Река скорби

      День — олицетворение жизни и всего светлого, что есть в человеческой судьбе, а ночь — время для нечистых и праздных духов, губящих людские души и наполняющие бьющиеся сердца ужасающими грехами. Именно такое мнение было распространено среди необразованного простонародья. Они жили по былым порядкам, дабы их никто лишний раз не трогал. Никому не хотелось звать к себе в хаты беды. Подвергать близких людей незримой опасности.       Разве можно обвинять, ведь каждый из нас обладал трусливостью и желанием сохранить привычный быт.       Ресницы Гоголя дрогнули, и уставший взгляд устремился на ночное полотно. Звёзды озорно подмигнули, точно передавали писарю послание, доступное одному лишь ему. Холодный ветер трепал волосы. Не постеснялся забраться под чёрную крылатку, вынуждая его поёжиться и закутаться в шарф ещё сильнее, будто без него Николай Васильевич окончательно бы превратился в ледяную скульптуру.       Что же — самое время нечистой силе предстать перед очами Гоголя во всей красе, ведь мало кто осмеливался бродить по безлюдным улицам в столь позднее время. Однако у него нет выбора — нужно завершить дело до конца, пока решимость не покинула тщедушное тело. Иначе потом не наберётся храбрости сжечь свои книги, превратив их в мерзкие и тошнотворные отголоски прошлого.       Столько трудов вложено…       Всё впустую? Как вообще Гоголь посмел подумать, что сумеет написать нечто дельное. То, за что в итоге не будет стыдно, ведь в его руках перо писало сплошные глупости и несуразности. И он когда-то думал показать рукописи самому Александру Сергеевичу!       «Дубина! — Гоголь смежил веки со столь ярым упрямством, отчего перед глазами заплясали многочисленные белые пятна, образуя одно большое. Хотелось стукнуть себя по лбу, однако писарь побоялся сделать это. Головная боль ещё не утихомирилась, иногда стуча по виску, словно стремилась разорвать кожу и раздробить череп Николая Васильевича. — Дурак!»       Гоголь не должен сомневаться в верности данного поступка. Нельзя думать иначе.       «Я всё делаю верно, — несколько раз повторил Гоголь, словно зачитывал короткий отрывок из выпущенной книги, силясь разглядеть ошибки или что-нибудь в этом роде. — Прекрати сомневаться! — Писарь приоткрыл рот и резко выдохнул, неосознанно превратив выдох в долгий и протяжный свист, точно из него вытянули весь воздух и оставили тушу. Пустую и бесполезную оболочку, которую так легко уничтожить. — Прекрати!..» — Николай Васильевич крепко сжал кулаки.       Сверкающий меч, поднятый над его головой?       Быть может, это странное предчувствие — своего рода интуиция. Или главная причина в усталости и частом недосыпании, ведь Гоголь нередко просыпался посреди ночи в холодном поту и со сбившимся дыханием. Толком не отдыхал, будто намеренно гробил здоровье. Стремился как можно скорее лечь в землю-матушку, подобно потерянному сыну, сумевшему свидеться с родной душой после долгих лет одиночества.       Несомненно — рано или поздно скитания закончатся. Однако, для этого ещё слишком рано. Гоголя ждёт немало открытий.       — Николай Васильевич? — Далёкий и в то же время близкий клич, отозвавшийся в душе Гоголя эхом. — Барин?.. — вопросили заново, вложив в голос искреннее беспокойство.       