Ловушка

— Зачем тебе Стивен? Миранда задумчиво растянула губы в ленивой улыбке, все еще не открывая глаз. Как объяснить молодой девочке, что в жизни все не так однозначно, но в то же время не так что бы сложно. Как объяснить деловое соглашение, не омраченное эмоциональными судорогами души, не мешающее, однако время от времени заниматься друг с другом любовью, получая от этого настоящее удовольствие. А если объяснять, как подобрать слова. - Когда зарабатываешь определенное количество денег, они теряют свою прелесть как таковые. Целью становится процесс. Ты будто коллекционируешь эти бумажки, — она говорила медленно и негромко, также лениво, как чувствовала себя после полученного удовольствия. — Я отлично их зарабатываю, находя и открывая таланты и дарования, задавая направление для многомиллиардной индустрии. А Стивен отлично умеет умножать заработанное. Она открыла глаза и посмотрела на свою ассистентку, которая лежала на боку рядом с ней, подперев голову рукой, и разглядывала ее лицо. За окном темнело, но включать свет не хотелось. — Ты и так одна из самых состоятельных женщин Манхэттена. - Да, но у меня есть дочери. Их жизнь не будет простой. И дело не столько в том, что они мои дочери, сколько… в общем, в том, что они именно мои дочери. Как мать я дала им крайне мало, не считая неуверенности в себе и умения манипулировать как единственного способа жизни. Они отвратительно себя ведут. Изводят моих ассистенток, самоутверждаясь и забавляясь, зная, что я скорее уволю девушек, чем накажу их. Это низко даже для детей. И это пророчит им юность и зрелость, полные бесполезных поисков себя и разочарования. Я должна оставить им как можно больше денег, чтобы хоть как-то облегчить им жизнь. Она снова закрыла глаза. Правду говорить легко. Гордиться было нечем, но это не приносило боли. Она давно избавилась от желания быть «хорошей», променяв его на стремление быть собой. Это было образом жизни, приносящим свою выгоду, в том числе и девочкам. Немногие дети могли позволить себе то, что имели и позволяли себе дочери Миранды Пристли. Конечно, это имело цену. - Зачем же тогда тебе я? Вот это было интересным. Она вспомнила, как увидела ее впервые, удивившись и заинтересовавшись девочкой, демонстративно обесценивающей внешность, считая ее необязательной, если есть ум. Ум был. И к нему неожиданно прилагалась еще сотня притягательных, необычных для круга ее общения качеств. — Ты глоток чистой воды, — она коротко взглянула на девочку из-под ресниц, довольно отмечая сразу возникшую улыбку на ее губах. Андреа подвинулась ближе и легко поцеловала ее в щеку. — Я наслаждаюсь тобой сейчас. Но для тебя это плохо закончится. Ты не умеешь без обязательств относиться к встречам. Это только вначале легко и приятно, — она повернула голову и уже открыто посмотрела в озадаченные темные глаза. — А потом в силу своей глубины и искренности ты начнешь привязываться и тосковать. И, вытеснив все, останется лишь ожидание. Это будет тебя выматывать, ты начнешь злиться на меня, будешь плакать, но продолжать ждать и пытаться прояснить природу наших отношений. Твоя порядочность, обязательность, искренность не позволят тебе хлопнуть дверью. Так все закончится. Твои же собственные достоинства станут твоими самыми прочными оковами. Ты в ловушке. Андреа напряженно вглядывалась в лицо женщины. — Ты слишком хороша для этого, Андреа. Слишком красива и талантлива, чтобы так бездарно тратить время, — Андреа по-прежнему молчала, и Миранда повернулась к ней, касаясь пальцами ее щеки. — Я не умею любить, Андреа, ты же понимаешь. Все, что я могу тебе обещать — это то, что иногда будет время для «нас», но оно всегда будет заканчиваться, и я буду возвращаться на работу и к семье. — Посоветуй мне, как быть, — вопрос был задан на удивление спокойно. Миранда