мой малыш в постели папочка

Вечер пятницы. Часы давно пробили девять, а мужчина только сейчас заходит в лифт, нажимая кнопку с цифрой цокольного этажа. Двери за ним бесшумно закрываются. Бледно-восковое лицо, стоит свежему воздуху коснуться острых скул, тут же блаженно расслабляется. Тэхён выходит из лифта, попадая на подземную парковку, и садится в автомобиль; кожаная обивка руля тихо скрипит под пальцами. Дорога домой кажется монотонной, почти мучительно-долгой, и он даже не включает радио, наслаждаясь долгожданной тишиной — только шум колёс и уставшие вздохи. Неделя длилась точно вечность, и работа стала, скорее, его основным жилищем — дел к концу месяца накопилось так много, что Ким едва успевал моргать. В рабочем телефоне за день скопилась почти сотня вызовов, в то время как домашний хранит в себе один единственный дорогой сердцу чат, и тот пестрит бесчисленным множеством сообщений с пожеланиями «доброго утра», «удачного дня» и «не забудь пообедать». Тэхён просыпается на полтора часа раньше, а потому утром им редко удаётся застать друг друга до его работы. Очередной лифт, но уже родной многоэтажки: кажется, они живут здесь уже около пяти лет; Ким долго сетовал на выбор места — рядом с лесом и озером, где они сейчас часто гуляют, Тэхён видел только тучи комаров и бесконечную влажность. Дома пахнет жаренным мясом и совсем немного — стираным бельём. Тэхён закрывает за собой дверь на замок и, оставив сумку-дипломат на полу, садится на пуфик рядом с обувной полкой. Ноги от усталости просто гудят, голова невыносимо пухнет. Ему срочно нужен отпуск, или горячая ванна, или сеанс массажа. Или хороший, качественный, выматывающий секс. — Я дома, — громко произносит Тэхён, перекрикивая работающий в гостиной телевизор. — Привет, — Чонгук появляется в дверях с широкой улыбкой: на нём дурацкий кухонный фартук в синюю клетку, надетый поверх чёрной футболки, а предплечье испачкано в кисло-сладком соусе. Тэхён поднимается на ноги, тут же оплетая чужую талию руками, пока Чонгук в ответ обнимает его за плечи. Оба утыкаются носами в шеи друг друга: Чонгук пахнет персиковым мылом, а Тэхён — едва ощутимо сигаретами. — Ты курил? — Одну, и то не до конца. У меня был просто адский обеденный перерыв, я скоро чокнусь. — Я приготовил крылышки в твоём любимом соусе, — бубнит Чон и мажет губами по тэхёновой шее, сцеловывая проступившие мурашки. — Я заметил, — Тэхён тихо хмыкает и, стерев большим пальцем пятно на чужом предплечье, отправляет его в рот. — Руки грязные, — недовольно бурчит Чонгук, отталкивая Кима от себя. Хмурость с его лица исчезает также быстро, как и появилась. — Чистая одежда на стиральной машинке. Я, кстати, выкинул ту твою домашнюю футболку. — Как ты посмел? — Тэхён заходит в ванную, включает свет и смотрит на Чонгука сквозь отражение в зеркале — тот, пожав плечами, опирается о дверной косяк и скрещивает на груди руки. — Она продырявилась. — Не так уж сильно. — Я насчитал тринадцать дырок, и это только на спине. Тэхён смотрит Чонгуку в глаза и забывает, как мыть руки. Видит только вселенскую нежность в карих глазах, которые смотрят на него с всепоглощающей любовью. — Я люблю тебя, — произносит Ким одними губами. — Я тебя тоже, — также в ответ, и Чонгук скрывается за дверью. В кухне пахнет мясом так сильно, что слюна норовит капнуть на пол. Тэхён садится за стол и сгибает в колене одну ногу, обхватывая её руками. Чонгук ставит перед ним лишь одну тарелку. — А ты? — Я поужинал часа два назад. Тэхён тяжело вздыхает и трёт свинцовые веки двумя пальцами. — Прости. — За что? — За то, что возвращаюсь так поздно, — голос Тэхёна звучит ровно, почти безразлично, но его выдаёт очередное: — За то, что уделяю тебе мало времени, — и добивает: — За то, что тебе приходится носиться с домашними делами. Я уверен, ты за последний месяц