Вечно красный шарф

"Непокорная моя любовь,

Любит не меня уже который год...

Те же стены и цветы, те же люди и стихи,

Те же мысли и слова вслух…

Люби меня, люби…"

      Прошло шесть лет, а воздух на пирсе Парадиза был прогретый, липкий и до жути солёный.       Всякий раз, как в первый, стоило судну пришвартоваться, море щедро вздымалось, облизывая борта, и ударяло в нос новоприбывшим игривыми парами. Прибрежный ветер играл с кисточками потрёпанного шарфа, зарывался в отросшие тёмные волосы. Микасе пришлось вскинуть руку, чтобы отбросить пряди чёлки от глаз. И залитый ярким светом Южный порт предстал перед вернувшейся блудной дочерью во всей красе.       Множество причалов маячило на всем протяжении линии прибоя, сколько хватало взгляда. Суден и народу было на удивление много: матросы ловко сгружали прибывшие ящики товаров на помосты, а рядом – на другой корабль уже складывали продукты Парадиза; с пассажирских рейсов по трапам спускались туристы, что с любопытством крутили головами. Перемены ощущались на кончиках пальцев: миновало целых шесть лет с окончания битвы Неба и Земли, и другие страны шаг за шагом налаживали отношения с островом, очистившимся и от титанов, и от прошлой идеологии.       Чуть поодаль от пирса возвышались здания – все отстроенные, новые, возведённые из руин после Дрожи земли, как и многое здесь. Именно в один из таких домов, отсекающий побережье от остальных широт королевства, Микаса и вступила – всем прибывшим требовалось пройти таможенный осмотр и личностный контроль.       Её паспорт с символом правящего дома Хистории Рейсс дарует скорую проверку. Чемодан тоже выдают без задержек: в нём лишь несколько платьев, сменная пара обуви, бельё, небольшой кошелёк – вот и вся поклажа. И хоть посещение дерева с тайной могилой было для Микасы устоявшейся традицией, сейчас… всё несколько иначе. Должно быть иначе, будет иначе – она так порешила.       Микаса не идёт, как привыкла все года ранее, сразу в сторону Шиганшины. Напротив, девушка избирает другой путь – вдоль берега. Суета стихает, стоит отойти по вытоптанной сухой траве от порта в сторону. Аккерман останавливается, ставит чемодан и глубоко вздыхает. Рвано. Потому что понимает: сейчас или никогда. Сердце колотится сильнее, в полевых цветах пульсирующе жужжит шмель, нагнетая тревогу, но, отшвырнув колкий страх в глубины бессознательного, девушка поднимает руки и начинает сматывать красный шарф с шеи. Выходит не сразу – кажется, эта выцветшая ткань касалась её кожи испокон веков, почти слилась с той. Но решительность помогает ступить дальше, и наконец Микаса смотрит на сложенную красную материю, смиренно свернувшуюся квадратом на ладонях.       Руки холодеют от напряжения. Ощущается столь неправильным – видеть его вне себя. И, не удержавшись, Аккерман подносит шарф к лицу. Трётся щекой о переплетённую пряжу, утыкается носом, чтобы медленно вдохнуть купаж приглушённых нот минувших дней. И кажется, само собою на кончике языка появляется горько-сладкое имя, от которого никуда не убежать и не скрыться – оно высечено на её душе.       “Эрен… Эрен Йегер…”       Первый друг. Первая любовь. Сколько помнила себя, Микаса любила свободолюбивого непокорного мальчишку с бирюзовыми глазами. Вернее, не так. Она была одержима Эреном всё то время, что помнила себя.       Образы кажутся как под мутным стеклом, но если пересилить защитный трюк памяти, то прошлое проступит канвой вновь. Болезненная привязанность зародилась в тот роковой день: день нападения на её семью работорговцами. Тогда, увидев смерть отца и матери, связанная на ледяном полу, девочка едва ли находила силы дышать – страх липкими щупальцами въелся во внутренности, заставив мышцы оцепенеть. Родители – гарантия безопасного мира для ребёнка. Но когда две мощные надёжные фигуры одним махом убирают с шахматной доски… растерянность пешки невозможно описать человеческим словом.       