Отблеск несказанного (La Lueur du non-dit)

Поместье Рамлоу действительно оказалось близко — они доехали всего за два часа пути. Могли бы доскакать и раньше, но граф наверняка дал указания кучеру, так что они плелись словно черепахи. Рамлоу явно не желал возвращения в дом, где был полноправным хозяином, но при этом не мог отказать матери в просьбе. Джеймс был уверен, что, будь у того выбор — они бы никуда не поехали. Но они уже въезжали в ворота роскошного палаццо. Дворец поражал и восхищал: изящное сочетание древнеримских традиций и утонченной роскоши, воздушные передние залы, черный мрамор Портовенере и сияющий каррарский — Баки видел немало великолепных домов, но этот отличался в первую очередь изысканностью и вкусом. — Ваш дом, граф, не может не вызывать восхищения, — проговорил он совершенно искренне. — Вы можете гордиться своим родовым палаццо. — Приберегите, шевалье, свое восхищение истинной хозяйке дома, — усмехнулся Рамлоу. — Мои предки в первые годы после получения титула стремились лишь к золоту и бархату, только чтобы продемонстрировать свое богатство. Всё, что вы видите сейчас, — заслуга моей матери. — С этими словами он открыл дверь в приемную залу. Им навстречу поднялась все еще красивая женщина в изысканном, но строгом платье. Все в ней выдавало высокую породу — она держалась, как королева, не проявляя при этом ни капли высокомерия. Ей безусловно подошла бы герцогская корона. Приветливая улыбка осветила ее лицо. — Матушка, — Рамлоу чуть склонил голову. — Рад видеть вас в добром здравии. Позвольте представить вам моего спутника и хорошего знакомого — шевалье Барнс. Благодарю за то, что пригласили его. Шевалье, моя мать — графиня Рамлоу ди Кончетта. — Рада приветствовать вас, шевалье, — ее французский был безупречен. — Мне всегда приятно видеть знакомых моего сына, — она улыбнулась и склонила голову. Затем повернулась к Рамлоу и произнесла на итальянском: — Мне очень радостно видеть вас, сын мой, после долгой разлуки. Хорошо, что вы навестили, наконец, свой дом, — она едва заметно подчеркнула последние слова. — Приветствую вас, графиня, — не моргнув глазом, ответил Баки. С определенной толикой злорадства отметил, как дернулся Рамлоу от его итальянского. — Я рад находиться здесь, и особенно рад встрече с вами, ваш сын говорил о вас столько хорошего. — У вас хороший итальянский, — отметила графиня, перейдя вновь на французский. — Прошу вас чувствовать себя как дома. — По звонку колокольчика неслышно вошел слуга. — Паоло проводит вас в ваши покои, надеюсь, вы найдете их уютными и приятными для вас. Буду рада, если, несмотря на усталость после дороги, вы сможете присоединиться к нашей трапезе через час. И Баки, уловив намек, пошел вслед за слугой, оставив Рамлоу одних.