ни строчки не написал. Чонгук молча выслушивает короткий монолог, а после, обхватив руку старшего своей, подвигается вместе со стулом ближе — так, что их колени теперь соприкасаются. — Посмотришь на меня? — просит, и Тэхён сдаётся сразу же — поднимает взгляд и смотрит побито, до ломоты в рёбрах виновато. — Ты знаешь, что я никогда не виню тебя в этом. А я знаю, как много ты на самом деле работаешь, что ты делаешь это для нас, и то, что без работы ты, как и я, никак не сможешь. Ты прав, я не садился за статьи в этом месяце, но это не проблема, ладно? Мне было, чем заняться, помимо домашних дел. К тому же, мне нравится готовить тебе, и, если честно, я ещё в начале месяца решил, что отложу работу до тех пор, пока у тебя всё не наладится. Так будет лучше для нас двоих. И я в состоянии оплатить домработницу, если перестану или не захочу с этим справляться. Ешь, пожалуйста, ты выглядишь нездорово. Чонгук отпускает его ладонь, давая взять столовые приборы и начать ужинать. — Когда это закончится? — На следующей неделе встречусь с партнёром из Китая и, если он согласится подписать документы, которые я подготавливаю, то смогу взять отпуск. — На сколько? — На три недели. Куда хочешь слетать? — Не знаю, — Чонгук жмёт плечами и встаёт со стула, собираясь делать чай. В одну кружку сыпет чёрный с цедрой апельсина — для Тэхёна, в другой кидает пакетик черничного — для себя. — Прошлый перелёт дался мне слишком сложно. — У тебя была бессонница. Улыбнувшись, Чон облокачивается о столешницу поясницей. То, что Тэхён помнит о нём каждую мелочь, греет душу даже спустя пять прожитых вместе лет. — Но если не хочешь лететь, можем взять круизное путешествие. Или съездить на поезде в горы. — Куда-нибудь, где нет ни людей, ни интернета. — Я могу просто завезти тебя на неделю в лес. Чонгук, тихо смеясь, заливает чай кипятком: ароматный пар струится из кружек, смешиваясь в один сладковатый запах. Тэхён встаёт из-за стола, убирает грязную посуду в раковину и зажимает Чонгука между собой и столешницей. — Можем принять вместе ванну, — предлагает младший, касаясь кончиками пальцев выпирающих шейных позвонков тэхёновой шеи. — Я купил морскую соль с запахом лаванды. — Думаю, я отрублюсь быстрее, чем ты успеешь её набрать, — монотонный бубнёж Тэхён оставляет на чонгуковом плече. — Звонила твоя мама, — в ответ ему только согласно мычат. — Спрашивала, не съела ли тебя работа. — И что ты сказал? — Что съесть тебя имею право только я. Тэхён хрипло смеётся, и его грудной смех вибрацией расползается по чоновой шее. — Тэхён? — М? — Чего бы тебе сейчас хотелось? Оторвавшись от плеча, Ким поднимает голову. Взгляд глаза в глаза, пальцы, бродящие по лопаткам, и тихий, вымученный шёпот: — Тебя. Поцелуй выходит смазанным: Тэхён, прикрыв веки, скользит губами по подбородку младшего, и тот перехватывает инициативу, сцеловывая хриплый шёпот с чужих губ. Чонгук обхватывает его шею руками, вплетая пальцы в жестковатые волосы на затылке. У Тэхёна секунда в секунду сбивается дыхание — даже ничего сверх делать не нужно. Чонгук за эти пять лет время даром не терял: изучал каждый сантиметр чужого тела, превращая каждый секс из способа привычно-приятной разрядки в акт настоящего искусства — Тэхён в его руках просто рассыпался, таял и самоуничтожался, точно Феникс, чтобы после возродиться вновь; восстать из пепла для Чонгука самым сильным из представителей человечества. То же можно сказать и в обратную сторону. И всё же у них есть, пожалуй, один нестандартный секрет. — Как ты хочешь сегодня? — шёпот нежный-нежный, словно мёд с молоком. Тэхён чувственно выгибает брови, подставляя шею под жаркие поцелуи. Его грудь от частого дыхания высоко вздымается, а пальцы, которыми он мнёт чоновы плечи, мелко подрагивают. — Так, чтобы я вымотался и ни о чём не думал, — Ким распахивает