И в тот миг, на грани ужаса и смерти, перед ней явился он – защитник и воодушевитель в едином лице. Её ровесник, не убоявшийся взрослых, Эрен ярким пятном ворвался в дом… и в её сердце. Тогда в ней пробудилась сила рода Аккерманов. И тогда же прочным раскидистым древом вспыхнула привязанность к человеку, повязавшему на тонкую шею шарф, сменивший холод теплом. Эрен, заменивший ей убитую семью – саму основу жизни Микасы. Доказавший простую истину: мир вокруг жесток и ужасен… но в то же время полон неописуемой красоты…       Да и как она могла не любить его? Как могла не боготворить, не стремиться быть рядом, не защищать от всех напастей и невзгод? Не бросаться в бой, в самое пекло, лишь бы уберечь, лишь бы быть с ним ещё чуть-чуть? Как могла быть не ослеплена?..       “Не-воз-мо-жно…”       И если Эрен выбрал своею догмой свободу, а Армин – мир, то её бременем всегда была любовь. Но слишком много любви подарила Микасе судьба. И весь скопленный ушат этого чувства она вылила на единственную родственную душу – Йегера-младшего. И потому, даже после убийства Эрена, вопреки обещанию, она продолжала носить красный-красный шарф – шершавое материальное уверение существования его заботы. Взгляд на эту ткань сравним со скребком по давнему шраму: и больно, и грустно, однако изменить уже ничего нельзя…       Но сегодня…       Микаса в последний раз вдыхает глубже, забываясь в кутающем запахе бывших надежд, невысказанных слов и обещаний, в тысячах “А что если…”, мелких иголках и жестоких словах, пролитых на свет не дабы обидеть, а с целью защитить. Она выпивает прошлое целиком, жадным глотком. А потом открывает чемодан – щёлкают застёжки, сухая трава пылит от упавших створок. И красный шарф кладётся на подушку из одежды, чтобы следом – не увидеть света.       Затворяя поклажу, Аккерман резко поднимает сумку и скоро идёт дальше. Более не оглядываясь.       Эрен всегда бежал впереди неё и Армина – неуловимый, будто резвый весенний ветер, вздымающий пробивающуюся листву, разбрызгивающий капли дождя в лицо. Эрен убегал от неё всю свою жизнь и даже сейчас оказался на шаг дальше – по ту сторону Жизни, в вечном покое.       Поначалу Микаса тонула в скорби. Фундамент снова качнулся, рухнул: он заменил убитую семью, а что теперь? Повержен её же рукой…       Печаль пронизывала целиком: каждую клеточку, любое действие и слово, всякий сон, возвращая к вострому клинку, рассекающему линию существования Йегера. Микаса пыталась убаюкать горе в сказке: отдалившись от друзей, дабы не ворошить воспоминания, Аккерман начала путешествовать, осматривать внешний мир, как давным-давно они мечтали в детстве. Потом принялась задабривать тоску добрыми делами: вступила в благотворительную организацию, помогавшую перевозить сирот в новые дома, чтобы те обретали семьи. В новом мире, добытом через кровь Титанов и Людей, таковых было много…       Только вот своего дома у Микасы так и не было. Вечная странница, всем своя, как спасительница мира, и одновременно чужая незнакомка. Дикой кошкой бродила она по свету, страшась привязываться к одним, избегая иных. Но хоть на вид Аккерман кремень, всё же, её сердце – не камень. Человеку надобен человек. Живому – живой…       Потому сейчас Микаса идёт не к могиле, не к дереву, как делала все эти шесть лет. Девушка пересекает живописные поля, полные цветов, проходит тени раскидистых лесов, и, в конце концов, выходит к прибрежному городу Парадиза, который славится новой достопримечательностью – рестораном с национальными блюдами Парадиза и Марлии, приготовленными под одной крышей. С любовью…       Из-за вечных переездов по миру без какой-либо конечной точки, она не получала писем и не знала точной судьбы давних друзей. Зато как-то раз ей попалась на глаза газета: так Микаса и узнала, где теперь живёт Жан Кирштейн. Особняком заведует половиной кухни Парадиза в ресторане, что открыл с Николо. Увидев его на фотографии, сердце её забилось чаще. Странное чувство, тёплое, пузырящееся – словно возвращение на две тысячи лет назад. Жан за все эти годы возмужал, стал ещё более красивым, надёжным…       Всю дорогу сюда, на остров, Микаса только и делала, что заботливо перебирала сохранившиеся картины памяти о нём: как неловко Кирштейн впервые сделал комплимент о её волосах, как, несмотря на самодовольство и бахвальство, стал одним из лучших в сто четвёртом кадетском выпуске… Как он взрослел, обтёсывался жизнью, отбрасывал иллюзии и стратегически искал пути решения проблем, пока она глупой девочкой гонялась за недоступным Эреном…       “Осталось ли в сердце Жана хотя бы немного любви для меня, отвергнувшей его ради другого?..”       