Конечно, Гоголю голос был знаком, однако из-за появившейся заторможенности ответил не сразу. Он узнал бы его из тысячи, ведь кроме одного человека, никого больше и не осталось в живых. Черви питались трупами родителей, а друзьями писарь так и не обзавёлся.       — Яким… — произнёс Гоголь изможденно имя слуги. Хотя, если совсем открывать душу — Яким не только слуга, но ещё и верный друг, готовый пойти за ним куда угодно. Николай Васильевич всегда ценил его помощь, хоть бранились они часто и по нескольку раз в день, как супружеская пара. — Извини, я… — Николай Васильевич моргнул в тот момент, когда одна из звёзд вновь игриво подмигнула, подобно любовнице. — Не услышал. О чём ты говорил? — Писарь натянуто улыбнулся, в то время как пальцы подрагивали, и дымка затуманила взгляд, сделав его мрачнее и холоднее.       Яким на высказывание барина испустил тяжкий вздох и прижал к груди чёрную шапку шестиклинку, словно провожал Николая Васильевича в последний путь. На самом деле это стало привычкой, когда эмоции переполняли, и их становилось чрезмерно много, точно вино, перелитое за грани бокала.       Гоголь украдкой глянул на Якима и невесело хмыкнул от промелькнувшего жеста. На споры не осталось никаких сил. Должно быть, дело в недавнем расследовании и неожиданной встрече со столичным следователем.       Яким немного обождал, бессознательно вертя шапку. Будто вёл беседу с совсем незнакомым человеком, а не с барином, которого нянчил ещё с детских пелёнок. Слуга и раньше замечал замкнутость Николая Васильевича, однако сейчас он был излишне молчалив.       Точно мрачные думы захватили разум Николая Васильевича, отрывая один кусок за другим.       — Что с вами приключилось, Николай Васильевич? — Яким прочистил горло, пусть больше было похоже на натужный кашель. — Вы ведь удачно завершили дело с Еленой Аташинской, — то ли спросил, то ли уточнил слуга. В ответ получил слабый и практически незаметный кивок. — Или, быть может, всё дело в столичном следователе? Как же его звать… — Он прикоснулся к лицу и погладил густые бакенбарды, которыми так гордился. — Не помните, барин? — Яким не собирался подшучивать над ним. На память жаловаться не приходилось, но имя столичного следователя вылетело из головы, точно нарочно ветром сдуло.       Веки Гоголя дрогнули, как от неожиданного хлопка. Дрожь перешла с кончиков пальцев на затылок, из-за чего он зябко поёжился и резко обхватил себя за плечи. Туман пропал, и прежняя яркость вернулась, придав глазам живости. Не имело значения, что внешне нельзя было назвать здоровым, но сейчас писарь не казался нечистой потусторонней силой.       — Яков Петрович, Яким… — произнёс Гоголь столь легко и непринуждённо, будто предвидел вопрос слуги. — Яков Петрович… — неосознанно повторил Николай Васильевич, хоть на сей раз тише и робче, словно говорил о чём-то запретном. Брови писаря дёрнулись, и губы сомкнулись в тонкую полоску.       Гоголь и сам не понимал, почему имя столичного следователя всё ещё находилось у него в голове. Писарь думал, что вскоре забудет о нëм, однако воспоминания были свежи, как новая кровоточащая рана. Ощущения тоже, ведь правая рука поднялась и прикоснулась к тому месту, где лежала тёплая ладонь Якова Петровича. На секунду Николаю Васильевичу почудилось — Яков Петрович на самом деле никуда не уходил и стоял сейчас рядом с ним, вновь делясь теплом и накрывая спину ладонью.       