Василёк

Так просто получилось, понимаете? И в этом никто не виноват, правда. И Клайда утешают все вокруг, говорят, мол, такова судьба, да только он знает — неправда это. Это был всего лишь злой и глупый случай. Случай жадный, он хватает людей костлявыми пальцами, отбирает, чтобы не спасли. А судьба не такая. Судьба милостивая и добрая, судьба помогает. Клайд звал судьбу — она откликнулась смехом Сантоса. И он верил, он думал, что это всё — навсегда. Мечтал, чтобы как в сказке, долго и счастливо, чтобы умереть в один день, потому что от смерти — надо быть откровенным — никуда не денешься, как ни старайся. Они познакомились настоящим чудом — иначе такое стечение обстоятельств и не обзовёшь. Клайд погибал — метафорически, конечно, он просто завертелся в однообразной, до тошноты одинаковой пелене будней. Что-то он явно сделал не так, упустил тот момент, когда мир из разноцветного превратился в палитру серых оттенков. А раскрасить его оказалось тяжело, да и некогда, если честно — это бесконечный однотонный цикл с названием «дом-вуз-работа-дом». Наверное, поэтому он Сантоса и заметил. У него глаза — синие-синие. Как васильки на лугу. Тогда-то Клайд и пропал. Заглянул в них — и пропал. Тот день был мерзким до ужаса. Слякотным, пасмурным — начало апреля, как никак, и новые ботинки к такому точно не были готовы — промокли после третьей лужи. Вдобавок к этому Клайд проспал и был вынужден бежать в попытке успеть к своему автобусу. Не получилось — тот отъехал буквально за пару секунд до того, как он выскочил на остановку, и оставалось только клацать зубами и ждать следующий подходящий транспорт. Грешной частью души он уже начал раздумывать над тем, чтобы забить на первую пару и вернуться досыпать домой, но понимание того, что весь путь по лужам в таком случае будет напрасен, придало сил и упрямства. И не с таким справлялись, правда же? Автобус, уже другой, битком набитый людьми, с кряхтением и шлейфом выхлопных газов замер, натужно открывая дверь. Клайд прижал рюкзак поближе, набрал побольше воздуха в лёгкие и смело втиснулся в толпу. Заметил кондукторшу, сонную, вялую, с тухлым выражением лица протягивающую терминал. Послушно оплатил проезд, еле как достав из-под чехла карточку, и замер поудобнее, чтобы никого рядом не касаться. Ему ехать почти до конечной, и примерно в самом центре маршрута человеческий поток должен схлынуть — это обнадёживало, и Клайд с чувством выполненного долга неловко вставил в ухо наушник, врубая первую попавшуюся мелодию. Это привычное и тоже ставшее серым занятие: ехать в автобусе, слушая музыку и наблюдая за одинаковым пейзажем многоэтажек. Таких же тусклых, неприятных, словно застройщики намеренно игнорируют все яркие цвета. Он мирно проехал несколько остановок: пришлось потесниться, потому что народ только прибывал, и в третий из таких заходов в спину Клайда пребольно врезались локтем. Скандалить желания не было, и он просто обернулся, желая найти источник нового синяка. Обернулся — и захлебнулся в неправдоподобно ярких глазах. И стоял, смотрел, как заворожённый, на широкую тёплую улыбку, на рыжие кудри, выбившиеся из-под смешной фиолетовой шапки, на россыпь веснушек, словно кто-то задался целью сколотить из них целое состояние. Ему мгновенно стало понятно, куда солнце с неба подевалось — оно сейчас перед ним замерло, что-то говорит и, кажется, смеётся. И правда ведь — говорит, шевелит губами, а Клайд и не слышит ничего, только глазеет, как дурак. Он поспешно спрятал наушник в карман и робко отзеркалил улыбку: — Прости, я