На подступах к ресторану с лаконичной вывеской и покатой крышей, уютно обвитой салатовой лозой, Микаса замедляется – становится трудно дышать. Она вдруг с холодом на кончиках пальцев понимает, как оплошала: даже не подумала приготовить Кирштейну подарок после стольких лет разлук.       Судорожно оглядевшись, Аккерман примечает примостившийся к зданию ресторана магазин цветов. И тут же бросается к тому, затворяя дверь.       За стеклянной оградой цветочника вдохи становятся глубже. Утерев пот со лба, Микаса рассеянно вслушивается в серенаду запахов, парящих здесь, в настоящих маленьких петлистых джунглях.       Длинные ряды ваз с водой являют разноцветные ухоженные розы, георгины и прочие лепестковые чудеса. На подставках выставлены цветы в горшках на любой вкус: от зеленеющих кактусов до раскидистых маленьких деревцев. Прозрачная крыша щедро пропускает свет вниз, позволяя тому затеряться в вьюнках и кустовых лиан, сплетённых с гроздьями цветистых солнц. Целый оазис посреди города.       – Секундочку, я сейчас к вам выйду! – раздаётся женский голос откуда-то из кулуаров здания. Гостья замирает, рассеянно оглядывается на звук, понимая, сколь знакомым звучит этот тон, этот тембр…       “Неужели…”       Дверца хлопает скорее, чем Аккерман успевает отмереть от задумчивого приступа. И тут же воздух разрезает вкрадчивое:       – Ми… Микаса?..       А следом, более яркое:       – Микаса! – Ки́а с разбега налетает на давнюю подругу, заключая неожиданную гостью в мягкие, тёплые объятья. Чемодан падает на пол, оказываясь забытым.       Смех, такой рассыпчатый, звонкий, каким всегда смеялась лишь Ки́а Видáль, заполняет цветочную галерею до потолка. Девушки, обхватив друг друга за плечи то и дело отстраняются, пытаясь рассмотреть перемены в лицах, а следом вновь прижимаются. Счастье видеть давнего товарища, с которым ты сражался некогда плечом к плечу, неописуемо.       – Надеюсь, ты взяла извозчика от порта? Нет? Мы бы тебя обязательно встретили, если бы предупредила. Ах, Микаса, мы все уже боялись, как ты. На письма не отвечаешь, все приходят назад по невостребованию. Ты как призрак растворилась! – ещё раз огладив руки Аккерман, проговаривает спешкой Видáль, жадно всматриваясь в отросшие чернильные волосы Микасы, серые омуты под длинными ресницами, что уже более походили на живые кучевые облака. Но главное – отсутствие потрёпанного извечного шарфа. – Ох, и напугала ты нас всех. Шесть лет – ни весточки!       Смущение охватывает от макушки до пят. Микаса стыдливо рдеется: действительно, далеко убежала, оградилась, в эгоистичном стремлении успокоиться и забыться, будто бы и не было битвы Неба и Земли.       – Д-да… прости… – с запинкой вязнет она на первых же словах, глядя на Кию в ответ. Женственные черты обрамлялись игривыми, рассыпчатыми русыми волнами, отливающими мёдом. Ореховые глаза не таили обиды.       Гибкая, точёная, но всё такая же по-лейтенантски стойкая, Видáль, как и в годы службы, напоминала ей облепиху: ветви, начинённые вплотную насаженными гроздьями золотисто-оранжевых плодов в гирлянде листьев, защищённые от жестокого мира острыми отростками-иголками. И всё же неопасными, а лишь приготовленными для обороны.       – Я… Мне надо было время… И я… – Аккерман поддаётся, слепо идёт, куда тянет Киа, садится на высокий предложенный стул, пока девушка, откинув локоны назад и сняв с юбки фартук, награждает подругу понимающим взором. И слова становятся лишними.       – Ничего, ничего. Я тебе не в укор сказала, – заботливо кивает Видáль. – Просто мы все волновались, как ты живёшь теперь. Знаешь, всё так переменилось после той битвы… Капитаны, Леви и Кáта, о тебе справлялись, когда мы их навещали на материке. Представляешь, у них три года назад родился ребёнок, мальчик. Вином назвали, то есть Эрвином. Такой славный кроха…       Микасе остаётся только удивлённо выдохнуть на такой поток новостей – она и представить не могла, сколько упустила в своём скорбном оцепенении.       Киа нагинается за прилавок с расчётной кассой, достаёт какую-то табличку, демонстрируя ту подруге. Надпись гласит: “Закрыто на спец.обслуживание”.       – Прошлой весной сюда приезжала Хистория с дочкой, её королевский секретарь нам подарил, чтобы королеву никто не беспокоил в часы посещений, – с улыбкой пояснила владелица, ловко поднимая жестяной лист – женственное тело бывшего солдата даёт о себе знать. – Я сейчас схожу сменю вывеску и мигом к тебе…       Не успела Аккерман ответить, а Киа уже заперла дверцу цветочника, оградив их обоих от любых незваных посетителей без ключа, и уже очутилась снова рядом.       – Ну что, ты искала меня или зашла в цветочный наугад? – с дразнящим прищуром улыбнулась Видáль. И тут же, предвосхищая вопросы, развела руками: – Милая лавка вышла, правда? И не большая, что можно без помощников управиться, но и не маленькая.       Кивок. Микаса отпускает на волю отзывчивую улыбку, позволяя уголкам губ взметнуться вверх. Всё ещё впечатленная столь внезапной встречей со старым другом, она находит лишь сдавленные вязкие ответы:       – Да, здесь чудесно… Очень чудесно…       Некогда лейтенант, Киа любила делиться своими мечтами на будущее, если вдруг случится закончиться бесконечной войне между Титанами и Людьми или Людьми и Людьми: устроить скромный магазин, заниматься любимым делом – цветами. И разглядывая более детально наполнение этого стеклянного райского уголка, Аккерман не могла не согласиться – Видáль знала растительное дело как нельзя лучше.       Киа смущённо зарделась, благодарно и гордо, будто мать на похвалу дитя.       – Ну, рассказывай. Что тебя привело сюда?..       “Жан” – чуть предательски не слетает с языка.       Но Микаса вовремя сглатывает слоги, проталкивая на свет иные, более приемлемые:       – Я… хотела увидеться. Столько лет… И ещё букет собрать…       “Букеты” – поправляется она в мыслях. Один – для Жана, чтобы извиниться и признаться в чувствах, второй – для Эрена, чтобы повиниться и попроситься “в жизнь”.       Услышав о букете, Киа тут же улыбается шире. В ней явно начинает говорить флорист:       – О, не переживай, я соберу тебе прекрасный букет. Расскажи о своих эмоциях, и мы подберём композицию по языку цветов. Уверяю, на всём Парадизе не сыскать лучшей галереи – я выращиваю всё тщательно, отбираю только добрые побеги и бутоны...       Переговариваясь о пережитом за эти шесть лет, подруги пускаются бродить между рядов ваз. Остаточная неловкость, неуклюжесть рассеиваются в лучезарном гостеприимстве хозяйки лавки – Киа всегда умела создавать комфорт и уют, казалось бы, на пустом месте. В их беседе Микаса узнаёт много нового: Райнер Браун взял в жёны Лорен, и в этом году пара ждала ребёнка; Армин наконец-то сделал предложение оттаявшей Анни, а Конни, шебутной шутник, познакомился на материке с чудесной девушкой по имени Вáйна, и теперь, кажется, уже был серьёзно настроен остепениться. А капитаны, открыв чайный магазин и пекарню, счастливо познают родительское ремесло за морем. Видáль, кажется, говорит что-то ещё, но Микаса пропускает слова мимо ушей, зачарованно оглядывая лавку полную чудес…       Между словами, слушая ответы Аккерман, Киа выуживает из разных водных вместилищ по несколько растений, отражающий душевное состояние к адресату: нежные нарциссы с золотой короной в белом молоке лепестков, трепетные незабудки, а ещё – алые тюльпаны, которых в этом году на благо уродилось так много. Она заботливо оглаживает бутоны, смахивает с тех капельки влаги, поясняя Микасе значение всего собрания в руках.       И Аккерман повторяет в сознании, закрепляя для себя.       “Нарциссы – символ безответной любви… Незабудки – воспоминания о не случившемся счастье… Красные тюльпаны, как символ признания в любви…”       Так странно, что всё подходило и почившему Эрену, с которым ей не довелось вкусить любви, и Жану, с которым она упустила уже слишком много времени.       И стоя на кассе, выбирая ленты для перевязи, пока Видáль в который раз отказывалась брать с давней сослуживицы оплату, Микаса как бы невзначай спрашивает:       – Киа, а ты не знаешь… случайно не знаешь, где сейчас Жан? Его ресторан же прямо тут, рядом с твоей лавкой… – девушка робко вскидывает взгляд, встречаясь с ореховыми омутами подруги, отчаянно надеясь, что щёки не выдают её истинных эмоций с головой.       