I'm still with you darling

      Се Лянь не понаслышке знал, что такое кошмары. После восьмисот лет жизни, наполненной различными трудностями, они были неизбежны. Хотя он знал, как справиться с ними и позаботиться о себе в такие моменты, иногда сны казались настолько реальными, что Се Лянь мог поклясться: он чувствовал ужасающую боль от меча, пронзающего сердце, или удушье от долгого заточения в гробу. Он мог это пережить.       Так или иначе, после знакомства с Хуа Чэном и ночей в его объятиях, в тепле и комфорте, кошмары стали тревожить его намного реже. Всё плохое имеет свойство забываться со временем, окрашиваясь в нейтральные тона, скрывающие пережитые ужасы.       Этой ночью Се Лянь не думал, что ему что-нибудь приснится. С ног до головы окутанный любовью, убаюканный мягким светом свечей, пробивающимся сквозь балдахин, с Хуа Чэном под боком, нежно игравшим с его волосами, он готовился уснуть. Звук ровного дыхания Хуа Чэна был для Се Ляня музыкой прекраснее, чем игра самых талантливых музыкантов Сяньлэ — Хуа Чэну не нужно было дышать, но во сне он иногда возвращался к привычкам, оставшимся с тех времён, когда был живым. Присутствие возлюбленного за спиной успокаивало, и вскоре Се Лянь окончательно погрузился в сон.       В этом сне, как и во многих других, был Хуа Чэн. Они находились в одном из садов императорского дворца Сяньлэ; Се Лянь сразу узнал это место — в детстве он часто убегал сюда посмотреть на птиц и порхающих бабочек. Этот сад всегда успокаивал его, когда стены дворца начинали давить, а щёки — болеть от фальшивых улыбок. Хотя за эти передышки приходилось расплачиваться, выслушивая ворчание Му Цина об испачканной одежде или лекции Фэн Синя о безопасности. Но сейчас его компаньонов не было рядом, в саду были только он и его муж. Окружённые жужжанием насекомых и пением птиц, допевавших последние на сегодня песни, они лежали на траве, наблюдая за загорающимися на небе звёздами. Здесь, в этом тихом уголке, где никто не мог их потревожить, парней не беспокоил гул столицы.       Се Лянь приподнял голову, чтобы взглянуть на мужа: Хуа Чэн был поистине прекрасен — волосы цвета ночного неба растекались по траве, подобно чернилам во время одного из их неудавшихся уроков каллиграфии; сумерки окрашивали его фигуру в оттенки синего и фиолетового, и в этом свете его лицо, повёрнутое к небу так, что был виден острый профиль, выглядело мягче.       Се Лянь дотянулся до ладони Хуа Чэна — он никак не мог привыкнуть к тому, что теперь так просто может прикасаться, держать кого-то в руках, кого-то, кто не избегает прикосновений, а приветствует их. После стольких лет одиночества, когда прикосновения приносили лишь боль, казалось невозможным спокойно принимать чьё-то присутствие рядом — но Хуа Чэн всегда с радостью тянулся к нему, наслаждаясь близостью. Поэтому Се Лянь немало удивился, когда возлюбленный уклонился от прикосновения.              — Сань Лан? — спросил он.              — Прости, гэгэ, — Хуа Чэн открыл глаз и повернулся к нему. — Я просто удивился.              Хуа Чэн протянул Се Ляню руку, снова соединил их пальцы и улыбнулся. Что-то было не так. Улыбка казалась вынужденной, Хуа Чэн выглядел так, будто что-то скрывает. Се Лянь не стал давить; Хуа Чэн имел право рассказать о том, что его тревожит тогда, когда будет готов. Они полежали рядом ещё немного, пока ночь сгущалась вокруг, обволакивая их, оставляя во тьме только дыхание Се Ляня и их сплетённые руки.       Дрожь пробежала по телу небожителя, когда солнце скрылось за горизонтом, и он инстинктивно придвинулся ближе к Хуа Чэну, хоть его тело и не излучало тепло. Обычно в такие моменты возлюбленный обнимал его, прижимая к себе, целовал волосы, держал Се Ляня так, будто он самая драгоценная вещь на свете, будто стоило отпустить его хоть на миг — и он исчезнет. Но в этот раз Хуа Чэн отстранился. Се Лянь встревоженно приподнялся на локте и потянулся к его лицу:              — Сань Лан, что случилось? У тебя что-то болит?       Что-то было не так, Се Лянь знал. Его возлюбленный шарахнулся от него и отвернулся, сгорбившись в напряжении. Се Лянь встревоженно вскрикнул:              — Сань Лан!              — Ничего, что заслуживало бы внимания Его высочества, — голос Хуа Чэна звучал напряжённо, он даже не взглянул на Се Ляня. В Се Ляне зародилась паника. Что случилось? Он чем-то задел мужа и не заметил? Больно было видеть, как его обычно сильный, уверенный муж выглядел сейчас таким маленьким и хрупким. Се Лянь осторожно подполз к Хуа Чэну, боясь, что тот снова отстранится.              — Сань Лан, дорогой, скажи мне, что случилось?       В темноте он мало что мог разглядеть, но отчаянно хотел увидеть лицо возлюбленного, понять, что не так, найти хоть какую-то подсказку.              — Не взглянешь на меня, любовь моя?              Хуа Чэн судорожно мотнул головой.              — Я чем-то обидел тебя? Прости за такую неучтивость.              Хуа Чэн мотнул головой резче:              — Его высочество никогда не сможет обидеть меня, — ответил он в своей обычной манере. — Просто вид этого недостойного непригоден для ваших глаз.       