***

Катерина Сфорца ди Санта-Фьора с детства больше всего ненавидела две вещи: бедность и аристократическую спесь. И то, и другое, увы, составляло основу первых лет ее жизни. Боковая ветвь некогда великого рода, влачила, как ни прискорбно, жалкое существование, однако это не мешало им гордо задирать нос и презирать всех, кто не был достаточно знатен. «Когда мы правили Миланом» — был главный девиз всей семьи. «Когда мы правили Миланом» — говорил отец, закладывая в очередной раз остатки семейных драгоценностей. «Когда мы правили Миланом» — задумчиво тянула тетушка, латая последнее приличное платье. «Когда мы правили Миланом» — вздергивала подбородок мать, самолично подавая на стол. Девицы Сфорца предпочитали вообще не выходить замуж и оставаться старыми девами, чем выходить замуж за «недостойных» плебеев. А Катерина ненавидела всю эту родовую спесь, ибо кроме нее у семьи ничего не было. Ненавидела бедность и прозябание — что толку в сонме великих предков, если не уверен, чем платить единственной горничной в следующем месяце. Она с юного возраста поняла, что принадлежность к высшей знати имеет значение только вместе с богатством. Поэтому когда к ней посватался влюбленный в нее граф Рамлоу, решилась без единого сомнения. Да, он относился к тому самому «новому дворянству», столь презираемому ее родичами, но был молод, очень богат и отчаянно влюблен. Пусть родители почти слегли от расстройства, а ее родня практически отвернулась от нее. Как она могла принять предложение этого плебея, когда к ней сватался двоюродный племянник герцога Савойского (служивший, кстати, у своего дяди, так как отец все семейное состояние промотал)? К счастью, Сфорца чтили семейные традиции, а девицы их рода всегда имели право выбора супруга. Да, родители до самой кончины не принимали у себя зятя (что не мешало им принимать деньги, щедро присылаемые дочерью), но Катерина была счастлива. Она обрела все, о чем когда-либо мечтала ее душа: роскошный палаццо, вышколенный штат слуг, заботливый муж, прекрасные дети и никаких стеснений в средствах. Она так и не полюбила своего мужа, но смогла стать ему достойной женой и матерью его детей. Катерина уважала его. Пусть он был человеком довольно мягкого нрава, но зато добрым и заботливым. Поняв, что лучшим подарком для супруги являются драгоценности, некогда принадлежавшие ее семье, он неистово искал и скупал их по всей Европе — лишь бы вызвать улыбку жены. Их дома всегда были верхом вкуса, приемы поражали блеском, а происхождение Катерины открыло для семьи Рамлоу ди Кончетта недоступные прежде двери. Хоть и не все, и не для всех. «Когда мы правили Миланом» — небрежно роняла Катерина, едва касаясь броши, — «эту фибулу моей пра-пра-бабушке подарил влюбленный в нее герцог де Гиз». Свекровь вызывала у нее снисходительное раздражение. Та была смешна в своих нелепых, тщетных попытках попасть в высшее общество, изображать из себя истинную аристократку, даже пыталась копировать саму Катерину. Но что ждать от дочери торговца сукном? Конечно, Катерина никогда бы не позволила словесно унизить мать своего мужа, но для этого достаточно взгляда или интонации. Поэтому воспитание своих детей она никому не доверила. И, безусловно, вырастила безупречных аристократов. Лишь со старшим сыном — наследником — все ее усилия пропали втуне. «Мой главный провал в воспитании» — горько признавала она в кругу семьи. Как бы она ни старалась придать сыну внешний лоск и безукоризненные манеры, Бартоло (никому в семье она не позволяла использовать то плебейское прозвище, которое он для себя выбрал) больше походил на прадеда-пирата (если верить семейным преданиям), чем на ее отпрыска. Однако глубине в души она прятала свою главную тайну. Что именно неугомонный, дерзкий, так рьяно старающийся жить ярко Бартоло был ее любимчиком. Она никому ни за что бы не призналась, но она гордилась им. И его охлаждение к семье горько отзывалось в ее материнском сердце. Сейчас она смотрела на него, с тревогой отмечая тонкие морщинки, затаенную горечь, спрятавшуюся в глубине его глаз — сын менялся, ошибался, возможно, любил, но ей и остальной