Высота

Ты лучше во всём,

Как же тебе выбрать меня?

— С днём парных падений, Олеж. Дима над собою злобно смеётся, потому что делать больше нечего – не плакать же. Те распущенные сопли в могиле он ещё долго себе не забудет. Олежа смотрит как-то по-особенному – то ли с жалостью, то ли с раздражением. Оно и понятно. Там, лёжа в трёх метрах под землёй, Дима понял – он всё заруинил. Могли бы что-то новое узнать, если бы он смотрел под ноги и не навернулся. Можно было бы не выставить себя ещё большим чмошником перед Антоном. Можно было бы сейчас не сидеть, пытаясь не скривиться от боли. Там, смотря на рожи Антона и Олежи снизу вверх, Дима понял – он такой лох. Воет совсем как-то жалко – и вроде оправдано, но всё равно стыдно. Дима бы, если совсем честно, хотел бы подскочить, как чуваки из супергероики и бодренько, брутально похрамывая, пойти дальше. И ему бы осторожно предложили помощь, и он бы гордо отказался – а не как тогда, даже скорую сам себе вызвать не смог. За судьбу вонючего косоёбыша массовый зритель не переживает. Олежа всю дорогу до травмы бормотал что-то смутно-ласковое и убеждал Диму, что сломать ногу лучше, чем позвоночник или шею. Не то чтобы Дима не верил – он просто не очень мог думать. Было похоже на нетрезвость – только вместо беспричинной радости и тумана в башке была боль. И туман в башке тоже был, но какой-то другой – тяжёлый и удушливый. А сейчас похоже на похмелье – когда уже вдуплил, что происходит, и понимаешь, что это – пиздец, ты – долбаёб, все остальные – тоже. Дима знает, что злиться на Олежу или Антона – странно – но всё равно почему-то злится. Он не из-за них упал. Но захотел провалиться, когда увидел, как Олежа как-то грустно на Антона посматривает – хотел бы всё-таки дослушать. И это понятно, и Дима вроде бы даже ни на что и не расчитывал, и вроде свыкся с тем, что Антон важнее, выше – но всё равно почему-то обидно. Дима знал, что Олежа с ним вынужденно, что у него просто нет другого выхода. Что он с радостью переметнулся бы к любому другому человеку. Он просто почему-то об этом позабыл, в себя поверил. Пополз покорять Олимп – и наебнулся, так и не дотянувшись. Покатился кубарем – и оказался в точке, где твой единственный нормальный друг – мёртвый. Олежа к такому ещё не приплыл – не настолько всё плохо. Когда он был жив, Антон, наверное, тоже был ему единственным другом, но как-то иначе, как оно должно быть. Он Антону тоже был кем-то незаменимым, важным – а Дима всегда останется кем-то про запас, кого не выберут среди толпы бесконечных товарищей. Дима бы выбрал Олежу. Он, наверное, нет – и немногое бы потерял. И это хуёво – но честно, но понимаемо. Он же не виноват, что Дима – ебукендий. Дима хочет быть выше Антона хоть в чём-то – быть признанным и нужным больше кому угодно. Он даже почти поверил, что у него начало получаться – дорос, дослужился. А потом его пребольно щёлкнули по носу – и Дима отлетел куда-то на дно – в говно, грязь и разъёб. И среди грязи, говна и разъёба он был бы наконец-то самым интересным. Не блекнул бы за чужой хорошей игрой, за смешными шутками, за какой-то врождённой ослепительной харизмой. Дима каждый раз зачем-то себя успокаивает, что ещё дорастёт, что он и баррэ зажимать научится, и шутить нормально, и людям нравиться, и быть нужным – выдрочит, добъётся, дотянется. Только зря – проще бы было смириться с судьбой и ничего от себя не ждать. Плюнуть и жить, как живут люди нормальные – Юле вот вообще похуй, что она мимо нот поёт. Славе похуй, что он похож на магазинную воблу. Антону похуй, что Дима его ненавидит. Одному Диме почему-то не похуй – и он со времён австралопитеков парится за чистый звук, несиметричный еблет и чужое отношение. Просто Дима – выросший из малолетнего, недоросший до взрослого дебил. Олежа неожиданно серьёзно и задумчиво выдаёт: — Знаешь, не о таких парных вещах для друзей я мечтал. Мне на аву в вк лучше поставь ерунду какую-нибудь – пусть гадают, кто взломал. Открывай-открывай, я пароль ещё помню.