прослушал всё, что ты сказал, василёк. Тогда-ещё-незнакомец еле заметно покраснел — если бы Клайд не всматривался так жадно в него, он бы и не заметил розовые пятнышки на скулах. — Я в тебя врезался. Извини, — всё-таки произнёс тот. — Врезайся сколько душе угодно, — с губ поползли слова сами собой. — Ой, то есть, я хотел сказать, что ничего страшного, и автобус битком набит, ну, знаешь… До ушей донёсся его смех — негромкий, мягкий, тёплый, как пуховое одеяло, как шерстяные носки, которые с любовью вяжет бабушка, как нежное прикосновение пёрышка к лицу. — Сантос, — протянул он руку, и Клайд с готовностью за неё ухватился, чтобы пожать. Кожа у него оказалась чуть-чуть грубая, с ощутимыми мозолями на внутренней стороне, но отпускать почти горячую по сравнению с его собственной ладонь отчего-то не хотелось. Со стороны входа неожиданно для них опять навалились люди, вжали их друг в друга: васильковые глаза оказались близко-близко, и сердце отзывчиво и гулко застучало где-то в глотке; и руки они так и не расцепили, всё ещё держали неловко между телами, и дыхание Сантоса опаляло подбородок — он был чуточку, самую капельку ниже — и Клайд не мог думать ни о чём, кроме того, как его поцеловать хочется и спрятать от всех. Глупо, да, глупо и странно так думать в первые же минуты знакомства, и с чего он вообще взял, что Сантоса тоже парни интересуют? — Ты всё ещё не представился, — со смешком напомнили куда-то в губы. — Клайд, — выдохнул он. — Меня зовут Клайд. Сантос рассмеялся, опустив глаза: смех затерялся в шее, пролез под куртку. С такого расстояния Клайд мог бы каждую веснушку пересчитать, но он цифр больше пяти вспомнить не способен, мысли забиты вовсе не тем. — Слушай, звучит смешно, конечно… — начал несмело Сантос, но Клайд перебил его с виноватым видом, выпалил, как робкий пятиклашка: — Ты сходишь со мной на свидание? — и даже дышать перестал, ожидая ответа. Добавил торопливо: — Пожалуйста. — Солнечная улыбка, скользнувшая на чужое лицо, подбодрила, еле заметный кивок заставил что-то в груди потеплеть, словно лёд, образовавшийся там за зиму, начал с хрустом таять. — Схожу, — потерянно, будто самому себе не веря, сказал Сантос, а потом кивнул ещё раз, более уверенно. — Конечно, схожу. — И номер свой дашь? — Хоть адрес, — сверкнули смехом васильковые глаза. — Я, наверное, тороплю события, да? — уточнил Клайд, перехватив его руку поудобнее, зачем-то оправдываясь: — Я греюсь, а у тебя ладонь тёплая, василёк. — Давай вторую, — деловито предложил Сантос и сам — сам! — переплёл их пальцы. Запоздало среагировал на вопрос: — Нет, не торопишь. Всё хорошо. — Точно? — удивляясь своей робости, переспросил он. Получил в ответ фырканье и три «да» подряд, чуточку подуспокоился. — Мы познакомились пять минут назад. — И что, — беззаботно пожал плечами Сантос. — Нейробиологи говорят, что человеку хватает и трети секунды, чтобы влюбиться. — И тебе хватило? — недоверчиво спросил Клайд. Его собеседник рассмеялся. — Не знаю, — задумчиво ответил он, гладя большими пальцами кожу с внешней стороны ладони, словно уговаривая руки согреться. — Звучит как повод проверить, м? — Звучит, — облегчённо согласился Клайд. Из груди вырвалось невыносимо простое, банальное: — Ты красивый. Очень. — Ты тоже, — прищурился Сантос. — Хотя тебе, должно быть, часто это говорят. — А тебе как будто нет! — закатывает глаза он. — Ну, вообще-то… — замялся Сантос. Клайд удивлённо на него уставился и решительно пообещал: — Исправим. Ты заслуживаешь всех самых красивых слов мира, василёк. — Ну