Слава высшим силам, Яким не заметил промелькнувшей улыбки на лице Николая Васильевича. Или слуга специально не указал на внезапный порыв радости, дабы не портить настроение барину.       — Точно! — Яким хлопнул себя по лбу и недовольно зашипел, поглаживая краснеющую кожу. — Вам понравилось работать с Яковом Петровичем, Николай Васильевич?       Гоголь открыл рот и практически сразу закрыл его, тщательно обдумывая вопрос Якима. Вряд ли Яков Петрович одобрил бы распускание сплетней. Да, поработав со столичным следователем некоторое время, писарь понял — мужчине плевать на чужое мнение. Но что-то связывало язык Николаю Васильевичу, точно его сильно укоротили и оставили в назидание дергающийся обрубок.       Гоголь покачал головой.       Яким — верный дрг, умеющий хранить молчание, когда это нужно. Ещё одно качество, которое Николай Васильевич полюбил в слуге.       — Да, Яким, — обошёлся кратким ответом Гоголь и собрал последние остатки сил для фальшивой улыбки. В любом случае — они пришли сюда не за разговорами о совместном расследовании с Яковом Петровичем, а за книгами. Итак, он оплошал, позволив этой мерзости быть опубликованной. Новой ошибки не допустит. — Но мы здесь по другой причине. Ты ведь помнишь? — На подсознательном уровне спросил писарь, ведь именно по данной причине Николай Васильевич снова поссорился с Якимом, поскольку тот не одобрял действия барина и считал их бессмысленными.       Подтверждение мгновенно отразилось на пухлом лице Якима: раздувшиеся ноздри и сведённые толстые брови рассказывали намного больше, нежели слова. Ещё и складка, появившаяся на этой же самой переносице, дополняла общую картинку.       — Так ли это необходимо, барин? — всплеснул руками Яким, не стесняясь показать всё накопившееся негодование. Слуге нельзя вести себя настолько нагло по отношению к барину, однако Николай Васильевич никогда не упрекал его за открытое проявление эмоций. Более того — иногда добровольно обращался за помощью или просил совета. — Одумайтесь! Вы ведь так трудились над книгами и сейчас готовы избавиться от трудов! Николай Васильевич!.. — запричитал мужчина и тут же оказался прерван, поскольку Гоголь вскинул руку и одарил его суровым взором.       Гоголь не желал устраивать очередной спор с Якимом, как и быть с ним грубым. Да только вот — писарь не изменит принятого решения.       Гоголь неторопливо опустил руку и сухо отчеканил, отчего Яким нервно нахлобучил шапку на голову. Так и не подумаешь, что они — верные друзья.       — Нет, Яким. — Гоголь напрягся, уловив звуки чужих шагов. Он натянул шарф и скрыл в нём большую часть лица, подобно пойманному вору. Вряд ли бы узнали, ведь он не столь известен, как тот же Пушкин. Но лучше обезопаситься. — Идём. — Писарь дождался, когда шаги окончательно стихли, и отпустил шарф, из-за чего колючий ветер принялся кусать лицо Николая Васильевича, подобно диким птицам.       Яким в последней попытке воскликнул:       — Николай Васильевич!.. — шумно запыхтел Яким, будто пробежал немалое расстояние за короткий промежуток времени. — Барин!.. — закончил жалобнее слуга и угрюмо покачал головой, нехотя последовав за Гоголем. Ему пришлось поторопиться, так как Николай Васильевич даже не оборачивался и с каждым шагом ускорялся.       И за что ему достался такой барин?..       

