Хроники Климэнда. Дракон в тени грифона.

В тот день вся Наследная Империя Нерана замерла, ожидая, когда по провинциям разъедутся гонцы с вестью о том, кто же родился у Мятёжной Пророчицы? И люди ликовали, когда услышали имя принца Кровогорья. Слёзы радости лились по их щекам. У империи есть наследный сын! Императрица принесла покой раздираемой междоусобными воинами и захватчиками стране, спустя столько лет династия Драконьей Кровь вновь сильна! И тень её бдит, чтобы этот покой был долгим! Знали бы люди, что это была последняя славная весть, которую они услышат на исходе четвёртой эры.

Из дневника Прейвана Мейстланда, наследного сына и лорда Амхары.

Второй годы Пятой эры от прибытия Олрида Старого.

***

Империя Кровогорья. 4 Эра 720 год от прибытия Олрида Старого. Кинхартский дворец.

Монскар. 1 число. Месяц Освобождённого Зарева.

      Императрица Альвева, наречённая Пятой этим именем в роду Стонн’Касселов, навсегда запомнила ночь, когда родился её наследный сын и надежда всей империи — Эйдэн.       В тот вечер, когда начались роды, пришла буря, какой ещё не было в Кинхарте со времён гибели Нерана Драконьей Крови. Молнии сверкали в ночном небе ежеминутно, сама земля застыла в страхе, не слышно было ни птиц, ни зверей, ни одного сверчка, спрятавшегося в траве предместья столицы; воздух содрогался не то от воплей Альвевы, не то от молний, что гремели над Кинхартом. Казалось, один из тринадцати Богов-драконов, Мергшарон, Отец Небес и Грома, решил оказать поддержку Альвеве, крича вместе с ней, исторгая из пасти своей ветвь молний одну красивее и извилистей другой. Люди на костях пращуров клялись, что видели в небесах дракона, чьи крылья — свет самих молний в ночном небе, что несут за собой бурю.       Перед грозой, как сказали тогда астрологи и придворные маги, ярче всего на небе, прямо над спальней, где рожала Мятежная Императрица Альвева, сиял Эфес Юмкары. Ах, как была бы рада Альвева, если бы ей это сказали намного позже! Один астролог, что присутствовал на родах, посчитал своим долгом сказать, всенепременно в процессе родов, что звезда, осветившая её сына, это Эфес Юмкары. Не проклятое Остриё, не Гарда, что несёт болезни, не Край рукояти — знамение смерти. Эфес. Рубин, коим станет принц! — Сожри вас всех сам Балкрас Бронегрыз, ир-мерова кровь! Мне сейчас не до распроклятого созвездия! Мне больно, Малкирон, больно! Растопчи вас всех табун кобыл, чтоб вас всех Ненасытный проклял, старики, седые кобеля, вы будете говорить мне о звёздах, пока я тут в муках рожаю?! Что бы вас эллирмитры сожгли и ир-меры потроха сожрали! На какой такой ляд мне звёзды, когда я рожаю?!       Альвева на всю жизнь запомнила эту боль. Она в юные годы пережила три войны, с десяток дуэлей, два побега из плена, сотню вылазок во вражеские лагеря, неисчислимые погони, что пешие, что конные, но вся пережитая боль не сравнилась с теми муками, что принесло рождение сына. Что уж говорить о том, как долго она вынашивала его, как старалась, как мучилась, через что прошла, чтобы сохранить ребёнку жизнь! Альвева могла поклясться, что в ту ночь бранилась так страшно, что бабки-повитухи и фрейлины потом гонялись за легионерами со скалками и тряпками, чтобы отучить воинов ругаться при юной императрице.       Ах, её легионеры, верные солдаты, сынки! Когда Альвева услышала первый крик сына, она поспешали выйти к своим людям, наплевав на то, что бёдра её были в крови, что сама она только-только пережила самую страшную боль в жизни и неслась по коридорам дворца с ребёнком на руках, плача от радости и боли между ног. Не умерла Альвева лишь чудом, которое маги объясняли драконьей кровью её предков и удивительно регенерации рода Стонн’Касселов, а так же тем, что Малкирон едва успел прочесть исцеляющее заклятье, которое не позволило Альвеве истечь кровью перед тем, как она рванулась с новорождённым сыном на руках. Альвева прижимала сына в пелене к своей груди и неслась к тронному залу, будто зачарованной одной лишь мыслью: «Они должны увидеть его! Лишь бы мой легион услышал имя его!» И когда легионеры увидели ребёнка на руках Альвевы, они повынимали мечи, упав на колени пред венценосной семьёй. — Императрица-мать! Как нарекла ты своё дитя? — В единой просьбе зашептали легионеры. Альвева еле-еле стояла на своих босых ногах. Кое как императрица добралась до трона, возле которого она и села. Альвева смотрела в глаза своих верных солдат и почти плакала. Её сын, её мальчик. Он дёргал своими маленькими ручками, истошно кричал, впервые вдыхая воздух мира, в которые пришёл сквозь муки собственные и материнские.       Сын. У неё родился сын. Осознание пришло только сейчас. Всё как покойные муж говорил. «Ты преподнесешь его на руках своих солдатам. И они падут ниц перед тобой. Паду ниц перед нашим сыном, они поклянутся в верности твоей семье. Я вижу, как кровь стекает по плитам дворца. Твоя кровь. Я слышу, как он кричит. Боги, Отцы и Матери, как ж е сильно он кричит! Альва! Милая моя Альва! Я слышу как наш сын кричит! Он будет жить!» — Так говорил Реймас, истекая кровью на руках Альвевы в пустыне. Императрица поняла, что плачет самыми горькими слезами, Альвева только сейчас поняла, как тяжело ей было набрать в ноющую грудь воздуха и ответить своим людям: — Боги одарили меня сыном, легионеры! Вы — мои свидетели! Я нарекаю его Эйдэном! Он станет четвёртым императором Кровогорья, что будет носить это имя! Он, сын Реймаса Тирата и Альевые Пятой! Наследник Наделасторана!— Прокричала Альвева, поднимаясь на ноги. Она прижала Эйдэна к груди, трясущейся рукой вытирая его детское личико от крови. — Эйдэн Четвёртый! Слава кронпринцу! Слава наследному сыну Альвевы Пятой! — Закричали легионеры, поднимаясь с колен, устремляя мечи свои к небу. Они скандировали имя матери и сына. Дворец дрожал от грома их голосов и грохота снаружи. Мергшарон был доволен, как и его божественные браться с сёстрами. — Эйдэн… — Шептала Альвева, когда фрейлины, наконец-то, увели её в покои. Долго юные девы уговаривали императрицу отдать сына им, дабы умыть его, да и самой Альвеве не стоило напрягаться. Роды дались её тяжело, придворные маги-лекари с трудом залечили её раны. — Нет. Не прикасайтесь к нему. — Прорычала Альвева, укрывая сына руками. Она была подобна грифону, что учуяла чужаков у гнезда, где только-только вылупился её птенец.

