Невеста Речного Бога

      Ведьмак по имени Койон смотрел через решетчатое окно своей темницы на пламенеющий закат и гадал, не будет ли тот для него последним.       Странно, но даже о возможной скорой смерти ему думалось достаточно безразлично.       Смерть уж столько раз стояла рядом и подмигивала ему, что он к ней привык. Они уже стали почти что друзьями, он и его смерть. Он чудом выжил во второй нильфгаардской, пролежал без сознания в куче трупов — пролежал почти два дня и очнулся, — и смерть игриво покачала головой, говоря, ну что ж ты, Койон, ну вот опять ждать тебя придётся… Покачала и легко отпустила — ведь вернешься ты, ведьмак, никуда не денешься.       Смерти нравилось с ведьмаками быть запанибрата — это ж не скучный крестьянин, который на своем поле всю жизнь пашет, да ещё полжизни ко встрече смерти готовится.       С ведьмаком смерти всегда интереснее.       Ещё ни один из них в постели не умер.       Койон кое-как подтянул под себя скованные ноги, чтобы было удобнее сидеть, и облокотился спиной на ободранную каменную стену.       Весь день Койона били, но били как-то неумело, по-крестьянски, не по-настоящему, без сердца и задора — уже даже заживать стало.       Не так бы ему досталось от новиградской шпаны, умелой темерской гвардии или, не приведи Мелителе, скоя’таэлей. Сейчас он бы не синяки почесывал, а кровью харкал, так что можно считать — повезло.       Койон вскинул острый подбородок и криво ухмыльнулся.       Да все здесь было не так на этом проклятом острове. Лучше б мы на Континенте и дальше не знали, что он существует.       Койон был зол на себя. И какого хрена его потянуло на этот корабль! Да, за заказ платили неимоверно большие деньги, и вот во что они, эти большие деньги, вылились.       Дурная жара, дурные люди, а теперь ещё вот это вот всё.       Зачем, спрашивается, ему, одинокому выродку, какие-то большие деньги? Ламберта на зимовке впечатлять?       Койон стиснул зубы. Сам, дурак, виноват.       Надо было оставаться ему в Столице… На этом дурном Острове люди были совсем без фантазии: большой портовый город так и назвали Столицей, а реку, пересекающую Остров (кстати, умники из Оксенфурта так и не решили, считать ли этот остров вторым континентом или все-таки большим островом) — Великой Рекой.       Койон сначала думал, что он просто неправильно расслышал их речь — говорили они, как ни странно, на удобоваримом варианте всеобщего. А потом прислушался и понял, что не ошибся. Наверняка и горы, которые он мельком успел увидеть вдалеке, тоже носили гордое название — Горы.       С ума сойти.       Он потер пыльной рукой щетину — жара стояла неумолимая, и где-то через час по его расчетам должен был прийти стражник, чтобы окатить его водой. В соседних камерах пленников тоже окатывали, чтобы те до суда дожили.       Гуманно даже.       Остался бы он, дурак, в столице, так сейчас сидел бы себе в теньке в кабаке за столиком где-нибудь около центральной улицы, называемой, небось, Улицей, или пошёл бы себе в бордель, что звался, как нетрудно себе представить, тоже «Бордель». Валялся бы сейчас в бадье с прохладной водой с бабой какой-нибудь, или даже один, и горя бы не знал.       Но нет, нет. Ушлый шкипер с корабря попросил сопроводить в эту богом забытую глушь, и Койон, идиот и дурак, согласился. Мало ему было полной мошны, подавайте переполненную.       Вот и поплатился.       Теперь сидит вот тут и думает о голых бабах в бадье, хотя глупее мыслей для, возможно, последних часов своей жизни и не найти.       Хотя Ламберт, мать его, одобрил бы.       — Вот этот, — типичный туземец, тонкокостный, приземистый, с волосами, как вороная роскошная грива коня, остановился в полуметре от решётки, как вкопанный. Он был одет в нежно-розовое и слоёное, и Койон уже понял, что здесь это — цвет знати.       Что это ещё за дикарь?       Человек говорил невнятно и с каким-то таким диким присвистом, что Койон разбирал слова с огромным трудом.       