***

      — Николай Васи!.. — Яким внезапно замолк, словно его ударили под дых и выбили оставшийся воздух из лёгких. Пришлось замедлиться, дабы восстановить напрочь сбитое дыхание. Слава Богу, барин соизволил остановиться, отчего можно было идти в обычном темпе и передохнуть. — Николай Васильевич, обождите! — Куда барин пойдёт — туда слуга. Неизменное правило.       

***

      Гоголь взглянул на чёрные перчатки и крепко сжал кулаки, из-за чего они противно заскрипели.       Забавно — сосредоточенность с решимостью испарились в тот самый момент, стоило Николаю Васильевичу оказаться перед нужной дверью и посмотреть на неё.       Гоголь выдохнул куда-то в шарф и медленно поднёс пальцы к двери, словно та имела возможность вцепиться в запястье и оторвать руку, превратив его в калеку.       Гоголь сморщился от столь ужасного сравнения, и собирался было открыть дверь, как услышал позади возгласы Якима. Глаза Николая Васильевича расширились, и стыд ошпарил внутренние органы, пока на бледных щеках появлялись красные пятна. Совсем позабыл о нём, заботясь лишь об одном.       Гоголь повернулся к Якиму и порывисто махнул рукой, точно они не виделись несколько лет.       — Яким!       Яким положил ладони на колени и согнулся, пока его лоб покрывали многочисленные капельки пота. Живот слегка трясло, а шапка съехала и могла упасть на мокрый порог в любую секунду. Случись это — настроение слуги было бы испорчено на весь день.       Гоголь на всякий случай накрыл плечо Якима ладонью и чуть сжал, пока вторая рука осторожно поправляла шляпу слуги, точно он прикасался к родному ребёнку. Яким не одобрял его действия, однако всегда помогал. Разве не это — настоящая дружба, невзирая на весомые отличия в статусе?       — Я уж думал, не получится вас догнать, Николай Васильевич… — пробурчал Яким и ещё раз глотнул прохладного воздуха, будто на его шее находилась петля, которая должна была вот-вот затянуться. — Напугали вы меня сильно, барин, — выпалил слуга. Не имел привычки оставлять барина одного, прекрасно зная характер Николая Васильевича.       Гоголь виновато опустил голову, подобно пристыженному щенку, и сипло изрёк:       — Прости, Яким… — В горле у писаря внезапно запершило, точно туда насыпали песок и заставили проглотить. Несколько порций, чтобы Николай Васильевич уж точно не сумел бы внятно изъясняться. — Я не хотел. — Гоголь не приукрашивал и не врал, ведь ему на самом деле не хотелось приносить Якиму дополнительные проблемы.       Яким хмыкнул и похлопал Гоголя по ладони, подобно родному отцу. В каком-то смысле, это являлось правдой. Смерть родителей сильно отразилась на Николае Васильевиче, сделав его более замкнутым и отстранённым. Единственное утешение, которое он нашёл для себя — выливать все чувства и эмоции на бумагу. Работа писаря тоже подходила для этого, но слуга знал — барин грезил о чём-то большем. Жалко, страх сковывал ему руки и ноги, ведь у хозяина была возможность показать рукописи Александру Сергеевичу Пушкину.       — Всё в порядке, Николай Васильевич. — Яким потихоньку выпрямился и потёр хрустнувшую поясницу, в то время как Гоголь озабоченно рассматривал его, и время от времени угрюмо хмурился, словно искал тайные ранения. Слуга ободряюще улыбнулся, вынудив барина ответить на жест, после чего взглянул на дверь. Ещё есть шанс отказаться от пагубной затеи. Не бросать в огонь рукописи, ведь в них хранилась частичка Николая Васильевича. И он готов подвергнуть душу адской пытке из-за проклятых критиков. — Вы уверены?..       Гоголь не уточнял, так как понял намёк Якима. Истинная преданность — отговаривать упёртого хозяина, даже когда находишься в паре шагов от цели. О лучшем друге и слуге Николай Васильевич и помыслить не мог.       Единственном друге…       Гоголь сочувственно поджал губы, будто совершил серьёзный проступок и теперь выражал раскаяние за преступление. Яким желал для барина лучшего, но это его выбор.       — Да, Яким. — Гоголь кивнул, стараясь вложить в данный жест всю твёрдость намерений. Он отпустил плечо Якима и дабы не изменить решения, торопливо открыл дверь и зашёл внутрь. Правда, недолго подержал её, дожидаясь слугу.       — Ох, Николай Васильевич… — Яким цыкнул, однако в итоге поддался, и переступил порог.       Гоголь одарил Якима благодарным взглядом и разжал пальцы, отчего дверь громко закрылась.       Хлоп!       

