Где ты?

      Август стоит у барной стойки. Изучает меню. Тонкие пальцы барабанят по стойке, а глаза, Дима видит, чуть щурятся, словно пытаясь получше разглядеть написанный на стене большими буквами перечень напитков.        Дима смотрит-смотрит-смотрит на него.        Не может оторвать взгляд.        Август стоит совсем рядом – руку протяни, дотронешься, Август потирает щёку костяшкой пальца – лёгкая небритость ему даже идёт – Август на него, Диму, не смотрит.        Родное, любимое имя пытается сорваться с Диминых губ. Застывает замершим, задушенным выдохом, камнем летит к земле.        Потому что это не Август, хоть и похож феноменально.        Потому что Август мёртв уже три года.        И Дима знает это, правда знает. Он прошёл психотерапию – продолжает ходить до сих пор. Он не сумасшедший – в некромантию не верит. Он не видит призраков, не галлюцинирует (наверное) (если это галлюцинация, пожалуйста, пусть она продолжается).        Но Август… это правда он.        И, когда он заговаривает с бариста, чтобы сделать заказ (Дима знает его наизусть – двойной капучино, корица, сироп лесной орех), и голос его т-а-к-о-й ж-е как и три года назад – акцент, хрипловатые нотки – Дима не выдерживает.        Дима окликает его невольно, подаваясь вперёд:       — Август?       Рука сама собой тянется, чтобы лечь на предплечье, сжать аккуратно, привлекая внимание.        Глупо-глупо-глупо.       “Август” оборачивается тут же. И Дима видит направленный на него взгляд глубоких синих глаз.        Не карих. Конечно, не карих.        Это ведь не Август.        — Простите.       Дима отшатывается так резко, что чуть не сбивает со стойки салфетницу. Дима пятится, что-то бормоча под нос “Извините, я обознался, простите”, пока Август (не Август, не он, чёрт тебя дери) провожает его этим своим (не своим) взглядом внимательно.        Дима не может видеть эту успокаивающую улыбку, знакомую до каждой морщинки в уголках губ.        Не хочет слышать чужое (чужое) “Не беспокойтесь, всё в порядке”.        Он сбегает, так и не дождавшись своей очереди.        (Не)знакомец провожает его внимательным взглядом синих глаз.        Маршрут дом-кофейня-работа-дом отточен до автоматизма, выучен назубок. Маленькие ритуалы, рутина, чтобы не сойти с ума, чтобы держать себя, разбитого на части, в хоть каком-то подобии цельного человека.        И, когда Дима перешагивает порог кофейни, уходить уже поздно, даже несмотря на то что за столиком вновь сидит Август.        “Не он”, — напоминает себе Дима. — “Август умер. Я похоронил его три года назад. Я любил его, а теперь он мёртв”.        (“Я люблю до сих пор, но смерти без разницы”).       Дима старается не смотреть на него, правда старается. Но он… он просто не может. Август потягивает кофе, клацает едва слышно в утреннем гуле клавишами нетбука.        Работает, наверное. Он ведь всегда работает.        У Августа очки на макушке – не солнцезащитные, а для зрения, в округлой золотистой оправе, лёгкая щетина на лице, а на плечах незнакомый Диме вязаный кардиган.        И глубокие синие глаза. Которые смотрят прямо на Диму.        Девушка-бариста, кажется, зовёт Диму в третий раз за последние пару минут – он вздрагивает, отводя взгляд. Улыбается ей виновато, забирая свой кофе в высоком стаканчике.        Мест в кофейне нет, но Диме и не хочется сидеть здесь, рядом с ним, не имея ни возможности, ни права к нему прикоснуться.       Он стремительно направляется к двери, когда Август возникает прямо перед ним – чёртик из табакерки, его личное наказание (знать бы, за какие грехи).        — Простите, — произносит он с виноватой улыбкой, когда Дима поднимает на него взгляд, сводит брови: ещё чуть-чуть, и кофе бы пролил! Прямо на рубашку!        Впрочем, сердитый взгляд тут же сменяется растерянностью. И почти… страхом?       Дима понимает, кто перед ним (точнее, кого нет), правда понимает. Убедить бы в этом бешено колотящееся сердце.        — Я хотел вам предложить сесть за мой столик, — продолжает мужчина аккуратно, кивая в сторону своего стола. Голос у него такой знакомый, что Диме почти плохо, — Мест нет, а мы с вами вроде как вчера виделись… Вы здесь, наверное, частый гость.         Дима хочет отказаться. Дима должен отказаться: ему здесь, с Августом (не с ним!), совершенно нечего делать, Август давно лежит в могиле (и, честно, Дима хотел бы лежать вместе с ним).       Дима соглашается, конечно же. Улыбка на родных (чужих) губах заставляет сердце сжаться так, что темнеет в глазах.        — Вы вчера, кажется, приняли меня за кого-то? — спрашивает проницательно мужчина, устраиваясь за столиком.        Дима садится на стул перед ним машинально, словно кукла на шарнирах. Отпивает глоток кофе – он горячий, обжигает горло.        Пусть. Так правильно.        — Да, вы похожи на одного моего… знакомого. Такой же красивый, — улыбается зачем-то Дима самыми кончиками губ.        (перестань, Дима, просто перестань)       Мужчина смеётся хрипловато – Дима вслушивается в этот смех жадно. Чёрт, он так давно его не слышал.        — Что ж, если это такой способ знакомства, я определённо не против, — резюмирует мужчина и протягивает через столик Диме ладонь, — Матвей. Очень приятно.        — Дима, — немеющими губами произносит Дима, пожимая протянутую ему ладонь так осторожно, словно боится, что она растает в воздухе – и Димина рука провалится в пустоту, и он сам будет падать-падать-падать так долго, словно это какая-нибудь кроличья нора.        (Дима по ощущениям падает в пустоту уже третий год подряд. Дима к пустоте уже привык, внутри и снаружи)       Дима, признаться честно, давно отвык от общения с людьми. Он вне работы общается только с Юлей, Верой и мамой; с Игорем ещё иногда, но так редко, что это не считается.        Но разговор завязывается сам собой – и вот уже Матвей (не Август, Дима, не он) рассказывает что-то о работе моделью, пока Дима кивает глубокомысленно, не слыша ни слова.        Смотрит-смотрит-смотрит.        Это не Август. Конечно, не он. Но если прикрыть глаза… Если слушать только голос, – глубокий и низкий – если ловить знакомые до боли интонации…Можно представить, что Дима спит. И это самый сладкий сон за последнее время.        За последние три чёртовых года.        Матвей просит его номер телефона.        Дима не должен давать свой номер. Но он даёт.        И записывает Матвея в телефоне лаконичным “Август”.        Старый контакт мигает осуждающе. Как бы не перепутать их.        Как бы не перепутать.        Они встречаются только в этом кафе, нигде больше.        Дима убеждает себя, что это просто… ему это было нужно, ясно? Вот так поговорить с Августом ещё немного обо всём и ни о чём. О том, как на улице непривычно солнечно, о том, с каким счётом в пятницу выиграли “Зенит”. О том, что кофе без кофеина это полное непотребство, и о том, что Годжо не должен был умереть. (Август не должен был тоже, но кому какая разница)       Дима дышит этими разговорами. Он ими живёт.        Дима знает, что это наивность, глупость и, честно говоря, не совсем здоровое поведение, что Матвей не Август, и такого отношения к себе, как к замене, он не заслуживает, но…        Несправедливо, что у них было так мало времени. 10 лет и 6 месяцев, если быть точным. Как раз отметили юбилей, перед тем как...        И, если Дима пытается сейчас урвать у судьбы ещё немного, в чём его вина? Разве он не заслужил… хоть немного счастья?        Дима дослужился до капитана полиции – на плечах блестят звёздочки.        Дима помогает Мико управлять компанией Holt Int, которая сейчас ориентирована на постановку медицинских устройств (Август при жизни постарался).        Дима, блять, настоящий герой: снимает собачек с дерева, переводит через дорогу старушек.        Дима просто хочет домой – но дома (Августа) нет.        