ты и придурок. — Прозвучало так нежно и ласково, что Клайд и не подумал обижаться — он с удовольствием фиксировал в глазах каждый перелив смущения. Под рёбрами вспыхнуло желание осыпать его комплиментами, заставить покраснеть по-настоящему, и, может, даже шептать на ухо какие-нибудь пошлости. Он тогда ещё не знал, что чаще подобное проворачивать будет Сантос: окажется, что ему доставляет ни с чем не сравнимое наслаждение подробно, негромко, но внятно объяснять, как именно и в какой позе он хочет Клайда, когда они находятся где-нибудь в общественном месте. Он тогда ещё не знал, что пропустит свою остановку, заболтавшись, и не будет об этом ни капли жалеть — и куда он вообще опаздывал, кто вспомнит? Не подозревал, что первое свидание у них будет тем же вечером, и ресторан им не понравится, пусть оба будут пытаться притворяться, что их всё устраивает и они такие утончённые; не догадывался, что они со смехом сбегут оттуда и пойдут есть шаверму в проверенный и любимый обоими ларёк, а потом попадут под дождь и вместо того, чтобы спрятаться где-нибудь, пойдут танцевать. Клайд тогда не знал, но смутно улавливал, что у счастья васильковые глаза. А мир оказался ярким и цветным, достаточно было обзавестись рыжей макушкой, которая маячила поблизости. Сантос в самых обычных вещах умудрился находить очарование — Клайд находил очарование в нём самом, о чём сообщал по тысяче раз на дню. Они вели себя, как глупые влюблённые подростки, а не как старшекурсники именитого вуза — как оказалось, оба учатся в одном и том же универе, правда, на разных направлениях. Это не мешало в те редкие дни, когда пары были в одном и том же корпусе, целоваться на лестнице, оставляя на коже горящее напоминание друг о друге. Клайд как-то чересчур быстро привык к тому, как хорошо с Сантосом. Он рядом с ним всегда ощущал себя немножко пьяным — пьяным от чувств, от страсти, от эмоций. Ещё ни с кем и никогда такого калейдоскопа в груди не было, и он был серьёзно намерен изучить каждую грань постоянно меняющегося рисунка. Им никогда не было скучно. Они могли бесконечно долго разговаривать и так же комфортно и тепло молчать, гуляя по парку; могли сходить в музей или картинную галерею, а на следующий день — в клуб или на набережную пить пиво; забегали в кинотеатр на последние ряды, только чтобы целоваться в темноте, и покупали за несколько месяцев билеты на балет, куда можно было принарядиться и потом дразнить друзей фотографиями. Клайд не уставал Сантосу говорить, как он красивый, это даже вошло в привычку. Ежедневно, почти мимоходом: — Василёк, у тебя волосы на одуванчики похожи. — Василёк, я от твоих рук просто балдею. — Василёк, тебе очень идёт новая водолазка. И Сантос каждый раз расплывался в улыбке, от которой в груди Клайда послушно сердце ёкало и заставляло подмечать всё новые и новые черты. И в голове трудно было уложить, что однажды они могут друг другу надоесть — абсурд полнейший. Память Клайда превратилась в яркий, цветной альбом с воспоминаниями — листаешь и любуешься, и понимаешь, какой же ты счастливый человек. Вот, например, тот день, когда они с друзьями Сантоса поехали на озеро жарить шашлыки: накупались, наелись, познакомились, похохотали. Пели песни под гитару, жарили на костре хлеб и зефир, и, кажется, что Клайд и сейчас может почувствовать на языке запах дыма. Сантос тогда улыбался чаще обычно, радовался, как ребёнок, а на следующий день признался, что очень рад, как Клайд с его друзьями поладил. Или, вот, пикник в поле. Клайд специально набрал охапку