бы знал, что… Что ты жив… - Они не были уверены, выкарабкаюсь ли я после клинической смерти… - Боже, ты ещё клиническую смерть пережил… - стонет Разумовский, всхлипывая. -… а потом дали время на реабилитацию. Скоро выйдет официальная информация. - Боже-боже-боже, - шепчет рыжик, будто молясь. - Серёж… Мне выпал шанс начать жизнь сначала… Могу я тебя просить стать её частью? *** Они стоят на смотровой площадке Исаакиевского собора. Прохладный ветер с Невы треплет Серёжкины волосы, его тонкие пальцы сжимают чашку с горячем чаем из термоса Грома старшего, а спина прижимается к Игоревой груди, который, обняв Разумовского за талию, мягко целует рыжую макушку, потому что губы у обоих уже зацелованы до красноты и припухлости. Серёжка откидывает голову на чужое, точнее, уже на его родное плечо и рассматривает профиль Игоря. Тот поворачивается с улыбкой и смотрит в голубые глаза напротив. Уже два месяца, как его выпустили из больницы, уже месяц хрупкий мальчишка ночует в его квартире, ласково поглаживая шрам на груди пред сном и невесомо целуя центр кривой, алой еще полосы, думая, что Игорь спит и не знает об этом ритуале. - Серёж, помнишь, песню Пикника, которую я тебе в первый вечер цитировал? - Помню, - рыжик слабо улыбается и проводит пальцами по трогательному и любимому завитку темных волос на виске. - Ты знаешь, что самый яркий свет – ночь? Это правда. - Почему? – удивленно интересуется мальчик. - Потому что ты со мной даже ночью, - просто отвечает Гром. Серёженька смеётся и чмокает его в переносицу. Да, Игорю определенно было за что бороться с костлявой. *убитых. Спасибо моему дедушке, который подсадил меня на «Наш спецназ», откуда я узнаю так много нового…полезные знания, о дааа…