Но Киа лишь улыбается, легко кивает в согласии:       – Обещался зайти… – и ровно в тот же миг, что цветочница завершает речь, во входной двери слышится поворот другого ключа. Видáль, внутренне просияв оглядывается: – Ах, да вот же он…       Она могла почувствовать заранее то трепетное и яркое счастье, читавшееся в этом тоне, которым говорила Киа. Она могла уловить знаки до этого, услышать или сложить два плюс два, лишь вглядевшись немного внимательнее в то место, где оказалось. Но сознанию было проще поверить в очередную сказку, скрыть ширмой изъяны и на короткий миг ощутить подступающую радость.       Микаса поворачивается всем корпусом к прибывшему, затаив дыхание. Рука её взметается, тянется к красным тюльпанам – вестникам признания. Но сердце вдруг сжимается болезненным холодом, пропускает удар.       Жан входит в лавку со своим ключом. Отпирает, привычным движением пригибается, чтобы не задеть дверной колокольчик макушкой. Он одет сдержанно: свободные брюки тёмно-бежевого оттенка, рубашка с закатанными рукавами – повседневно прекрасный. Всё такой же высокий, улыбчивый, мужчина трепетно несёт на руках… годовалое дитя в оливковом ажурном платье. У крохи столь узнаваемые русые кудрявые волосы, медовые глаза – она будто маленькая облепиха. Девочка прижимается щекой к его груди, пока цепкие пальцы её вседозволенно играются с мужскими пуговицами. А завидев Видáль, которая выходит из-за прилавка, ребёнок с по-детски чистым взвизгом счастья издаёт тёплое “Ма-ма”.       На руке Жана в лучах прозрачной крыши галереи блестит золотое кольцо. И только сейчас, мотнув головой, Аккерман примечает точно такое же на пальце Кии.       И Микаса всё понимает.       “Опоздала… И опоздала намного больше, чем просто на шесть лет…”       Несправедливость и сдавленный гнев клокочущей лавой встают комом в горле. На глаза наворачивается пелена таких непрошенных слёз, которые ресницы отчаянно пытаются сморгнуть. Микаса как сквозь солёную толщу морской воды смотрит на открывшуюся картину: Кирштейн заботливо передаёт ребёнка жене, нежно целует Кию в лоб, совершенно не заботясь – есть ли зрители у сего действа. Потому что находит это чем-то столь же естественным, как дышать.       Нисколь не смутившись, Жан поворачивается и к ней, жмёт ладонь, высказывает удивление и тут же спрашивает о здоровье, о жизни и безответных письмах. Голос такой знакомый, почти что родной, но только вот Аккерман слышит всё это приглушённо и отвечает заторможённо, через силу и невпопад.       Девочку, которая теперь крутит в маленьких пухлых пальчиках ленту, зовут Оливия. Киа с радостью рассказывает о ребёнке, то и дело прижимаясь губами к очаровательным щёчкам дочери, а маленькое создание отвечает на ласку серебряным смехом, мило выговаривая отдельные слова или жестикулируя. Жан тоже что-то говорит, с горячностью любящего отца. Но Микаса не слышит. Осознание, отливом в бухте, пронзает некогда лучшую из солдат неукротимой стрелой. Женское сердце, содрогнувшись, отмирает. Начинает биться – просто по привычке существовать.       Она приходит в себя лишь в тени раскидистого древа – обитателя Шиганшины сторожевого пса могилы Йегера. В её руках – букет, составленный из всех трёх видов цветов, рядом у ног стоит чемодан.        Позади раздаются удаляющиеся шаги – лишь огодя, заставив себя вспомнить, Аккерман понимает: Киа и Жан проводили её сюда, а теперь отошли, дав время побыть наедине с… Эреном.       Влекомая неведомым противоречащим чувством, Микаса резко вскидывается, оглядывается. Жан удаляется, видна лишь его спина. И любопытные медовые глаза девочки, что выглядывает из-за плеча отца на странную гостью. Кирштейн как далёкий мираж – теперь он тоже для неё вечно на горизонте, недостижимый. Чарующее налитое рассветными лучами облако, что проходит сквозь пальцы. Может, когда-то Микаса действительно могла набрести на этот оазис в пустыне жизни. Но теперь... Теперь Жан стал не просто счастливым прибежищем – он стал целым домом, надёжным и крепким. Для другой. Для других. Для Кии… И Оливии...       Микаса жадно смотрит, как пара уходит по тропе вниз. В город, в жизнь, в которой для неё места нет. А она остаётся. Снова. Раскладывает цветы у надгробного камня, сорвав со стеблей ленту. Раскрывает створки чемодана. И вновь вдыхает запах прошлого, кутается в единственное, что осталось в этом мире ещё её. В шарф.       Вечно красный шарф...