***

      Альвева была сильной женщиной. О ней ходили легенды. Ведь она выбралась из Пустыни Ли-Кар’Карана, умудрилась победить в своё время дракона и даже удостоилась звания Мастерицы Меча, убив в партизанских Войнах четырёх мастеров меча: двух из империи Даргона, двух из пустынь Ли-Кара. Раны затягивалась на ней быстро. Уже через пару дней она выбралась в дворцовые сады, чтобы помолиться Алкиру — Богу-дракону Ветров и Свободы. На её руках мирно посапывал Эйдэн. Её дорогой сын. Её наследие.       «Неран, а что чувствовал ты, когда Юмкарана родила для тебя детей? Ты тоже не знал, что делать? Или же ты нашёл в себе ещё больше сил, чтобы жить и сражаться? Ты не ответишь, распроклятый безумец. Ты никогда не отвечал!» — Думала Альвева, сидя под молитвенным деревом. — Алкир, Отец Ветров. Что видишь ты? Направь потоки ветра, укажи мне путь. Моё милое дитя, мой дорогой Эйдэн. Кем станет мой сын? — Алкир ответил не сразу. Дыхание его — тёплый ветер, что лишь слегка потрепал каштановые волосы Альвевы. Сама императрица прислонилась затылком к стволу дерева, ощущая телом своим взмах крыла Алкира, что нежно укрыл её от холода. Единственные пернатый дракон — его голос, это ветер на равнинах, его воля — это тепло солнца в жаркий летний день. Альвеве дышалось легко и свободно. Младенец на её руках принялся ворочаться в пелёнке. В миг Альвева услышала плач и принялась расстёгивать своё платье. Эйдэн хотел кушать.       Невообразимое до этого тепло наполнило сердце Альвевы. Она кормила сына грудью. Её дитя, её наследие, сейчас набирался сил. Мальчик вырастет великим человеком, это Альвева знала и без помощи богов-драконов. Но ей было интересно, какой путь ждёт сына. Боги даровали ей возможность видеть грядущее. Она чётко знала, что будет делать, потому что за месяц до родов видела во снах, как выбегает к своим людям и как дарует имя своему сыну.       «Мама. Я иду к Кардинийскому Ущелью». Альвева на секунду закрыла глаза. Она вновь была в своих покоях. Однако руки, что она протянула к юноше, были старыми, сморщенными. Она понимала, что уже не может дышать. Что ослепнет к этому моменту и не увидит лица сына. Боги милостивые?! Этот юноша, на лице которого столько шрамов. Эйдэн? Её милый, родной Эйдэн?       «Мама. Я идут к Кардинийскому Ущелью. Прости меня». Она знала этого юношу. Его глаза, цвета изумрудов, как и у неё, сияли золотым огнём. Нет. Нет! Не могло быть так, что сын её станет таким же как Неран. В них лишь капля от крови драконов Рок’Яндара! Её брат обо всём позаботился! Он обещал! Айдан не мог допустить этого! Её брат, её защитник, неужели он не справился?! Альвева тряслась, не то от жары, не от холода, но она продолжала наблюдать, как крылья из огня и света вырастают из спины юнца. Её сына.       «Мама. И иду к ней. Я не могу остановить их, если останусь за спинами своих легионеров». Эйдэн. Её милый, дорогой Эйдэн. Он облачён в доспехи с восьмиглавым драконом, на пояс его клинок, эфес которого — рубин, что был расколот, когда Юмкарана Вайренхолл пронзила своё сердце мечом мужа, чтобы уберечь своих детей! Глаза его полны печали. К кому он может идти? К кому он так спешит? Почему на плечи его пало наследие Нерана?!       «Мама. Кем был мой отец?» Вопрошает юноша, требовательным взглядом терзая сердце Альвевы. Сейчас он похож на отца. Слишком дерзкий, такой же опасный, с улыбкой дикого грифона. Он стоит так же как Реймас стоял перед Альвевой в последнюю их встречу!       «Мама, я не умру там». Он заверяет её, стоя на коленях перед её постелью. Но Альвева знает, что он врёт. Он не собирается возвращаться.       «Мама…» — шепчет принц, истекая кровью на полях близ Карден-Холла.       Альвева открывает глаза несколько секунд спустя. Для всего мира она просто моргнула, но сама будто пережила с десяток жизней. Слёзы на её щёках солёные, как воды Штормового Океана. Сын всё так же прилип к её груди. Альвева еле слышно всхлипнула, глядя младенца. — Алкир. Неужели он умрёт таким молодым? — Шепчет Альвева, утирая рукавом платья слёзы. Альвева прикасается своими алыми губами ко лбу сына и ещё долго сидит у дерева, пока стражники не начинают умолять её отдыхать в покоях, а не в саду, на вершине холма, ведь ветер начинает бушевать, стоит юному принцу начать плакать.