Се Лянь нахмурился. Конечно, столетия ненависти к себе не могли испариться от нескольких слов любви, но он был уверен, что Хуа Чэн достиг успехов в искусстве принимать себя, учась видеть себя его глазами.              — Дорогой, мне очень нравится смотреть на тебя. Сань Лан никогда не будет непригоден для моих глаз, — нежно сказал он и протянул руку, чтобы убрать упавшую на лицо Хуа Чэна прядь волос. И замер. На скривившемся от страха прекрасном лице было не одно лицо, а два?..              — Сань Лан! — Се Лянь в отчаянии повернул лицо возлюбленного к лунному свету. Ужас пронзил его, когда он увидел красивое лицо своего мужа, покрытое причудливыми наростами. У этих наростов были свои лица, которые закричали, оказавшись под светом. От вида болезненной гримасы Хуа Чэна у Се Ляня скрутило живот.              — Гэгэ, пожалуйста, — проскулил князь демонов, пытаясь спрятать лицо. Се Лянь не знал, о чём он просит: отпустить или спасти от уготованной участи. Руки Се Ляня были связаны. Он мог бы умолять Хуа Чэна убить его, чтобы спастись, но знал - возлюбленный скорее умрёт, чем поднимет руку на своё божество. Паника от беспомощности накрыла Се Ляня; он будто снова стал тем подростком, перед которым мир молит о помощи, которую он не в силах оказать.       Дрожащими руками он прижал к себе возлюбленного, судорожно пытаясь понять, что делать. Должно же быть что-то, что-нибудь, что спасёт Сань Лана от такого ужасного конца.              — Гэгэ, пожалуйста, не плачь, прости меня, — напряжённо сказал Хуа Чэн. Нет, нет, нет, НЕТ, Хуа Чэн не должен брать на себя вину, которая целиком и полностью лежит на плечах Се Ляня. Это была его вина! Он всегда знал, что принесёт несчастье возлюбленному, и всё равно эгоистично остался с ним, опьянённый его любовью настолько, что забыл простую истину — он всего-навсего бремя, проклятье. И теперь его прекрасный, замечательный муж умирает из-за него. Это была полностью его вина, его вина, его вина.              — Прости меня, Сань Лан, прости, мне так жаль, любимый, — плакал он, понимая, что толку нет. Он потеряет лучшее, что у него есть, и это всё его вина. Сань Лан должен был забыть его, когда он просил. Что хорошего он дал ему в итоге?              — Гэгэ. Гэгэ! Гэгэ, проснись!       Се Лянь испуганно подскочил. Всё тело тряслось, он нервно огляделся в поисках Хуа Чэна. Его муж, целый и невредимый, сидел рядом, лицо искажено беспокойством.              — Сань Лан! — хрипло выдохнул он, кинувшись в объятия своего возлюбленного. Он взял лицо Хуа Чэна в ладони и облегчённо выдохнул, почувствовав под пальцами гладкую, неповреждённую кожу. Хуа Чэн поймал Се Ляня в объятья и, нежно выводя пальцами узоры на его спине и прочёсывая рукой волосы, успокаивающе проговорил:              — Гэгэ. Гэгэ, я здесь, всё хорошо, это просто сон. Ты в безопасности, я здесь, любовь моя.              — Прости меня, Сань Лан, — всхлипнул Се Лянь. — Я ранил тебя, мне так жаль.              — Нет, Его высочество никогда не сможет ранить меня. Это был всего лишь сон, гэгэ.       Се Лянь всхлипнул, уткнувшись в изгиб шеи Хуа Чэна, всё ещё чувствуя остаточный страх потерять его снова. Они оставались так некоторое время. Хуа Чэн нашёптывал ему на ухо всякие нежности, помогая возлюбленному успокоиться.       Сквозящие любовью и нежностью действия Хуа Чэна легли бальзамом на душу. Се Лянь больше чувствовал, чем слышал, как Хуа Чэн напевает мелодию, которую обычно пел, когда Се Лянь просыпался напуганным играми собственного сознания. Его бархатный голос окутывал Се Ляня, и он спрятал лицо глубже в красные одежды Хуа Чэна, вдыхая ненавязчивый аромат цветов и дыма.       Спустя время, когда Се Лянь пришёл в себя, он отодвинулся, смущённый своей реакцией на кошмар. Разве он не должен был уже привыкнуть к подобному? Но когда дело касалось мужа, всё было иначе: страх потерять его был сильнее страха за себя.              — Ах, Сань Лан, я должен извиниться, это было глупо с моей стороны, — он слабо усмехнулся. Хуа Чэн лишь слегка покачал головой и провёл рукой по его щеке.              — Гэгэ приснился страшный сон, в его реакции нет ничего глупого, — ласково сказал он. Се Лянь слабо улыбнулся и опустил голову.              — Сань Лан слишком добр.              — Отнюдь. Гэгэ заслуживает всей доброты в мире. — Се Лянь тихо рассмеялся от того, с какой уверенностью это было сказано. — Гэгэ хочет обсудить то, что ему приснилось?              Се Лянь с улыбкой покачал головой:              — Мой дорогой Сань Лан убил достаточно людей, так что я могу не волноваться, что такой кошмар когда-нибудь воплотится в жизнь, — он взял лицо возлюбленного в руки и огладил его пальцами. — Извини, что заставил беспокоиться. Давай спать.       Он утянул Хуа Чэна обратно на кровать. В руках самого близкого человека Се Лянь спокойно свернулся. Хуа Чэн в недоумении уставился на спящего у него на груди Се Ляня. Что, чёрт возьми, ему приснилось?