вкус любви

      Резкое, сильное дуновение ветра подняло вверх лёгкие облака песочных туч. Воздух был тёплым, пропитанным удушающей жарой, что дарило полуденное солнце. И всё же Эва поёжилась. Она сидела возле окна и не сводила глаз с одной-единственной точки снаружи. Не была заинтересована в происходящем, но погружена в глубокие раздумья. Вот уже не один раз взошло и зашло нестерпимо палящее солнце. Эва сбилась со счёту. Да и не считала вовсе. Так, придумывала себе, что пытается считать дни, чтобы заглушить мысли в собственной голове.       Иногда посмеивалась над собой. «Заставляю замолкнуть свой же голос», – думалось ей тихими вечерами, когда Ливий, странно и смешно лежавший на спине, спал. Эва удивлялась: спит ли он вообще? Или притворяется? Кто вообще способен заснуть в такой позе? Но лекарь «притворялся» слишком долго, чтобы это было глупой шуткой. Эве быстро надоело наблюдать за ним во время бессонных ночей.       Сет. Всё тот же таинственный, насмехающийся, высокомерный Сет неизменно следовал за ними, пускай и не в обычном понимании этого слова. Появлялся из теней, сначала пугал одним своим присутствием, взглядом красных, таящих в себе весь гнев божественный, глаз. А потом... А потом Эва поняла, что не прожить ей и дня, чтобы не подумать об этих глазах. И не гнев в них уже казался ей, а заинтересованность, тут же вызывающая бурю смятения в душе.       Эва поняла, что тонет. Пропадает в глубине его взгляда, жёсткости и уверенности его касаний, дразнящих, испытывающих. Эва поняла, что пропадает, когда краска заливала впавшие от недоедания и тяжести побега щёки, когда он был рядом. И когда говорил, она не слушала.       Ливий раздражался каждый раз, когда вместо того, чтобы внимать его словам, она печально и задумчиво глядела то в стену, то в окно, взбудоражено следя за полётом ветра. Ливию было невдомёк, что Эва позволила себе хотя бы малейший намёк на какие-либо чувства по отношению к богу.       Эва и сама себе не верила. Долго злилась, проклинала себя и Сета разными словами. А затем ужасалась сказанному, плакала, пока никто не видит, а потом всеми силами пыталась скрыть следы жалости к себе. Ливий часто оставлял её одну, понимая, что спутнице необходимо личное пространство. Да и надёжнее было в одиночку бродить по местным рынкам, узнавая последние новости, внимая разговорам местных.       Эва эти моменты тоже проклинала. Оставалась одна и не знала, куда деться от мыслей поганых, с которыми так и не смогла смириться.       «Дура, о чём думаешь опять? Не ясно разве, что не под силу тебе эта связь? Да и с кем плести интрижку собралась? С самим богом, глупое дитя. Влюблённое, наивное, жизнь только познающее, но посягающее на недостижимое. Растопчет всё, что принадлежит тебе, все внутренности с корнем вырвет да огню предаст. Не ровня ты ему, подомнёт под себя. Но разве совладаешь с собой, когда на губах всё ещё чувствуется дерзкий, уверенный поцелуй, который едва не свёл с ума? И какими были его губы, берущие своё, но в то же время оберегающие!»       Никак не выбросить из головы поцелуй, подаренный в один из тех моментов, когда они остались лишь вдвоём. И напрасно было злиться. Она влюбилась. Впервые за всю жизнь испытала эмоции, возносящие людей на небеса. Но её почему-то они пригвоздили к земле, безжалостно приколотив к вечным пескам.       Тихо вздохнула. Словно кто-то мог услышать несмелые проявления ненужной, неправильной тоски. Усмехнулась сама себе. Время шло медленно, слишком. Так затягивают зыбучие пески. Постепенно, одну часть тела за другой, и вот ты уже по самое горло бескрайнем пространстве, не можешь пошевелить ни рукой, ни ногой. И так застывает время. Прекращается дыхание, потускневшие глаза прикрываются от осознания горькой неизбежности.       В перерыве между мыслями о боге с волосами цвета крови Эва проклинала Ливия, обещавшего вернуться, как только наберёт необходимые ингредиенты для приготовления важных отваров. После стычки с охотниками несколько недель (или лет?) назад запасы значительно пострадали. Эва, оберегаемая сразу двумя защитниками, сумела выйти сухой из воды, а Сету лекарская помощь и вовсе не требовалась. Долго Эва всеми силами выхаживала друга, за время побега ставшего старшим братом, для которого и она стала сестрой. Горести и лишения, разделённые вместе, сблизили их, позволили обрести дом, куда можно вернуться уверенным в том, что там не будет страшно, не будет недомолвок и страшных тайн. Там всегда поддержат, приободрят и помогут. Эва узнала, что дом – не там, где есть место для сна и прочих нужд; не там, где пахнет пищей и сырыми продуктами. Дом – это люди, рядом с которыми чувствуешь себя собой, даже если вы находитесь за тысячу километров друг от друга.       