Здесь, в крошечном кафе недалеко от дома, Дима чувствует себя собой. Потому что рядом Август.       И плевать, что это не он: он смотрит так же (почти также, Дима старательно не смотрит ему в глаза, чтобы не видеть тоскливую синеву), он так же смеётся, и у него, чёрт возьми, такой же акцент.        Это кажется почти невероятным, чтобы люди были настолько болезненно похожи.        Матвей даже берёт Диму за руку точно так же – осторожно, мягко. Переплетает пальцы. Дима пытается скрыть дрожь, но у него, кажется, получается плохо.        В участке он запирается в туалете. Долго-долго трёт руки под ледяной водой – так долго, что покрасневшую кожу начинает болезненно жечь.        Глаза жжёт тоже. Не от воды.        Хотя, конечно, смотря с какой стороны посмотреть.        Слёзы это ведь тоже... вода.       А потом случается Юля.        Дима в общем-то забывает, что не он один знает об этой кофейне – она становится их с Августом (не с ним, Август умер три года назад, Дима, когда ты уже поймешь) маленьким миром.        Пузырь лопается, когда Дима, с улыбкой поворачиваясь к бариста, чтобы проверить, не стоит ли на стойке его (их) заказ, видит стоящую у стойки Юлю. На лице её написан почти что ужас.        И смотрит она прямо на него.        На Августа.        На Матвея.        Дима делает вид, что не замечает её. Отворачивается к Августу, отвечая что-то невпопад.        Но ладонь из его руки (красную, поцарапанную ладонь, которой не помогает никакой крем) всё же аккуратно убирает.        Юля ждёт его после смены на ступеньках в парадной, прямо у квартиры. Рядом с ней – импровизированная пепельница в виде донышка бутылки. В пальцах уже не дрожит сигарета, потому что это третья за последний час.        У Юли есть ключи от дома, но кажется, что заходить в Димину квартиру она боится.        Зря: призраков там нет.        Они все у Димы в голове.        Ступеньки холодные, и, скорее всего, заплёванные подростками с пятого этажа, но Диме всё равно. Он садится рядом с Юлей, глядя на неё тоскливыми глазами.        Дима знает, что Юля собирается сказать. Он говорил себе всё то же самое десятки, сотни раз.        — Ты должен сказать ему, Дима, — только и произносит Юля, выдыхая дым, — Это же… это не Август. Этот человек, кажется, думает, что он тебе небезразличен. Но ты видишь в нём не его.        Спорить не хочется: Юля права абсолютно.        Они встречаются в этом кафе… сколько? Недели две? Три? Дима запутался в днях.        Он ни разу не назвал Матвея по имени.        Он не хочет его им называть.        — Юль, я так по нему скучаю.        Голос у Димы ломкий: коснись – посыпется на пол. Дима смотрит так, что Юле от его взгляда больно почти физически.        Юля может сказать “Понимаю”, но нихрена она не поймёт. И хорошо, наверное: Дима бы такого не пожелал никому. Любить так сильно, чтобы потом потерять.        — Я знаю, Дим, — только и отвечает Юля. Топит сигарету в пепельнице и притягивает Диму к себе в объятия, — Я знаю.       Дима сильный, Дима со всем справится.        Но даже ему нужна поддержка.        Пальцы с обкусанными до основания ногтями вцепляются в Юлины плечи, обтянутые красной кожанкой.        Юля только гладит молча Диму по спине, пока он вздрагивает в её руках.        — Я скажу ему, — тихо-тихо произносит Дима. Юля делает вид, что не замечает его охрипшего голоса, — Ты права, я поступаю с ним… с М-матвеем, нечестно.        Произносить его имя – странно, непривычно.        “Никакого Августа здесь нет и не было никогда”, хах?        Для Димы был. Для Димы он всегда рядом.        — Я за тебя переживаю, Дим.        Тихий Юлин голос мягким пёрышком садится на волосы у виска.        — Да, — эхом откликается Дима, — Я тоже за себя переживаю.       И, вяло кивая на Юлино предложение сделать чаю (“С ромашкой и мятой, Дим, как ты любишь”), Дима поднимается со ступенек, чувствуя себя как никогда потерянным.        