васильков и старательно плёл венок, которым торжественно Сантоса короновал. — Почему ты зовёшь меня васильком? — добродушно спросил тогда тот. — Имя моё не нравится? — Нравится, — рассмеялся Клайд. — Мне в тебе всё нравится, василёк. Даже твой храп и привычка вставать рано утром. — Дурачок, — в губы ткнулось соцветие синих цветов. — Так почему, о мой преданный рыцарь? — Сантосом вас все зовут, ваше величество, — в том же тоне ответил Клайд. — А васильком — только я, понимаете? — Да вы, батенька, романтик, — захихикал Сантос и потянулся за сладким, тягучим поцелуем. Комплименты глазам Клайд говорил, пожалуй, чаще всего — они были якорем, тяготением, которое держало его в этой вселенной, не иначе. Иногда в голову закрадывалась мысль, что они оба безумны, оба одержимы друг другом, но на это было удивительно на-пле-вать. Да и какая вообще разница, если вместе им хорошо, если они друг с другом счастливы? Жизнь казалась сказкой, временами не по-детски взрослой и серьёзной, правда, но так даже лучше: в сказке не найдёшь искристых и ярких ссор и не менее яркого примирения. Только вот сказка обрушилась осколками тролльего зеркала, когда одним мрачным ноябрьским днём Сантос пропал. Просто однажды не ответил на привычное «доброе утро», а в сеть с вчера не заходил. Сначала это показалось просто странным, непривычным, но мало ли что — проспал, настроения нет, телефон разрядился, в конце концов… К вечеру Клайд не выдержал, позвонил, послушал гудки, закончившиеся неприятным писком. Тревожность подняла голову, забила в колокол — нас бросили, вопила она, мы надоели и больше не нужны. Полночи промучавшись с бессонницей, Клайд потопал к общежитию Сантоса с самого утра, не выдержав. На вахте ему сказали, что тот вторые сутки в комнате не ночевал. Мир шатко покачнулся. Стало уже не тревожно — стало страшно. Часом позже ему позвонил один из друзей Сантоса и взволнованным голосом спросил, не у Клайда ли тот обитает. И до безумия сильно хотелось бы ответить «да, всё в порядке», но пришлось признать, что он его тоже потерял. Истошно суетящийся мозг предложил только одну идею — раз что-то потерял, нужно это найти. И Клайд искал. Искал, сбиваясь с ног, прогуливая пары и работу. Звонил, не переставая, получая в ответ только безразличное «Абонент вне зоны действия сети. Перезвоните позже». Он заглядывал во все места, которые только приходили в голову: и в их любимый ларёк с шавермой, и в парк, даже катался по знакомому автобусному маршруту — вдруг что. Он облазил все ближайшие к его общаге магазины, и там почти чувствовал запах его тёплого смеха и сухого вина, которое они распивали томными летними вечерами. Только на улице не лето, а поздняя осень, и первый снег грозится выпасть скоро, обелить поверхность земли, скрыть все следы. Клайд почти параноиком стал в считанные сутки: ему мерещился родной голос, он телефон из рук не выпускал — вдруг позвонит Сантос или его друзья с благой вестью. Всё равно даже, почему он вдруг взял и пропал, пусть бросил, лишь бы всё с ним хорошо было. Клайд подозревал временами вселенский заговор, боялся, что его василёк ему всего лишь привиделся, и, наверное, пугал даже кассиров своим взглядом исподлобья. И случайных прохожих — тоже, особенно тех, кто имел несчастье обладать рыжими волосами, потому что он как безумец бросался за каждым, надеясь и веря. Ночью из трещин на потолке складывались родные черты, и губы сами шептали глупый вопрос, постоянно остающийся без ответа: Где ты? Где ты, василёк, где?

Я же ищу тебя, пожалуйста, отзовись!