***

      Густая и порочная темнота окутала Гоголя, словно он упал на самое дно бездны.       Ни единого проблеска света или намёка на него.       Странный холод прикоснулся к щекам Гоголя, заставив его встрепенуться и натянуть шарф. Вроде и утеплился, а по коже всё равно мурашки бегали, подобно омерзительным насекомым. Никак не избавиться от них, хоть триста одёжек напяль.       Гоголь усиленно потёр глаза, придерживая шарф и не позволяя ему упасть. Рядом слышалось негодующее бормотание Якима, а после писарь ощутил то, как слуга прикоснулся к нему и выговорил:       — Николай Васильевич?.. — Хватка Якима не отличалась крепостью, поскольку он страшился случайно навредить барину. Поэтому обошёлся лëгким и практически незаметным касанием. — Как вы себя чувствуете? — Освещение было слабым, отчего слуге пришлось прищуриться, но постепенно размытые черты стали чётче и детальнее.       Гоголь ещё раз потёр глаза и поморгал. Посмотрел на Якима и спустя долгие минуты наконец-то сумел разглядеть привычное пухлое лицо, на котором крупными мазками неумелого художника, виднелось усиливающееся волнение; короткие волосы с пробивающейся сединой; вскинутые брови; крупный нос, похожий на картошку; колючую щетину.       От одного взгляда на Якима с плеч Гоголя спал тяжкий груз и напряжённые мышцы расслабились. Тревоги забылись, точно страшный кошмар с первыми лучами ослепляющего солнца. Сердце перестало отбивать скорые удары и пришло в норму.       Гоголь «ненароком» огляделся, поскольку ему на самом деле было интересно рассмотреть окружающие их предметы.       Многочисленные деревянные шкафы занимали почти всё пространство, отчего посетители не могли совершать резких движений. Иначе — синяк. Гоголь был уверен в этом. Он практически не двигался, изучая книги, словно вместо литературы были горы золота. Повезло, что дверцы оказались стеклянными, ведь писарь имел возможность лицезреть все книги. Да и работающая керосиновая лампа давала какое-никакое освещение.       И вроде ничего необычно, но от обилия литературы голова у Гоголя закружилась, и в животе все скрутило, словно туда поселили грызунов и специально подогрели клетку, многократно усиливая болевые ощущения.       Гоголь не сразу заметил продавца. Только когда Яким легонько толкнул барина локтем и глазами указал на молодого и доброжелательно улыбающегося парня. Стоило отдать должное — он не торопил и терпеливо ждал, иногда поправляя ухоженную причёску и тёмно-зелёный галстук. Мог и до клетчатой жилетки дотронуться, однако держал улыбку.       Гоголь прочистил вмиг пересохшее горло и неосознанно опустил плечи, будто превратился в старика. Он завёл руки за спину и слегка опустил голову, отчего чёрный цилиндр сполз с головы. Яким вовремя заметил и вернул его обратно, с опаской поглядывая на шляпу.       — Ганских Хиллегард. Сочинения господина Алава имеются у вас? — Гоголь не удержался и снова осмотрел книги, в то время как страх беспрестанно науськивал ему на ухо. Шептал гадкие словечки. Запустил руки, покрытые трупными и глубокими язвами в грудь писаря, пробивая её насквозь, и сжимая алый орган с такой силой, что с длинных ногтей стекали сладкие капельки крови прямо в рот голодной твари.       Никогда не насытится. Будет вечность наблюдать за душевными терзаниями Гоголя и дико хохотать, подобно умалишённой из жёлтого дома.       Паренёк на вопрос Гоголя прищурил зелёные глаза и в задумчивом жесте постучал пальцами по деревянному прилавку. Почесал подбородок и склонил голову набок.       — Алав… — Продавец отошёл и покрутился на месте, как заведённая ребёнком игрушка. — Алав… — Он подошёл к левому шкафу и открыл дверцы, ответив: — Да, есть.       Яким успел только придумать насущный вопрос, как продавец и тут подоспел, будто у него на затылке находился третий глаз.       — Восемнадцать копеек.       

***

      Гоголь старался не отвлекаться понапрасну, пусть обилие литературы незримо притягивало взгляд и будто требовало его внимания.       Возмущённый возглас прозвучал рядом с ним, заставив Гоголя боязливо вздрогнуть. Естественно — Якима не устроила такая баснословная цена, ведь они немалое количество денег тратили на прихоти барина. А жить на что-то надо.       Следом — раздражённое старческое бурчание под нос, отчего невольно губы Гоголя тронула улыбка, и смешок едва не пронёсся по комнате. Яким любил ворчать. Иногда писарю казалось — это любимое занятие слуги. Раздражительный, но вместе с тем добрый и отходчивый.       — Восемнадцать копеек за штуку? Пусть скидку делают. — Яким смотрел на парня из-под бровей, став похожим на дикую птицу. Клюва не хватало. — Мы у Захарова за шестнадцать брали, — обратился слуга к Гоголю, не забывая посматривать на продавца.       Гоголь тихонько шикнул на причитания Якима и произнёс:       — Прекрати, Яким. — Строго, подобно разочаровавшемуся батьке. — Я бы хотел… — Гоголь переключил внимание на парня, отчего тот вопрошающе выглянул из-за дверцы шкафа и обхватил её, точно без этого у него не получилось бы удержаться на ногах. — Купить все экземпляры данного сочинения, которые у вас есть… — Под конец речи писарь смущённо пожал плечами и спрятал нос в чёрном шарфе, смотря исключительно себе под ноги.       Рядом с Якимом выглядел несмышленым и наивным ребёнком. Должно быть, именно такие ассоциации возникали у других.       Яким неодобрительно цыкнул, точно отдавал свои кровные деньги за эти проклятые книги.       Быть может, на барина и правда наслали порчу, которая не позволяла ему жить в душевном равновесии и гармонии?       Хлоп!       Все имеющиеся экземпляры лежали на прилавке, обмотанные верёвкой для удобства.       Яким украдкой посмотрел на барина и невнятно проворчал. По одному взору Николая Васильевича стало понятно — он уже представлял, как отдаст рукописи на корм огню. Всё же, исполнит обещанное, игнорируя потраченные время, труды и нервы.       