***

Кавутен. 25 число. Месяц Ярчайших Звёзд.

      Альвева полностью оправилась от ран спустя пару месяцев. Она погрузилась в материнство, будто окунулась в тёплую воду горячих джейстенских и источников.       Почти половина года прошла с рождения Эйдэна. Всё Кровогорье радовалось и ликовало. Их кронпринц был наречён славным именем! Его нарекли так же, как и его прадеда, а Эйдэн III, прозванный Белым Грифоном, был любимцем народа. Тем более, он прожил до глубокой старости и даже в свои девяносто лет летал на грифоне! Прекрасное имя!       В Кинхарте объявили о турнире. Люди ждали, пока легионеры начнут дуэли в честь рождения кронпринца. Вино вот-вот разольётся по улицам рекой. Вся столица будет тратить деньги на этот праздник! А как ещё? У императрицы родился сын! Здоровый сын! Через двадцать лет Эйдэн Четвёртый станет новым императором Кровогорья и тогда знатные семьи выстроят из невест. Династия Стонн’Касселов вновь расцветёт, чего не было со времён Нерана и Юмкараны!       В тот день, когда нужно было принять организаторов турнира, Альвева сослалась на усталость. Юному принцу требовалось всё её внимание. Верные министры были рады взвалить обязанности императрицы на свои плечи. Нужно было сделать всё, чтобы Альвева была подле сына. Тем более, брат императрицы время от времени следил абсолютно за всем, так что леди Кинхарта и сюзерен всех имперских провинций могла не беспокоиться. Лорд-юстициар — Айдан Третий, ночами не спал и следил за тем, чтобы в империи был мир.       Ночью Альвева время от времени читала отчёты о подготовке.       Почти три миллиона золотых яширов на турнир. Такие деньги когда-то давно требовала империя Даргона. Альвева тогда три месяца как родилась. Амункеры пришли и забрали себе восточное Кровогорье. От Мовриталя до Ваетира. Через год пришли южане из Ли’Кар-Карана. Они забрали западные города и провинции — всё Побережье Клинков и даже Туманные Горы Джейстена. Всё детство Альвева прожила под крылом Красных легионеров, она жила с ними, училась у них убивать, рассуждать, философствовать, пить, курить, читать, петь, танцевать. А когда она выросла, то повела их в бой. Устроила партизанскую войну захватчикам и даже позволила младшему брату стать своей тенью — пока Альвева сражалась на передовой, Айдан убивал всех тех, кто мог придать, либо же приходил из тыла врага и приносил полководцам головы их королей. Альвева отбросила ящеров Даргона обратно в их святые оазисы, а Айдан осквернил их храмы кровью, вырезав всех священников. Потом, когда Альвеве пришлось сражаться с Кар-Караном, Айдан готовился убивать вождей и шаманов, правящих пустынями. Но всё пошло иначе. Альвева встретила человека, что подарил ей возможность стать матерью.       Сейчас в кроватке лежал Эйдэн. Полгода прошло, а Альвева заметила, что волосы Эйдэна куда темнее, чем у неё. Кожа бледная и глаза зелёные — это Эйдэна как у матери. Но волосы. Они намного темнее, особенно для младенца.       Альвева на цыпочках подкралась к колыбели. Сын спал, подняв ручки вверх. Такой милый, такой крохотный. Однако кричал он как разъярённый дракон и ел так же много, как и крылатый ящер. Альвева улыбнулась. Она вспоминала, как встретилась с его отцом. Рэймас Тират. Вождь Ли’Кар-Каранских пустынных кланов.       