А утром его разбудил телефонный звонок. Он вцепился в трубку, как утопающий в бревно, пусть это бревно и оказалось трухлявым и неспособным помочь уплыть — только утонуть. — Клайд? Это Альцест, друг Сантоса, ну, ты, наверное, помнишь… — Дыхание замерло в ожидании, и весь Клайд натянулся, как струна. — Да-да, помню, — пробормотал он и срывающимся голосом спросил: — Вы нашли его? — Можно и так сказать, — уклончиво ответил Альцест. — Тебе, наверное, лучше приехать, я адрес сейчас сброшу. И Клайд приехал так быстро, как только смог, не поскупился на такси, хотя вышло за тысячу, и в обычных обстоятельствах он бы не вёл себя так расточительно, но это же, ну, Сантос. И в сердце трепетала радость — нашли, нашли, не потеряли, значит, хорошо всё. Радость трепетала, пока людей в форме не обнаружила. Пока Клайд не осознал, куда он приехал. — Он же жив? — дёрнулся он к Секби, первому знакомому лицу. Тот поднял покрасневшие, стеклянно-пустые глаза, и только по одному взгляду было понятно всё, во что не хотелось верить. Клайд искал не там. Не в том мире, если быть точнее. Этот момент стал точкой невозврата. Просто раз — и в душе гулко, в душе небытие и безвременье расстилается, и Клайд лишь механически выслушивает бравую историю о том, что Сантос погиб героической смертью, он спас двух девчонок от маньяка, ценой своей жизни, правда, но ведь спас! И государство, сказали ему, этого не забудет, ведь убийцу поймали, правосудие свершилось. Да только разница какая, если он мёртв, а? Какая Клайду разница, если его василёк завял? И всё остальное прошло как в тумане, как в вакууме: торжественная церемония погребения, толпа людей, взявшаяся из ниоткуда — разве у Сантоса было так много знакомых? — и каждый, каждый считал своим долгом проникновенную речь толкнуть, какой Сантос был замечательный и чудесный. Они его не ценили так, как Клайд, они не знали, что он любит мятную зубную пасту, горький кофе и поцелуи в спину, не знали всех тонов его смеха, от наигранного до искреннего, не знали, что тот бывал поразительно к людям равнодушен, зато ценил зверей — говорил, что только животные любят за просто так, не прося ничего взамен. Они и понятия не имели о том, как едко он мог отзываться об окружающих и какие милые глупости после этого Клайду шептал, и от понимания этого притворства, этой фальшивости становилось ещё хуже. Как будто хуже может быть, да? И на похоронах попрощаться нормально не получилось, да и стоит ли прощаться, если Клайд рассчитывает скоро с ним увидеться? Потому что жить так, в чёрно-белых тонах — невыносимо, сложно, тяжело. Его будто поманили пряничным домиком, а потом заперли в клетку и сказали, что он всего лишь ингредиент для рагу. Это не разочарование, нет, — это отчаяние, это боль, это попытка её обуздать. Это очередной раз, когда Клайд приходит к его могиле. На улице холодно — начало декабря, как никак. Он запахивает пальто плотнее, натягивает перчатки — только ничего не греет руки так, как тёплые ладони Сантоса. Не грело, не греет и не будет греть. И верить в то, что его правда не стало, что его похоронили — сложно. Почти невозможно, равно как и жить без него. — Привет, василёк, — присаживается Клайд на корточки возле могилы. Правительство постаралось, памятник ему сделали красивый, ничего не сказать, и смотрит он с ледяного камня как живой. Только это ни капли не утешает, ни капли боль не облегчает. — Я скучаю, — он смотрит, как белые снежинки падают на чёрную, промёрзлую землю, и в горле ком, в груди тяжесть, и говорить тяжело, да и бессмысленно, наверное — но хочется верить, что он видит и слушает. Что он на той, бесконечной стороне, сейчас глядит на него и шепчет что-то ласковое, грустит от невозможности дотронуться. Может, просит