***

      Сначала — тихо, как слуховой бред.       Треск.       Звук крепчал, набирая мощь с силой.       Треск.       Треск!       Очередная книга из купленного экземпляра полетела в огненные объятия. Пламя с удовольствием поглотило книгу, словно голодная собака, издав неопределённый звук. Языки пламени лизали хрупкие страницы, постепенно съедая книгу целиком. Обложке тоже недолго осталось, но огонь требовал нового топлива.       Огонь нельзя подчинить или укротить. Он не знает границ и не умеет вовремя остановиться.       Ещё одна книга — пылающая гиена с готовностью оскалила зубы и вцепилась в обложку.       Блики, исходящие от камина, играли на мокром лице Гоголя. Единственный источник света — лампы писарь намеренно не включил, так же, как и не зажёг свечи.       Глаза Гоголя нестерпимо жгло, будто в них залили лимонный сок, однако он глядел на пламя.       Долго-долго, как заворожённый.       Гоголь даже не моргал. Так, мог вздрогнуть при появлении треска, пока руки нащупывали последние экземпляры и сжимали их до того, что костяшки бледнели. Сверкающие слёзы, подобно драгоценным камням, падали на обложку и оставляли маленькие мокрые пятна. Эти книги он бросил после того, как язычки пламени поднялись вверх и опустились.       Гоголь наскоро вытер ладони о тёмно-синие брюки, будто силился стереть несуществующую грязь.       Гоголь убрал стекающие слёзы тыльной стороной ладони и приложился губами к горлышку бутылки, не отводя взора от пламени и горящих рукописей в нём. А ведь, когда-то он старательно корпел над ними. И что в итоге осталось?       Пустое место, как и автор сие гадких рассказов.       Пепел и ничего больше.       Гоголь покачнулся, упрямо обхватывая бутылку. В ближайших планах — напиться и не просыпаться максимум до завтрашнего дня.       Гоголь упустил момент, когда Яким зашёл в комнату с подносом в руках и чем-то гремящим. Должно быть, еда и чайник. Только вот — барин нашёл пойло первым.       Гоголь напряг слух, пусть сконцентрироваться было весьма сложно. Не зря напрягся — сейчас он слышал ругательства Якима достаточно отчётливо.       — Сначала напечатаете за ваши же деньги… — Яким поставил поднос на письменный стол, предварительно убрав в сторону перо, бумаги и чернильницу барина. — А потом выкупать — опять же, за свои. — Будь среди них кто-нибудь посторонний, то ему стало бы невероятно некомфортно. Досада чувствовалась аж за версту, если не дальше. — Теперь сжигаете. — Он бережно приподнял чайник и наклонил его, отчего струйка горячего чая ударилась о стенки чашки.       Гоголь расстегнул пару пуговиц на пиджаке, точно он собирался снять одежду и сжечь вместе с книгами. Горячий вздох опалил глотку изнутри, будто стремился заживо прожечь её, доходя до бьющихся лёгких и без остатка поглощая их. На краткий миг ему привиделось, что пламя в камине перекинулось в бутылку, заменив собою алкоголь.       Разве это имело значения, ведь Гоголь не собирался останавливаться. Доказательство — заранее приготовленные бутылки, стоящие на камине. Он не вёл счёт, отдавая огню все эмоции, из-за чего разум опустошился, и на душе полегчало, словно за спиной у него появились крылья ворона.       На брюзжание Якима Николай Васильевич практически не обращал внимания, точно слуга — надоедливая муха, случайно залетевшая к нему в поместье.       