Встретиться дома у Димы кажется лучшей идеей. Здесь он будет спокойнее, здесь всё напоминает об Августе.        Книжный шкаф, книги в котором подобраны ими обоими. Рамки фотографий на полках – Дима не убирает их, не уберёт ни за что. Кресло, на котором всё ещё лежит тот плед, которым Август укрывал ноги в последний раз, когда его…       Когда дребезжит дверной звонок, Дима почти готов. Он просто хочет наконец поступить правильно и честно, как должен был сделать давно. Как Август… Матвей этого заслуживает.        (ни черта он не готов, почему это всё происходит именно с ним)       Вся уверенность осыпается со скоростью карточного домика, задетого неуклюжим ребёнком. Потому что первое, что видит Дима – цветы.        Он, наверное, что-то сделал не так. И, видимо, Август (Матвей, он не Август, Дима, просто пойми уже) не так его понял.        Потом что он стоит на пороге с букетом в руках. Улыбается мягко, треплет волосы рукой.        А Дима смотрит на него молча – и это так тупо и так… больно.        Последний раз Дима видел Августа рядом с цветами на его похоронах.        Дима только кивает рвано на мягкое “Надеюсь, тебе нравятся пионы” (нравятся, ему нравится, ему всё это нравится – не должно, не должно, не должно), бормочет что-то в роде “Проходи, вот тапочки, давай уберу цветы”.        Он двигается, как куколка на шарнирах: дерганно, механически, и, наверное, кажется странным (а может, просто смущённым, Дима со стороны себя не видит, Дима и вовсе предпочёл бы не видеть себя никогда).        Букет прижат к груди, сладкий запах пионов щекочет нос. Губы невольно трогает улыбка – надломленная, неуверенная. Как давно он не получал цветы (цветы от Августа) (нет, совсем не от него).        И Дима точно сделал что-то не так: может, дал надежду, которую давать не собирался.        Потому что когда Дима поднимает на Матвея взгляд, тот уже слишком близко. Склоняется к его губам, застывает вот так на долю секунды: ждёт, вдруг Дима отстранится.        Дима не отстраняется (он за это себя ненавидит), у Димы просто нет сил.        Он не отвечает на аккуратный поцелуй, застывает на месте, до судороги сжимая в пальцах букет.        А потом, наконец, Дима выдыхает, зажмурившись:       — Моего мужа звали Августом. И он мёртв.        И, когда Дима открывает глаза, перед ним Матвей. И его синие-синие глаза.        А губы горят от поцелуя так, что Дима, не удержавшись, с силой трёт их ладонью, направляясь в гостиную. Стереть или впечатать. Не разобрать.       Дима показывает Матвею фотографии. Тот сначала не верит, что они настолько сильно похожи, но поверить приходится. Дима фотки давно не пересматривал, оттого вдвойне больней видеть их с Августом вот такими: счастливыми, влюблёнными. Вдвоём.        — Если бы я не знал… — произносит Матвей тихо, рассматривая фотографии, — Даже я сам сказал бы, что это… я.        — Да, — коротко подтверждает Дима. Пальцы его мнут краешек свитера в тщетной попытке хоть немного успокоить колотящееся бешеной птичкой сердце, — Ты даже… даже говоришь, как он.        Матвей смотрит на него с жалостью во взгляде.        — Но я не он, — подмечает он мягко, опуская альбом обратно на стол.        — Я знаю, — врёт сам себе Дима.        Он знает.        Наверное.        Просто признавать не хочет совершенно.        — У меня мозг разрывается, прости, — с губ Матвея срывается нервный смешок, — Я думал, ты просто… осторожный. Думал, что не хочешь подпускать людей ближе, чтобы не обжечься. Думал, что тебе нужно время, чтобы довериться, но я… — Матвей запускает ладонь в волосы, треплет их абсолютно потерянным жестом, — Я не предполагал… такого. Мы так сильно похожи, что это пугает. Только глаза… — он замолкает, видимо, вспоминая, как часто Дима смотрел прямо на него, глаза в глаза, — Глаза другие, — на губы Матвея ложится грустная усмешка: вспоминает, видимо. Нечасто. Лучше сказать, почти никогда.        