не торопиться умирать, говорит, что подождёт, шутит, что ему и уходить-то теперь некуда, и время у него ощущается по-другому, а Клайду до заката ещё так далеко, и по пятам за ним идти нельзя, к смерти приближаться — нельзя. — Я не могу без тебя, василёк. Не-мо-гу, — отрывисто бормочет он под нос, и всхлипов не слышно, и он не плачет, просто слёзы сами скапливаются в уголках глаз, просто бегут по щеке, не спрашивая разрешения, просто так чуточку легче переносить горечь утраты. — Я хочу к тебе, понимаешь? А снег падает, выбеляет землю, делает её мёртвенно-бледной, и в голову лезут только такие сравнения, и в мыслях серая тоска, как полгода назад, до появления Сантоса в его жизни. Почему им было отведено так мало времени, а, мироздание? Сзади раздаётся шорох, и Клайд вздрагивает, вскакивает. Частью души, самой наивной, он мимолётно представляет, что это подходит Сантос, объявляет, что это всё розыгрыш, проверка, увёртка от долгов, да хоть попытка сбежать от правосудия за убийство человека — Клайд его любым примет, поможет, только бы живым был. Он оборачивается медленно, позволяя себе обманываться и мечтать на секунду дольше, чем было рассчитано. Это оказывается щуплый мальчишка лет пяти-шести, одетый в куртку не по размеру и нахально отсвечивающий в воздух рыжей макушкой. Он смотрит упрямо и в то же время как-то не по-детски печально. Замечает направленное на него внимание, насупливается, но не тушуется и шагает дальше. Клайд как-то сразу понимает, что он не заблудился или что-то подобное, а целенаправленно идёт к могиле Сантоса. Мальчишка встаёт рядом с ним и по-взрослому тяжёло вздыхает. Они какое-то время соседствуют молча, не шевелясь, пока малыш не выдерживает и не подаёт голос: — А я вас знаю, — хрипит он и надсадно кашляет, заставляя нахмуриться обеспокоенно, даже не сразу вникая в смысл сказанного. — Вы — любимый человек дяди Сантоса, — сообщает он печально, но с примесью нотки самодовольства. — Откуда ты его знаешь? — резковато спрашивает Клайд, изучая своего неожиданного собеседника. Видит, что глаза краснючие — то ли больные, то ли заплаканные, то ли всё вместе, а губы потрескавшиеся, не единожды обкусанные. — Он про вас рассказывал. И фотографии показывал, — сообщает пацан как само собой разумеющееся. — Обещал привести однажды, если вы согласитесь, но… — Не успел, — обречённо заканчивает за него Клайд и наконец понимает, что это за мальчишка. — Гельмо, верно? — Да! — чуточку обрадованно кивает мальчишка и снова кашляет. Поспешно, будто времени не хватает, задаёт сокровенный вопрос: — А он про меня тоже рассказывал? — Было дело, — слабо улыбается Клайд, вспоминая, с каким воодушевлением и теплотой Сантос говорил о сироте. Упоминал, что хотел усыновить, но всё не одобряли, мол, студент без своей жилплощади… И познакомить их тоже — хотел, и фотографии демонстрировал с гордой улыбкой, и Клайд не узнал пацана только потому, что у него передние зубы выросли. — Говорил, что ты тот ещё хулиган, но сердце у тебя доброе. — Я такой, — горделиво подбоченивается на миг Гельмо и тут же теряет всю браваду. Признаётся шёпотом: — Простите меня… Это я виноват, что дядя Сантос ушёл… Ну, туда, — он показывает пальцем в небо и стыдливо прячет огромные печальные глаза. — Ерунду городишь, малой, — осуждающе произносит Клайд и опять дёргается, когда мальчишка кашляет. — А вот и не ерунду! — запальчиво возражает Гельмо. — Он в тот парк пошёл, чтобы меня найти, потому что знает, что я туда сбегаю. Если бы я не сбежал, он бы туда не пошёл! Клайд хмыкает печально — детская наивность! — и, поддавшись какому-то порыву, ерошит ему ласково волосы. Спохватывается, стягивает с себя шапку и напяливает на него — замерзнёт ведь! И так