Стражник перед этим розовым пиончиком ощутимо лебезил.       Койон обернулся и прищурился, с удовольствием давая человеку в розовом рассмотреть его естественное до неестественности лицо и ведьмачьи глаза. Пусть в штаны наложит. Людей с Континента тут побаивались, что уж говорить про ведьмаков.       Пиончик ожидаемо отшатнулся. А потом вдруг подался вперёд и прямо-таки впился в Ведьмака глазами с каким-то злобным, похотливым интересом.       Койон ощерился и привстал.       Человечек облизнул тонкие губы и задрожал розовыми складками многослойных одежд. Плотоядная улыбка исказила тонкое личико.       — Это он троих положил? — уточнил он у стражника, не отрывая от ведьмака жадного взгляда. — Его с Майко взяли?       Стражник кивнул и с отвращением сплюнул на пол.       — Он Дурь таскал, — счёл нужным пояснить он.       Объяснять им, что про фисштех у поганца шкипера Майко Койон не знал ни сном, ни духом, было бессмысленно.       Фисштех же здесь назывался, как полагается на Острове-без-Фантазии, Дурью, и преследовали Дурь крайне строго. Действовал он на местных как-то не так, не как на людей и эльфов с континента.       Снюхивались местные с полпинка.       Поэтому за Дурь наказание было одно — смерть.       — За Дурь положена смерть через повешение, — пролепетал розовый пиончик, дрожа шелками от возбуждения. — Но мы не будем вешать этого мужчину. Мы отдадим его нашему Богу. И пускай наш Бог будет сыт.

***

      Родная степь, иссушенная лютой жарой, осталась позади.       Засуха, страшная засуха обрушилась на их край, какой не было уже лет пять или шесть. Выжгла посевы, прогнала всю мелкую живность, выгнала и диких лошадей, чьи стада паслись здесь, сколько Мин себя помнила.       И Мин знала, что это означает.       Скоро деревня соберется, и староста будет долго говорить о том, что настала трудная година и надо принимать меры.       Бабки и женщины постарше займутся плакать и стонать, мужчины замрут с каменными лицами, а молодые девки — с них станется завизжать от страха.       Потому что в конце концов расплачиваться за все придется им, молодым девкам.       Теоретически, Мин к молодым девкам тоже относилась. Не к самым молодым, конечно, но все же. И в жеребьевке исправно участвовала. Однако призрачная угроза, что жребий в этот раз падет на нее, волновала её в последнюю очередь.       Все нервы Мин пожирал каждодневный домашний ад, и про речных богов, ищущих себе невест, думать было попросту некогда.       Теперь перед Мин был Лес.       Страшный, вечный, бесконечный. Но Мин не боялась.       Она вообще никого, кроме своего брата, не боялась.       Да и страшным Лес мог быть только для чужаков.       Для грубиянов из северных провинций или ещё кого похуже, варваров, приплывших из-за моря, волосы у которых нечеловеческого цвета: у кого как опавшая лежалая листва, а у кого (страшно подумать!) — и как спелые гроздья пшеницы. Но больше всего Мин пугали их глаза — как будто воды голубой туда налили — демонические и непонятные. Говорят, были и варвары с глазами человеческими, коричневыми, как полагается, что вселяло по словам старосты надежду, что за морем не все потеряно.       А ещё говорили, что поймали недавно какого-то совсем чудного иноземца, вроде и человека, и вроде нет, с глазами совсем уж ненормальными, как у рептилии или кошки.       Говорили, что таскал тот парень с кошачьими глазами Дурь, и поэтому староста повесит его в субботу на площади, не посмотрит, откуда он, и что дипломатию, дескать, соблюдать надо.       Это Мин всей душой одобряла.       С Большой он Земли или нет, глаза там у него кошачьи или не глаза, раз таскал Дурь — значит, на виселицу ему и дорога.       Дурь и жизнь самой Мин в ад превратила.       Если б не Дурь, не шла бы она сейчас в этот тёмный Лес.       Мин решительно шагнула в жухлую траву и зашагала прямо в лесную чащу. Поздно ей бояться.       