Эва больше не злилась. Не могла.       – О чём замечталась, шезмочка? – вкрадчивый, ехидный голос прокрался в самое сердце, заставив его пропустить удар. Эва могла не оборачиваться, знала хорошо, кому принадлежит этот голос.       – Господин. Что-то случилось? – обернулась к нему, не вставая с кровати. Тело затекло от долго нахождения на одном месте, но всё же отказывалось проявлять признаки жизни, когда напротив появлялся он.       – Считаешь меня предвестником смерти? – удивился Сет, выгнув такую же, как волосы, бордовую бровь. – Почему думаешь, что не могу прийти без причины? Но оставим эти светские беседы. Где Пеллийский?       – Ушёл на рынок. Нужно пополнить запасы трав после... Ты сам знаешь, господин, – притихла, опустив взгляд. Ногтями начала сдирать кожу на пальцах. Маленькие ранки не успевали заживать, когда процесс запускался снова. Каждый раз.       – Ясно. Скверно тогда вышло. Главное, что справились с этим. Теперь нужно снова выйти на след нашего беглеца. Думали уже, что делать дальше? – Эва сжалась всем телом, когда наконец осмелилась ответить на взгляд Сета, уже давно направленный на неё. Жадный, властный, бесцеремонный. А внутри у Эвы плыло всё, жаром разливалось по телу непонятное ощущение, смесь страха и вожделения, одурманивающая, взрывная смесь, в один момент грозящая исполнить своё назначение и вовлечь обоих в густой водоворот самых сокровенных мыслей.       – Когда успела язык проглотить, шезмочка?       – Извини, господин, просто...       – Когда прекратишь называть меня господином? – губы скривились, а в глазах промелькнула вспышка гнева. Эва бы отшатнулась, если бы не знала, что это не по-настоящему. Она называла это «прихотями божественными», когда хотела развеять печальные мысли.       – Господин, я... – осеклась, когда глаза напротив сузились, когда хождение по краю становилось опасным. Но она должна была держать дистанцию. Ради себя. Ради него и всей любви, что хранит в себе этот мир.       – Эвтида, что происходит? Почему намеренно игнорируешь мои просьбы? – непроизвольно поднялась, влажными от тоски глазами посмотрела него. – Почему избегаешь после того вечера? Думаешь, не знаю, что в мыслях у тебя? – приблизился на опасное расстояние. Ей было страшно. Не знала, где та черта, переступив которую перестанет контролировать себя, канет в омут с головой, наплевав на все гласные и негласные правила.       – Знаю, что недостойна тебя, гос... Сет. Кто я, чтобы равняться с тобой, идти рука об руку с тобой? Всего лишь смертная, а ты – мой покровитель, защитник, безмолвный свидетель моего пути. Всего лишь направляешь меня, – следующие слова умолкли вмиг, когда голос отозвался лишь беспомощным хрипом в груди. Пальцы тряслись в безмолвном ужасе от правды, которую произносила Эва. Не могла больше держать в себе, стало слишком больно отмалчиваться, вкладывая жизнь свою в руки судьбы.       – Эв-ти-да. Меренсет. Ты – шезму, владеющая моей силой и моей защитой; моя должница, твоей ценою заплатили за мою помощь. Считаешь, на свете существует хотя бы одна женщина, более достойная, чем ты, – горячее дыхание опалило кожу на лице, заставляя выпустить шумный выдох. Эва зажмурила глаза, чтобы избавиться от наваждения. Беззвучно шептала про черту, ту самую грань, на которой она прямо сейчас безумно танцевала, рискуя всем, что имеет.       Всего мгновение – и губы властного бога с жадностью накрыли её губы, онемевшие, холодные, никогда не знавшие мужской ласки. Эва обезумела, это очевидно. Угасавшее сознание ещё в отчаянии билось об обжигающую корку льда, но вынуждено было сдаться.       Сет, так долго наблюдавший за людьми и уставший от их детской безрассудности, посвящал всего себя одной-единственной смертной. Очевидно, он сошёл с ума.       Как оказалось, безумие может быть приятным.       Крепкие, сильные руки легли на её талию, притягивая ближе. Он хотел владеть ей полностью. Ему было всё равно, что она и так его по праву. Он жаждал завладеть её сердцем, душой, восхищёнными глазами, румянцем на щеках, хрупкими пальцами, гладкой, подтянутой кожей, волосами с ароматом яблока и жасмина. Хотелось, чтобы она никогда не смогла выплатить долг. Так она всегда будет рядом.       