кашляет, как потерпевший. — Тогда бы маньяк убил и тех девочек, и тебя, вот радость-то, — мрачно сообщает он. Гельмо скрещивает руки на груди — стащенный у Сантоса жест — и смотрит на его изображение. Клайд повторяет за ним и вдруг с пугающей горечью понимает, что тот потерял единственного, пожалуй, человека, который о нём искренне заботился и любил. Ведь не от хорошей жизни пацан такой тощий, и не от хорошей жизни столько раз пытался сбегать, и не просто так Сантос настолько сильно хотел его забрать к себе. Сбоку раздаётся тихий всхлип. Клайд косится на мальчишку: тот упрямо стирает слёзы, но безрезультатно — те крупными каплями собираются, текут ручьём, и их не удержать, их становится всё больше и больше. — Иди сюда, горе луковое, — вздыхает он и легко подхватывает щуплое тельце. Тот, на удивление, не сопротивляется — наоборот, обнимает за шею ледяными руками, прижимается и наконец перестаёт храбриться: грудь от всхлипов ходуном ходит, и плачет он так не по-детски отчаянно и горько, что у Клайда самого на глаза набегают слёзы. Это он — взрослый и кое-как, но всё-таки устоявшийся в жизни человек, который хотя бы по инерции дальше будет двигаться. А у ребёнка — что? У него и друзей, по словам Сантоса, не было, и в детдоме его никто не любил и по-настоящему не заботился. А второй раз потерять родительскую фигуру — поневоле задумаешься, что проблема в тебе. Вот и Гельмо винить себя начал, и ни к чему хорошему это, очевидно, не приведёт. Клайд обнимает его крепче, гладит по худой спине — даже через куртку каждый позвонок прощупать можно — а сам сдерживается, чтобы в унисон с мальчишкой не зарыдать от переполнивших сердце скорби и жалости. Он ловит взгляд пустых, набитых на могильном камне глаз, вспоминает их живую и проницательную синеву и чётко понимает, что ему нужно сделать, чтобы появился стимул жить. Через полтора месяца Клайд оформит над Гельмо опеку, через полгода — наконец усыновит. Он уже догадывается, что будет сложно, но ещё не осознаёт, насколько; не знает, что мальчик и впрямь хулиганистый, и ему часто придётся краснеть за него на детской площадке, в парках и торговых центрах, но сердце у него и правда доброе, особенно в отношении животных — именно благодаря ему в их доме появится котёнок по имени Куки; Клайд не понимает ещё, как изменится его квартира с появлением в ней маленького рыжего урагана; не думает о том, что ночами не будет спать, когда Гельмо подхватит где-то менингит и будет капризничать; не может и вообразить, какие хлопоты начнутся с наступлением школьной поры и как много всего нужно первоклассникам; в конце концов, он даже не представляет себе, что будет тихо и радостно плакать, когда Гельмо впервые перед сном назовёт его папой. И потом пройдёт много лет, ссор и скандалов; Клайд будет стирать с разбитых костяшек кровь и учить сына драться; он не заметит, как время пробежит и он уже будет стоять на его выпускном из одиннадцатого класса, а потом — на вручении диплома, и годы станут лететь быстро-быстро, и вот уже «Пап, знакомься, это Нови, моя девушка», а потом «Мы решили пожениться», а ещё через несколько лет — «Пап, а ты теперь дедушка» — и мелкие карапузы будут бегать по дачному участку, смеясь и играя в прятки. Клайд никого себе больше не найдёт — да и пытаться по-настоящему никогда не будет, потому что, ну, это будет предательством самого себя. И в конце концов смерть настигнет и его, он ляжет вместе с Сантосом, и это тоже будет начало декабря — и всё прошло своим чередом, закат наступил в своё время, и так — правильно, так и было, наверное, кем-то задумано. Ну а пока Клайд держит всхлипывающего мальчишку на руках и шепчет беззвучно: — Мы друг о друге позаботимся, обещаю.

Спи спокойно, василёк.