семье места в его жизни не было, и она боялась, что навсегда. Вот уже несколько лет он приезжал крайне редко, отдавая долг и столь явно тяготясь нахождением в семье, что каждый его приезд казался ей последним. Но она не позволяла себе слов упрека, готовых сорваться с ее губ каждый раз. Ведь это оттолкнет его еще больше. — Как ваше здоровье, матушка? — Бартоло ласково глянул ей в глаза. — Лукреция писала, что вам нездоровилось в прошлую зиму. — Все уже хорошо, сын мой, — она покачала головой. — Ты сейчас живешь в Париже? — Да, последние три года. — Это хорошо. Парижское общество более открыто и благосклонно к различным проявлениям любви. Он в удивлении вскинул брови. — Что вы имеете в виду? — хрипло спросил он. — Я знаю, Бартоло, о том, что твои предпочтения… разнообразны. Это было еще в Италии, — она грустно улыбнулась. — Но не беспокойся, ты очень хорошо скрывал это. — Но… как… вы тогда догадались? — он не пытался скрывать, что шокирован. Он всегда был открытым и порывистым — ее отчаянный первенец. — Я мать, — проникновенным голосом ответила она, — я многое знаю о своих детях. Она заметила, как он вздрогнул. — Этот молодой человек — шевалье Барнс. Он… дорог тебе? — осторожно спросила она, понимая, что заходит на опасную территорию. — Не знаю, матушка, — он покачал головой. — Все очень сложно. Она подошла, присела на софу рядом с ним и взяла за руку. — Ты никогда не боялся сложностей, Бартоло, — она постаралась говорить как можно ласковей. — Ничего и никогда не боялся. Что беспокоит тебя? Осуждение общества? — заметила его пренебрежительную усмешку. — Что-то другое? Он не отвечает взаимностью? Она видела, что сыну крайне неудобно говорить с ней о таких вещах, но, в конце концов, она мать, а ее ребенок явно страдает, и ей было все равно, что «ребенку» уже за тридцать. — Я вижу, что ты к нему неравнодушен. — Возможно, не уверен, — пробормотал он. — А вы говорили об этом? — Нет, — он резко дернул плечом, но она решила не заострять внимание на манерах сейчас. Ей-богу, это было не важно. — Возможно, вам стоит поговорить. Вдруг этот шевалье тоже питает к тебе какие-то чувства? — Этот шевалье, — усмехнулся сын, — не любит никого кроме себя. И хочет лишь наслаждаться комфортом и купаться во всеобщем обожании. — Ты хорошо его знаешь? — спросила она и, дождавшись отрицательного покачивания головой, продолжила: — Тогда, возможно, не стоит торопиться с выводами. Подумай об этом, Бартоло. — Хорошо, матушка. Я пойду — переоденусь с дороги. — Ступай, — она вновь улыбнулась ему. — Я так рада тебя видеть. Каждый твой визит в родной дом — радость для меня. Он снова скривился, но затем постарался улыбнуться и, поклонившись, вышел. — Паоло, — обратился он к слуге, — мой брат дома? — Да, господин, он сказал, что будет занят до вечера. — Кто бы сомневался, — зло усмехнулся Брок и пошел дальше. Он зашел в гостевые комнаты напротив своих покоев и с укором уставился на Барнса, возлежавшего на кровати. — Вы полны сюрпризов, шевалье, — прошипел он. — Когда вы планировали сказать о том, что знаете итальянский? — Вы не спрашивали, — Барнс как-то совершенно солнечно рассмеялся, и Брок невольно замер завороженно. Этот возмутительный наглец был красив всегда, и Рамлоу был слишком честен с собой, чтобы отрицать это. Но сейчас, освещенный солнцем, в блеске своей юности, он казался прекрасным ангелом, снизошедшим на грешную землю (в наказание всему человечеству, конечно же). Здесь, в Тоскане, они не носили парики, и его темные мягкие кудри оттеняли глаза, делая его еще пленительнее. Брок эгоистично радовался, что в Париже никто не видит этой красоты, иначе поклонников у Барнса было бы еще больше, хотя куда уж больше? — Признаться, это было забавно, — лукаво улыбнулся этот демон. — Кроме того, не хочу вас расстраивать, — заговорщически прошептал он, — но «mia ossessione» и «mon obsession» звучат очень похоже, — и вновь засмеялся. Брок хотел возмутиться или, возможно, сказать какую-то колкость, но вместо этого лишь ухмыльнулся. Он еще отомстит самонадеянному мальчишке и вернет должок. — Мне оставить вас отдыхать до pranzo или показать вам дом?