Дима и сейчас глаза прячет. Хмурится, пальцы заламывает.        — Я не хотел сделать тебе больно, правда. Мне искренне жаль. Прости, если я… — наконец выдыхает Дима, собравшись с мыслями, — Я должен был сказать сразу. Ещё когда увидел тебя. Я вообще не должен был подходить, но я… я не смог, понимаешь?       — Ты подумал, что я – это он, — тихо отзывается Матвей, — Не представляю, какой надеждой ты наполнился, когда меня увидел… — он видит потерянный Димин кивок и снова смеётся нервно, — Чёрт, я же знал, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, — словно враз обессилев, Матвей горбится, прячет лицо в ладонях. Растирает с силой лицо – голос его звучит глухо, когда он продолжает, — Ты такой… ты невероятный, Дима. Ты интересный, смешной, добрый, ты чудесно рисуешь. И я… ты правда мне понравился.        — Ты мне тоже понравился, — тут же срывается с Диминых губ – он и сам не знает, насколько искренне говорит.        И Матвей словно читает его мысли.        — Как ты можешь знать? — спрашивает он тихо, — Ты проводил время со мной… или с ним?        Взгляд его синих-синих глаз смотрит на Диму внимательно. И Дима не знает, правда не знает, что ответить.        Врать не хочется.       И он молчит.        — Так и думал, — с совсем невесёлым смешком выдыхает Матвей, опуская голову.        Дима вскидывает на него взгляд.        — Я просто… я так по нему скучаю, — с болью произносит Дима, глядя на ссутулившегося Августа (Матвея, это не Август, Дима, ну пожалуйста, просто перестань), — Это не… его смерть не была неожиданностью, но… Мы так много не успели. У нас было так много планов. И если бы не та чёртова операция… — Дима жмурится так сильно, чтобы перед глазами побелело, чтобы глаза перестало жечь. Стискивает с силой переносицу кончиками пальцев, задевая очки. Ему должно было стать легче от объяснений? Нет? Почему ему так больно? — Я просто хотел побыть рядом с ним, я не хотел тебя обманывать, правда, но…        — Но обманул, — подмечает Матвей, не поднимая взгляд.        Получается, что так.        Обманул ведь.        Заставил поверить, что всё это по-настоящему. Почти поверил сам.        Идиот. Ну какой же идиот.        — Видимо, он был любовью всей твоей жизни?        Голос Матвея звучит тихо. Подрагивает слегка – и Диме жаль до дрожи, что он причинил этому чудесному человеку такую боль. Себе причинил тоже, но на него плевать.        — Да, — просто соглашается Дима, — Он был. И остаётся.       Плечи Матвея вздрагивают.        Давай, добивай лежачего, Дима. Замечательная работа.        — Кажется, что я так и не сказал ему всё, чего хотел сказать. Не сделал то, что хотел сделать. Не услышал то, что хотел услышать. И он… Август мёртв, я понимаю это. Правда понимаю. Но для меня… — Дима жмурится вновь – глаза жжёт всё сильнее, — Он всё ещё жив. И я всё ещё его… — голос Димы срывается, он отворачивается резко, прижимая к губам стиснутый кулак.        Почему-почему-почему так чертовски больно.        Когда уже отболит.        — Мне правда жаль, что я не он.        Голос Матвея звучит искренне, он смотрит на Диму с теплом и сквозящим синевой сожалением.        Диме тоже жаль. Себя, Матвея, Августа.        Жаль, что так произошло, жаль, что он всё это допустил.        — Да, — откликается Дима тихо, опуская голову, — Мне тоже.        Тишина такая вязкая и густая, что хоть режь ножом. Когда тихий скрип дивана разрывает её, Дима вздрагивает, вскидывая глаза на поднявшегося на ноги Матвея.        — Я пойду, хорошо?        И Диме хочется-хочется-хочется его остановить.        Остановить Августа.        Задержать, ухватить кончиками пальцев за рукав плотной кожанки.        И не отпускать никогда-никогда.        Но это не Август.        Август мёртв.        Он, Дима, любил его, но Август умер – Дима не отпускал его, Августа вырвали из его рук.        И Дима только кивает, поднимаясь на ноги следом.        