изучала ее лицо. Внутри ворочались, попеременно давя друг друга, противоречивые желания и потребности. Ей до дрожи в пальцах хотелось оставить девочку себе. Десертом, чашкой кофе — нет, именно, глотком чистой воды в ее жизни, полной игр, сделок и предательства. Но что-то хрупкое, что-то правильное и щемящее-нежное, что появилось в ней одновременно с появлением в ее жизни Андреа, молило ответить на вопрос. Ведь Миранда точно знала, что Андреа должна была бы сделать. Она могла промолчать. Она должна была промолчать. Поцеловать, обнять, улыбнуться — что угодно, чтобы сменить фон разговора. Она тысячу раз, нет, она всегда так поступала. Андреа спокойно ждала ответ. Она не плакала и не нервничала. Она смотрела в глаза Миранды и ждала ее слов. Она доверяла ей. — Ты должна уйти, Андреа, — голос прозвучал чуть быстрее, она боялась передумать и не договорить. — Ты должна бросить меня. Это единственный способ вырваться. Я отпущу. Возможно, отпустит, но прогнать уже не в силах. Это тоже было правдой. Она снова повернулась на спину и поправила расстегнутую на груди домашнюю блузку. Сумерки лишили ее возможности видеть глаза тихо лежащей рядом Андреа, но вместе с тем укрыли и ее собственные. Ей не хотелось, чтобы прозвучавшие почти вопреки ее желанию слова воспринимались как предоставление выбора. Более того, она точно предпримет меры, чтобы Андреа не только не думала об уходе, но хотела быть к ней еще ближе. Андреа опередила ее, опустившись сверху на женщину и вовлекая ее в длинный неторопливый поцелуй. И она, конечно, ответила. Что бы там она ни говорила, как бы рационально ни представляла это все, сейчас она была очарована Андреа, увлечена ею. Это был тот период, краткий, всегда быстро заканчивающийся, когда она бывала по-настоящему поглощена человеком, больше всего похожий на то, что называют влюбленностью. Потом, после, она всегда охладевала, словно сгорала, не способная испытывать сильные чувства длительно. Мужчина или женщина, становились обычными, теряя очарование и притягательность для нее. Но все это будет потом. А сейчас она целовала Андреа, казня себя за сказанное, изо всех сил желая тихо прошептать жалкое «не оставляй меня». Но Андреа обнимала как всегда крепко, целовала как всегда нежно. И испуганно трепещущее сердце женщины успокаивалось. А потом был Париж. И телефон, красиво брошенный в фонтан, положил конец всему. Миранда смогла подняться по лестнице. Было нетрудно по привычке улыбаться, отвечая любезностями на любезности, и почти скалиться Ирву на его обещающую скорую расправу улыбку. И только старинный знакомый Гаравани мягко прошептал, подойдя ближе: «Вам нехорошо, дорогая?». У нее были совсем иные планы на этот вечер, ради которых она, собственно, и перенесла встречу. Тем не менее, сейчас она сидела в кресле, чуть опустив голову, уронив на колени руки, в привычной темноте и неприятной тишине. Ей некому было позвонить — девочки у отца обычно заняты, и не отвечают на звонки, Стивен… да, занятный бы вышел разговор. Найджел... вряд ли станет. Телефон, который отвечал всегда, лежал на дне под толщей холодной воды. Вот это действительно всё. Утопить в фонтане Парижа их отношения — было изысканно. Пожалуй, из всех людей только непредсказуемая Миранда Пристли и могла по достоинству оценить роскошь жеста. Андреа. Миранда закрыла глаза, почти наслаждаясь болью. Болело всё. Она обреченно улыбалась пониманию своего состояния — она не успела остыть к ней. Не успела взять из общения с ней все, что могла. Не успела… Андреа сумела уйти раньше, оставив незаконченной влюбленность Миранды в нее. И было абсолютно ясно, что эта незаконченность потянется за ней, не позволяя забыть или переключиться, не оставляя в покое, накрепко привязывая ее к той, которая ушла. И кто теперь оказался в ловушке?