Все было точно так, как и описывала старая слепая Виола.       Выйди на дорогу, да иди себе и иди. А дорога сама приведет.       Старый, но добротный домик показался через четверть часа ходьбы, и Мин сразу поняла — это то, что она ищет.       Дом был сразу и жилой и нежилой.       Жилыми были аккуратные свежеокрашенные ставенки, лесенка, забор. Живым был серый упитанный свернувшийся на этом заборе кот. Забор был тонким, почти ажурным, а кот — более чем упитанный, и несмотря на это расположился на заборе уютно и вольготно, с присущей всем котам грацией.       Нежилым же был же темный провал двери, откуда несло запустением и гнилью.       Мин остановилась, как вкопанная, а потом робко неуверенно позвала, теребя рукой юбки.       — Есть кто здесь?       И в одно мгновение все переменилось.       Из чёрного провала двери вдруг дунуло сосновым терпким лесом и даже свежей выпечкой.        — Заходите, милостливая госпожа, — раздался вдруг приятный мужской баритон.       Мин почему-то представляла себе, что в в избе будет обязательно бабка, обязательно древняя, как мир, с крючковатым бородавчатым носом и скрипучим голосом. И уж совсем она не ожидала, что так её любезно пригласят.       Но пути назад уже все равно не было.       Мин подобрала свои многочисленные юбки, торопливо поднялась по ступенькам и решительно шагнула внутрь.       Внутри было до странности обычно.       Никаких тебе сушеных жаб, козлиных голов ли, чучел единорогов или чего-то что этом роде.       Хотя в жилище стоял почти приторный запах лекарственных трав, а в одном углу стола сгрудились колбы и реторты с многообещающe поблескивающими жидкостями внутри. Может, это были любовные приборы, а может, и зелье от блох — спросить Мин все равно ни за что бы не решилась.       В остальном обстановка не поражала ничем примечательным: то же самое Мин видела по сто раз на дню дома и у себя, и у соседей. Простой стол, печь в углу, лавка из красноватого дерева — именно такая, какую можно купить у единственного в деревне плотника по имени Рид.       На этой самой типичной лавке сидел нетипичного вида мужчина, и Мин сразу же бросилось в глаза, что мужчина этот с Большой Земли. Таким выдающимся носом островитянин обладать просто не мог. Мужчина был средних лет, умное и бледное лицо обрамлено седыми кустистыми бакенбардами, а антрацитовые глаза смотрели на Мин, как ей показалось, тепло и сочувственно.       Одет он был в видавшую виды, но явно не местную одежду и, несмотря на жару, заставляющую саму Мин бешено потеть, незнакомец почему-то носил на руках перчатки без пальцев.       — Заходи, дитя, — повторил он приятным голосом, непринужденно взмахивая рукой в перчатке. — Я как раз собирался пить чай, и надо же — вот и компания! Я, позволь мне представиться… Регис.       Он вдруг запнулся, словно был не уверен, правильно ли он назвал собственное имя, а потом снова мягко улыбнулся:        — А как тебя зовут, дитя?       Уже лет как пятнадцать никто не обращался к Мин «дитя».       — Мин, — выдала она, прежде чем успела что-либо подумать. — А я надеялась найти здесь травницу или колдунью… — слово «ведьма» Мин произнести не решилась.       Регис улыбнулся широко и дружелюбно, но не размыкая губ, словно у него были больные зубы и он не хотел их показывать.       — А её, к сожалению, нет, — все также дружелюбно пояснил он. — Но, может быть, я смогу тебе помочь? Она меня, как бы это выразиться, на хозяйстве оставила пока что.       Он покосился в сторону торбы, лежащей по правую руку. От торбы шёл мощный травяной дух, который Мин неожиданно успокоил.       Странный Регис встал, засуетился, и на столе как по волшебству появился душистый чай в тонких странных чашках и тарелка ароматного печенья.       Мин сглотнула. Вспомнилось о том, что она с утра не ела — какой уж там завтрак! — спешила уйти, пока Щорс не проснулся. Она осторожно подошла к столу и присела на краешек скамьи.       