Его хватает только на сбивчивое прощение – пионы на столике в коридоре так и остаются лежать, розовея поникшими головками.        Дима закрывает за Матвеем дверь и несёт цветы в комнату, чтобы поставить в вазу.         Цветы ведь ни в чём не виноваты. Разве что в том, что напоминают… о нём.        Поздней ночью Дима слышит звонок в дверь.        Он никого не ждёт: Юля бы предупредила, что придёт, Вера… Вера сейчас в Москве. Возможно, Игорь решил навестить: он всегда приходит вот так спонтанно,        Звонок дребезжит, надрываясь. Зловеще отзывается эхом в пустой квартире. У Димы опухшие красные глаза – он жмурится пару раз, трёт их ладонями, словно это должно помочь.        Открывает дверь, не глядя в глазок.        И замирает на пороге.        Потому что там, на лестничной площадке, стоит Август. Красивый костюм, укладка, солнцезащитные очки, небрежно висящие на воротнике.        И глаза у него… тёмные. Шоколадные.        Дима чувствует, что горло перехватывает, словно из коридора разом выкачали весь воздух.        Он понимает, конечно, понимает, что это не Август.        Август мёртв – Дима любил (любит-любит-любит) его, но…        Да к чёрту.        Август стоит сейчас прямо перед ним.        Он улыбается мягко, смотрит на Диму с такой любовью, что у Димы вот-вот закружится голова.        — Впустишь меня, sunshine? — спрашивает он с лёгким смешком.        Дима не верит в некромантию, вампиров и прочий бред. А хотел бы, честно. Он знает, кто это, знает, конечно.        — Матвей, что ты… — хрипло выдыхает он, всё же пропуская Августа (боже, это не он, х в а т и т) в квартиру.        — Матвей? — удивляется Август, весело вскинув брови. — Не понимаю, о ком ты.        Конечно, это Матвей – Дима понимает это логичной частью своего мозга, той, что ещё не сошла с ума от тоски окончательно.        — Не надо, пожалуйста, — просит он, закрывая дрожащими руками дверь на ключ – ровно три поворота. — Если ты думаешь, что это забавно, это не…        — Нет, — аккуратно, но твёрдо прерывает его Август. И мягко поворачивает к себе за плечо. — Мне кажется, мы многое друг другу не сказали. Мне кажется, что нам нужно это сделать. Тебе это нужно.        Диму трясёт ощутимо. Он смотрит на Августа (боже, это будто и вправду он), смотрит и не может отвести взгляд.        — Ты и правда до безумия на него похож, — выдыхает Дима негромко. До его безумия, очевидно.        — На кого?       Голос Матвея (Августа) абсолютно искренне непонимающий.        Блядский актёр, чтоб его…        Дима понимает, к чему он ведёт. И всё же поддаётся.        — На Августа.        Простое имя – Август – повисает между ними почти ощутимым весом.        — Так может, я и есть он?        Дима не может на него смотреть. Он мотает головой рвано, отворачивается, глядя в стену, на сломанную дверцу шкафа, на пятно на обоях – куда угодно, только не на… Августа. Голос Димин дрожит безбожно.        — Матвей, я, правда, тебе признателен. Знаю, ты просто хочешь помочь, но я…        Тихий дрожащий голос перебить просто – Августу даже не нужно повышать тон.        — У нас ведь было так много планов. Мы так много хотели друг другу сказать. Скажи, Дима, прошу тебя, потому что я готов выслушать.        — Я не могу!        Дима срывается, Дима смотрит на Августа (почему, ну почему это не он). Его глаза тёплые, такие же, как тогда, когда он…       — Ты должен.        Август шагает к нему – коридор просторный, но Дима чувствует, что ему не хватает пространства, не хватает воздуха, он задыхается. Отступает назад – шаг, два – упирается спиной в стену. Не сбежать.        — Ты должен отпустить меня, my love. Так будет… так будет правильно.         — Я не хочу правильно! — Дима жмурится, избегая пристального взгляда тёмных глаз, — И не хочу тебя отпускать! Я люблю тебя, как же ты не…        — Ты меня любишь. Любил, — голос Августа ввинчивается прямо в уши – от него сбежать не получится тоже, — И я люблю тебя, Дима. Просто скажи всё, что хотел сказать, просто…        И Дима срывается. Дима почти кричит.        — Ты бросил меня!        Вот так. Он это сказал.       Глаза его, повлажневшие, сверкают яростно, когда он смотрит на Августа. Прямо в глаза.        — Я просил тебя, я говорил, что эта операция – плохой шанс, — Дима вскидывает подбородок, словно это может помочь удержать слёзы. Он дрожит так, что его трясёт, — Ты говорил, что всё будет в порядке. Ты говорил, что в этот раз всё получится, что они тебя починят, что мы будем жить долго и, блять, счастливо! — Дима смеётся истерично и шагает вперёд. Так, чтобы на Августа наткнуться, так, чтобы чувствовать его иллюзорное тепло, — И ты умер. И какое мне счастье? Без тебя? Ты бросил меня, ты просто ушёл, и я остался один. Ты бросил свою сестру, ты бросил Отто, и я… Я думал, что ты меня любишь!       — Люблю, — тут же выдыхает Август, — Конечно, люблю.       — Но, видимо, недостаточно? — кривит дрожащие губы Дима, — Недостаточно, чтобы остаться. Недостаточно, чтобы подождать ещё немного, чтобы не ввязываться в авантюру, которая тебя убила, недостаточно, чтобы… — когда Август аккуратно ловит его лицо своими ладонями, Дима, наконец, понимает, что плачет. Слёзы текут по лицу, но Дима продолжает. Говорить-говорить-говорить, — И ты умер, и всё сломано, Август… и я, я сломан тоже. Я себе жизни без тебя не представляю, не представляю до сих пор, хотя прошло уже три чёртовых года. Я существую на автомате, не живу, я честно не знаю, почему не сдох следом за тобой, потому что так, блять, хотелось…       — Я не хотел бы этого, Дима, — тёплые пальцы смахивают со скул слёзы так нежно, что Дима не может этого выдержать. Он жмурится, дрожит, хрипло дыша, — Не хочу.       — Я знаю! Я знаю, что ты хочешь, чтобы я жил дальше, полной и "счастливой", хах, жизнью, но как я это сделаю? Как я могу жить без тебя? — Дима смотрит прямо на Августа, и глаза его блестят от слёз, — Ты не должен был так поступать. Ты должен быть сейчас здесь, рядом со мной, должен… — Дима вдруг покачивается, подаваясь вперёд, и просто вжимается в грудь Августа лицом.        С губ срывается глухой всхлип – Дима плачет, наконец отпустив себя, и Август здесь, он рядом. Он обнимает его и шепчет куда-то в висок тихое:        — Я знаю. Я должен быть с тобой. Прости, пожалуйста, прости.        Наверное, Диме правда нужно было это услышать. Наверное, ему просто это было нужно.       Мир сужается до чужих (родных) тёплых рук на спине, до тихого дыхания у виска.       Диму трясёт, словно в лихорадке, он задыхается от слёз, и рубашка, в которую он утыкается носом, наверняка мокрая насквозь, но ему плевать.       Он любит Августа, он скучает, но он винил его все эти грёбаных три года, и это... это облегчение, наконец в этом сознаться.       Дима чувствует себя слабым, как ребёнок, когда он наконец отстраняется.       Он зарёванный, с мокрыми глазами, опухшим носом, не красавчик, конечно.       А Август всё равно смотрит на него, как на грёбаное сокровище.       Не Август...       И Дима выдыхает, принимая эту мысль.       Матвей.       Август был его мужем. Дима любил его до безумия, но сейчас... Сейчас Август мёртв.       — Спасибо, — выдыхает Дима едва слышно одними губами.       Матвей целует его в лоб мягко. И, отступив от Димы на шаг, улыбается с лёгкой грустью.       — Мне пора.       И Дима не хочет его удерживать.       Он знает, что так... так будет лучше.       — Тебе пора, — вновь тихо выдыхает Дима.       Матвей снова уходит, тихо пожелав ему всего хорошего. Дима знает, что больше он не вернётся, и всё же, кажется, ему становится самую чуточку легче.        Дима в ту кофейню больше не ходит. Он убирает с полок общие фотографии, собирает, наконец, вещи Августа в коробки.        Дима учится заново жить.        И синие глаза цвета неба вспоминает только с тихой улыбкой и теплом.