Сет не знал, как нужно любить Эву. Он видел разное: от искренних, светлых чувств, превращающихся в привычку до льстивой маски, за которой – жгучая ненависть и гноящаяся злоба.       Сет был искушённым знатоком людских утех, но понимал, что это – лишь пустой звук, когда перед ним – хрупкая, беззащитная Эвтида, слишком рано повзрослевшая, отрёкшаяся от тех, кто вырастил её, защищавшая сердце от боли и горечи предательства. От грубых, похотливых рук, которые когда-то прокрались в душу, очернив детскую доброту. Сет узнал её всю, испил до конца горе, таящееся на дне воспоминаний. Сету хотелось защитить её. Позволить узнать, что любовь может быть чистой и искренней.       Он целовал её так, словно одним мгновением мог вылечить израненную душу. Ему хотелось в это верить. Откуда взялись эти желания, он не знал. Будто одной секундой боги решили подшутить над ним. Горделивый Сет отверг иронию собратьев, но вскоре пожалел об этом.       С Эвой не хотелось играть. Не хотелось поступать против её воли. И лишь когда всё стало слишком очевидным, он позволил себе переступить порог, навсегда проясняющий то, что между ними вспыхнуло. Он привык брать своё, не отступил и сейчас.       – Зачем мучаешь меня? Зачем играешься, чтобы потом выбросить, словно игрушку? – прерывающееся дыхание на его шее пробуждало в нём целый круговорот самых различных ощущений. Сет задыхался. Он не знал, каково это – быть смертным, когда от вороха чувств кружится голова. Но ради неё проживал не свою жизнь, взял на себя чужую роль, чтобы она могла чувствовать себя спокойно возле него.       – Не играюсь, Эвтида. Не брошу. Я не он, – знал, что сжимает рану, заставляя кровоточить. – И не привык бегать, когда чувствую, что надо говорить и действовать, – серьёзно заглянул в её глаза и удивлённо отпрянул, когда увидел влагу, стекающую по щекам.       – Как может бог полюбить смертную? Как может всерьёз рассуждать о чувствах к одной-единственной, когда сам состоит из чувств, когда он и есть – пылающий костёр? Как можно полюбить... меня, – зажала рот рукой, опустившись на кровать. Дёргающаяся грудь напоминала рябь воды. Чуть заденешь рукой, и тут же колышется тихая, ровная гладь. Он разворошил воспоминания, заставил вспомнить. Знал, что так было нужно, чтобы научиться идти дальше. Пережить, с криком разрывая рану, и позволить жить, оставив аккуратный, не воспалённый шрам. Его не искоренить, не убрать навсегда, но с ним нужно научиться жить и мириться.       – Эвтида, – мягко опустился на одно колено, аккуратно подхватив трясущуюся ладонь, ставшую влажной то ли от волнения, то ли от слёз. Удивляться своему поведению было некогда, и всё же в мыслях промелькнуло ошеломлённое «Разве я умею быть таким?» – пойми одну вещь: никогда не знаешь, что может случиться, если не решишься. Запомни, Меренсет, вздыхать и дрожать перед будущим – удел тех, кто никогда не сможет достичь своих целей. Судьба вершится руками не тех, кто боится, но тех, кто действует. И действует без оглядки на прошлое. И пока ты сверлишь меня своими красивыми глазками, время неумолимо идёт вперёд, а шансы на победу уменьшаются с каждым днём.       – У меня красивые глаза? – единственное, что могла выдавить Эва, еле держась в сознании. Готова была провалиться сквозь землю, погибнуть, только бы не продолжать этот разговор, только бы скрыться от него. Никогда не доводилось ей говорить с кем-либо о своих чувствах, предпочитала скрывать их, ведь кто знает о самом сокровенном на сердце, использует это для своей выгоды.       – Ты серьёзно услышала только это? – Сет рассмеялся низким, грудным голосом. Пальцами приподнял тонкий, острый подбородок, поглаживая большим пальцем. Взгляд его – снисходительный, любующийся, довольный. Так смотрят родители на повзрослевших детей, добившихся своего. Так смотрят учителя на своих учеников, стремительно идущих к цели. Так смотрят боги на людей, вызывающих симпатию и благосклонность. Так смотрит гордый, чувственный Сет на робкую, наивную Эвтиду. Приблизился к её лицу, вдохнув аромат густых, блестящих волос. Даже лишения побега не смогли очернить её красоту.       Сет не знал, когда стал таким... сентиментальным, податливым, влюблённым?       Сет не знал, что может таким быть. Не знал, что в мире существует та, рядом с которой он познает человечность.       Сет не знал, по нраву ли ему эти чувства, но отрекаться от них не хотелось. Потеряет её – потеряет покой.       Эва не знала, что боги умеют любить, как люди.       Эва не знала, что и сама умеет любить, как боги.       Эва не знала, что у любви вкус его губ.