Странный господин Регис уставился на неё своими антрацитовыми глазами. Странным образом это взгляд Мин успокоил.       Она легко пожала плечами.       — Мне нужен совет… — просто сказала она. — Я слышала, что эта травница, которая оставила вас, господин Регис, на хозяйстве, может дать такой совет, который изменит всю жизнь к лучшему. Слышала, что она и цену за эту берет огромную… Но, господин Регис… Я в отчаянии. И я заплачу.       Господин Регис вежливо помолчал.       — Огромную цену? — уточнил он, как будто его это на самом деле удивило. — Милое дитя, вы считаете несколько лет службы огромной ценой? Правда? Поверьте мне, бывают цены куда выше…       Мин аккуратно поставила на стол недопитую чашку.       — Лично мне, — сказала она с нажимом, — эта цена кажется более чем огромной. Однако ж она будет уплаченна только в случае успеха!       Господин Регис развел руками.       — Что вы, что вы! И в мыслях не было подвергать сомнению ваши слова! Боюсь лишь, уважаемая Мин, что наши с вами представления о ценности десяти или даже двадцати лет сильно различаются.       Он снова улыбнулся, не показывая зубов.       — Знаете, а расскажите-ка мне. Обещаю, если я сумею дать вам подходящий совет, то он вам обойдётся абсолютно бесплатно.       Мин отхлебнула из чашки ещё. Аромат у чая и вкус у чая были просто волшебными. Наверное, тоже с Большой Земли привезли.       Ей вдруг почему-то захотелось довериться этому приятному господину. Все-таки он Мин в отцы годится, да и прибыл издалека. Может, действительно зачерпнет чего из копилки жизненного опыта.       И, в сущности, что она теряет? Что бы не узнать историю их семьи, живя в деревне, надо было родиться слепым и глухим.       — Я Мин из Верхнего Волоха, — сказала она, — стоящего на берегу Великой Реки. Мои родители умерли десять лет назад: поехали в Столицу и сгинули в пожаре.       В антрацитовых глазах господина Региса показались жемчужины слез.       — Мне бесконечно жаль, дитя моё! — произнес он с чувством. — Бесконечно жаль.       Мин вздохнула.       — Это еще не всё. Я уже на выданье тогда была, двадцать лет исполнилось. Старшему брату — двадцать три. А младшему, не смейтесь только — пять. Мама тогда до родов поверить не могла, что беременна. Так и живём вместе.       Господин Регис качнул головой.       — Дражайшая Мин, повторюсь, мне безумно жаль. Но… Ведь прошло десять лет и, судя по вашему виду, справляетесь вы неплохо. Конечно, жаль, что все заботы о младшем брате легли на ваши плечи… Но ведь есть ещё и старший. Где же неразрешимая жизненная ситуация? За что вы готовы были отдать десять лет своей жизни?       Мин прикрыла глаза. Стыд и боль обожгли ей веки, и она прикусила щеку, чтобы не разрыдаться.       — А неразрешимая ситуация, — сказала она, — состоит в том, что мой старший брат плотно сидит на Дури.       Господин Регис спал с лица.       — Вот именно, — сказала Мин. — И я не могу ничего сделать, потому что он мне все-таки брат. И не могу уйти из дома, потому что есть и брат другой. Да я б за капустный кочан замуж вышла, господин Регис, если б речь обо мне шла. Все лучше, чем дома.       Господин Регис смотрел на нее с выражением полнейшего шока на лице. Потом скрестил руки на груди.       — Знаете, Мин… — он покачал головой. — Я вас недооценивал. Я-то думал, вы пришли за приворотом на жениха, или за гарантией, что на вас не падет жребий стать невестой Бога Реки. А это действительно проблема, за решение которой не жалко отдать десять лет жизни.       Мин вздохнула. Ей стало куда легче просто от того, что она странному господину Регису выговорилась. Скорей всего, он ей не поможет. Но спасибо, что выслушал.       — Да, — сказала она. — Вот уж что-что, а мужики волнуют меня в последнюю очередь. Будь даже это тот самый Бог Реки. Уж лучше пусть он меня сожрёт, или что он там с Невестами делает, чем еще мучиться и мучиться. Знаете, господин Регис, лучше ужасный конец, чем ужас без конца.