***

      — Ваша покойная матушка помогла устроить вас на службу в Третье Отделение, Николай Васильевич. — Не переставал причитать Яким, гремя фарфором. Всегда был осторожен с посудой, хоть сохранить порядок было трудно. Барин в моменты особого… Творческого воодушевления устраивал беспорядок, от которого приходилось открывать окна и убирать накопившийся мусор в виде разбросанных бутылок. — Вы вместо того, чтобы служить, идиллии пишите. — Практически незаметный стук — две чашки слабо ударились друг о друга, однако трещин на них не виднелось. — Ждёте, когда критики начнут вас ругать и плачете, как… — Слуга заикнулся и исподтишка глянул на мрачного Николая Васильевича. — Потом жжете книги. Все баре как баре, а у меня… — Он поспешно отвернулся и занялся расстановкой чашек, пока негодование разгоняло кровь в венах.       Яким незаметно для Николая Васильевича шмыгнул и утёр нос рукавом холщовой рубашки. Специально никогда не искал ссоры с барином, однако и молчать, тоже не выходило. Он ведь нянчился с ним с самых пелёнок, отчего никогда не оставлял его одного надолго и пристально следил за безопасностью мальчугана.       

***

      Никакой реакции от барина.       Единственная эмоция, отразившаяся в опустошённом взгляде Гоголя — чернильная пустота, способная не только обратить человеческую кровь в лёд, но ещё и отобрать душу, точно она — сладкое лакомство.       Быть может, и не одну душу, а четыреста?       Гоголь поднял дрогнувшую руку, в которой находилась практически допитая бутылка, и лениво махнул, едва не уронив её. Пальцы крепко обхватили горлышко, будто вместо стекла, он держал бордовую нить жизни.       — Я отдам тебя крымским татарам, Яким. — С непривычной ожесточённостью выговорил Гоголь, будто в него вселился зловредный дух и завладел им. Если бы он прислушался к речам верного слуги, то услышал бы неоднозначный смешок. Не зря — угроза была пустословная, хоть в речах Николая Васильевича не ощущался намёк на неудачную шутку. — Они, таким как ты, языки отрезают. Продам!..       — Как же, Николай Васильевич. — Яким фыркнул.       Гоголь сморщился, словно от острой и непрекращающейся зубной боли, после чего одним залпом выпил остатки вина. Он так же резко опустил руку и разжал пальцы, позволив бутылке покатиться по полу и удариться о ножки кожаного кресла, а сам измученно застонал и совершил крохотный шаг назад, чуть не споткнувшись на ровном месте и грохнувшись прямиком на задницу.       Гоголь сжал активно гудящие виски и начал растирать их, точно от данного действия головокружение могло бы стихнуть, как по щелчку пальцев. Слабость обхватила его ноги, подобно работающим охотничьим ловушкам, и некогда осознанная картинка принялась расплываться, превращая алое пламя во вспыхивающую точку.       — Продам, а после выкуплю. Но только без языка! — процедил Гоголь и вновь отошёл от камина, точно стремился уйти от дикого зверя. Он отвёл правую руку назад и неторопливо выдохнул, почувствовав под подушечками пальцев бархатную ткань. — Понял, Яким? — Николай Васильевич опустил взгляд и сморщил нос, когда увидел бутылку. Отбросил её пинком, в то время как Яким вытирал ладони и скептически оглядывал его, словно диковинную вещичку.       