Ох, он был воином. Родись он в Кровогорье, все четыре легиона с руками и ногами забрали бы его. Но Рэймас родился в клане Алых копий. Его отец был Мар’Данером — самым старым и уважаемым жрецом, как выразились бы на родине Альвевы. Тэйграт Тират рассказал всем кланам Кар-Карана о том, что родилась пятая дева, которую нарекли Альвевой. Их давно умершие вожди и шаманы предрекали, что боги, Старые и Новые, Предки и Драконы, дарует Альвеве Пятой дар видеть грядущее. Потому и Тэйграт, а после и Рэймас, повели кланы Кар-Карана войной на Кровогорье. Пустынникам нужна была пророчица. Им нужна была Альвева.       Но Альвеву Пятую спрятали. Отдали верным солдатам её отца, и девочке пришлось жить среди легионеров. Пока она не стала взрослой, пока она не убила падишаха Даргона в дуэли и не принесла голову вождям Ли’Кар-Карана. Альвева свергла одно иго и предрекла пустынникам, что свергнет и их, а в подтверждение, императрица позволила своему младшему брату, своей тени, прислонить клинок к глоткам вождей.       И тогда Рэймас, сын Тэйграта, что повёл свои кланы, дабы отыскать пророчицу Альвеву, преклонил перед Альвевой колени. Однако до этого момента Альвеве пришлось убить ещё трёх вождей, и руками младшего брата погубить не одну тысячу воинов. Альвева даже поборола в поединке самого Рэймаса. Сама Альвева не помнила, что такого с ней случилось. Что заставило её сражаться бок о бок с Рэймасом, который в один день взял и спас её младшего брата, позволив Айдану вернуться домой. Они вместе бились против демонов Мовриталя, уничтожали ир-меров, вылезших из Утробы. В какой момент страсть боя превратилась в страсть иную, жаркую, как и сам бой, но совсем другую. Такую, что сводила с ума, заставляя жаждать, вожделеть. Альвева поняла, что полюбила Реймаса.       Рэймас умер от рук предателей. Братьев-вождей, что усомнились в даре Альвевы. И тогда Альвева отомстила за мужчину, который так и не стал её мужем. Она изгнала каранцев из Кровогорья, уничтожив десять из пятнадцати кланов, позволив Айдану убить столько пустынников, сколько он захочет. Сама же Альвева запретила себе вспомнить день гибели Реймаса, ведь жертва, которую он принёс, приносила Альвеве самую страшную боль.       Сейчас же Альвева наблюдала за сыном, склонив голову на бок.       Он станет таким же, как его отец? Будет верен своему слову до последнего вздоха? Упрямым, как таркенский баран? Или же больше пойдёт в мать и дядю? Альвева надеялась, что Эйдэн возьмёт самое лучшее. Что кровь сыграет и Эйдэн не будет вечно хмурым и нелюдимым, каким был Рэймас в последние годы жизни. И уж точно она надеялась, что Эйдэн не будет таким как Альвева в молодости: неудержимым, неуправляемым разгильдяем, которому не страшна война. А уж если Эйдэн возьмёт повадки дяди Айдана, и станет таким же шутом, для которого даже война — игра, Альвева точно будет проклинать всех богов!       Императрица провела пальцем по щеке сына. Его кожа была нежной, бледной, с еле различимым румянцем. Ей почудилось, что Эйдэн улыбается во сне. Снится ли что-нибудь полугодовалому младенцу? Понимает ли, что говорит ему мать? Альвева надеялась, что голос её успокаивает Эйдэна. Что он чувствует тепло, когда Альвева говорит с ним. — Я никому тебя не отдам, мой мальчик. Даже Смерти. И пусть мне придётся пройти Врата Харды, знай, я ни за что тебя не отпущу. Обещаю. — Прошептала Альвева, поцеловав сына.