***

      Яким не мог подолгу смотреть на пьяного барина. Николая Васильевича всего трясло, вынуждая его держаться за кресло, как за последнюю опору.       Хотелось бы помочь Николаю Васильевичу, но Яким знал барина. В таком состоянии его никто не мог отговорить от безудержного пьянства, даже если хорошенько встряхнуть и постараться вернуть мозги на место. Единственное, что оставалось — набраться терпения и дождаться, когда хозяину надоест заниматься самобичеванием.       — Не получится у вас выкупить меня обратно, Николай Васильевич, потому что у вас денег не будет. Вы все на свои книги потратите… — Яким указал на горящий камин, точно барин внезапно потерял способность видеть. Слуга не собирался лицезреть то, как труды хозяина превращались в ни что. Слишком больно, ведь он желал для Николая Васильевича всего лучшего.       Яким ссутулился и прошаркал к двери, однако перед тем, как покинуть барина, произнёс:       — Поешьте хотя бы что-нибудь, Николай Васильевич… — Привычная забота согрела унылую речь Якима, окрасив серые оттенки яркими тонами. Будто вместо суровой зимы наступило солнечная и ослепляющая весна. — И не пейте слишком много, а то утром вам худо станет. — Бесполезное предостережение, не имеющее никакого смысла, ведь Николай Васильевич не станет слушать советы. Он знал об этом, однако смолчать не вышло.       Яким ещё некоторое время понаблюдал за Николаем Васильевичем и поджал губы при виде того, как барин выпрямился и неспешно подошёл к камину. Встал на носочки и потянулся к новой бутылке.       Характерный звук — барин открыл бутылку и приложился к ней губами, в то время как капли стекали с его подбородка и пачкали пол. Удивительно, что они не попали на одежду, и та осталась чистой.       «Что же вы творите, Николай Васильевич? Зачем губите здоровье?..»       Худшее и страшное — Яким никак не мог повлиять на барина, ведь в Николае Васильевиче находилось столько комплексов, что хватило бы на всё село. Вон — даже книги сжёг и принялся кидать черновики, чуть не спотыкаясь и иногда бессвязно бормоча, подобно чудаку. Нет у него крепкой брони против критиков.       Силуэт Якима исчез.       

***

      Один глоток за другим, словно это –единственное для Гоголя спасение. За перо взяться у него всё равно бы не вышло, а расслабиться очень уж хотелось. Третьего варианта не было. Так виделось барину.       Гоголь пошатнулся, точно его толкнули в грудь. Тяжесть легла на спину и ноги ослабли, вынуждая его отступить и повалиться в кресло. Он расстегнул пуговицы на чёрном пиджаке, ненамеренно вложив в это действие излишне много грубости, из-за чего пару пуговиц чуть не отлетели в угол комнаты. Свободно дышать было практически невозможно в силу жгучего воздуха, отчего барин постарался скинуть пиджак как можно скорее. Не помогло, ведь помимо пиджака на Николае Васильевиче находилась чёрная жилетка и белая рубашка. Пришлось проделать то же самое и с остальной одеждой, тем самым оголив выпирающие ключицы и изящную шею.       Гоголь упёр локоть в колени и уткнул в ладонь мокрое от слёз лицо. Он продолжал сжимать горлышко бутылки, но при этом постепенно бутылка опускалась вниз, а ресницы дрожали. Усталость стремительно неслась по его венам, подобно крысиному яду, которому барин никак не мог сопротивляться.       Глаза Николая Васильевича закрылись, и цепкая хватка ослабла, точно кто-то посторонний разжал пальцы.       Густой мрак вонзил искривлённые когти в сознание Гоголя. Они беспощадно разрывали его на кровавые ошмётки, превращая в тошнотворное месиво.       Перед мысленным взором Гоголя пронеслись ослепительные вспышки. В мозгу у барина возникли обрывочные картинки, словно душа отделилась от тела и проживала появившиеся моменты воочию.       Карета, мчащаяся в ночную даль.       Оглушительный стук копыт, бьющих о землю.       Два незнакомых названия, которые были вырезаны на деревянных указателях: Полтава и Миргород.       Разве он слышал о них хоть когда-нибудь?.. Или, попросту запамятовал?       Неизвестная дева, скачущая на белоснежной лошади. Светлые волосы её распущены. На плечи был накинут плащ, сделанный из меха какого-то пушистого и мягкого животного. Глаза смотрели лишь вперёд, но в определённый момент она повернула голову, точно почуяв что-то неладное.       Свет сменился тьмой.       Незнакомка бесследно растворилась, явив смутный образ…       Человека?       Чёрная лошадь наездника всхрапнула, а силуэт слегка обернулся, показав странные отростки, торчащие из его спины. Будто мечи, воткнутые по самые рукояти.       Обрывки пропали.       Звяк!       Бутылка ударилась о пол, разлетевшись на мелкие осколки.