губы в немом стоне, когда мочку его уха обхватывают влажными губами. Прикрыв глаза, он крепче цепляется за предплечья Чонгука в поисках опоры. — Я так устал, что, скорее всего, не смогу быть слишком активным… — Брось, — выдыхая в висок, Чонгук шумно тянет носом воздух. — Я сделаю всё сам. В любой другой день — до его рабочего апокалипсиса — Тэхён бы несомненно был более живым: в их ритуал прелюдии входит обязательное облизывание всего Чонгука целиком (Тэхён любит целовать его, и порой это заходит дальше поцелуев в шею) и вылизывание Тэхёна только там. Пока Чонгук толкает его в сторону спальни, Тэхён стягивает с него дурацкий фартук, оставляя тот где-то в коридоре на полу. И вспоминает их первый секс: тогда Ким пригласил ещё девятнадцатилетнего Чонгука к себе домой, чтобы посмотреть недавно вышедший в кинотеатре фильм — никто из них не любит шумные и многолюдные места, поэтому эта идея показалась обоим вполне заманчивой. Тэхён готов поклясться, что конкретно в тот вечер у него не было на Чона никаких планов. Только фильм и печенье, которое Чонгук сам вызвался испечь на его кухне. А там и волосы в муке, и тот самый фартук в синюю клетку на голое тело, и много громких, мокрых поцелуев — Тэхён стонал тогда так развратно, что на утро голос совсем сел. И каково тогда было удивление Чонгука, когда Тэхён — уже тогда двадцативосьмилетний директор фирмы, со взглядом укротителя строптивых и запахом сигарет в особенно тяжкие рабочие дни — попросил Чона быть сверху. Не потому что так хочется сегодня, а потому что так было всегда. Чонгук в тот вечер недоверчиво посмеялся, а когда понял, что старший не шутит, молчал и глядел на того несколько долгих минут. На следующей неделе Чонгук пригласил его к себе. Тэхён плохо помнит, как начинался вечер, но хорошо сохранил в памяти его, Чонгука, комнату: тёмно-синие обои, плотные шторы того же цвета, дубовая кровать с изголовьем, которое позже методично билось о стену; на стеллаже у письменного стола стояли комиксы и фигурки из сладких кукурузных палочек. Его шкаф пестрил цветными носками с изображением супергероев и вязаными свитерами. Чонгуку было девятнадцать лет, когда он трахал двадцативосьмилетнего мужчину в своей подростково-нелепой спальне. От него уже тогда пахло персиковым мылом, а от Тэхёна — совсем немного сигаретами. Чонгук был озорным мальчишкой, с ещё не утраченной наивностью и жаждой жизни. У Тэхёна к тому времени осталась только полуубитая работой нервная система и несколько миллионов вон в Национальном банке. Их связала внезапно вспыхнувшая любовь, которой, казалось, не было между ними места. Тэхён боялся осуждения со стороны обеих семей, Чонгук же — не боялся ничего. А в итоге вышло так, что их родители стали едва ли не лучшими друзьями, втихую обсуждая бессовестных сыновей за их спинами. И Ким готов поспорить, что сорвал куш, выиграл самый лучший приз, гораздо ценнее чего бы то ни было. Бесценный — так Чонгука и зовёт. — Ты такой красивый, — шепчет Чон, получая невнятное мычание. — Такой послушный и только мой. Тэхён порывисто хватает его за плечи и несдержанно, коротко стонет. Чонгук улыбается в поцелуй, потому что знает самые страшные тайны. — Мой мужчина умеет быть хорошим мальчиком, правда? И умело этим пользуется. В спальне темно и прохладно, светом служит лишь ярко-жёлтая полоска, лёгшая на пол от лампы в коридоре. Только выстиранная постель под их телами приятно хрустит; за стеной слышен тихо работающий в гостиной телевизор — Чонгуку не нравится быть одному дома в тишине. Тэхён действительно умеет быть послушным: и брать глубоко, и стонать громко, и быть совсем молчаливым, если попросят. Главное, чтобы просили. Приказывали. — Ложись на живот, раскрой себя для меня. И хвалили. Как же сильно ему это необходимо. Тэхён прячет лицо в ворохе одеял, когда, обнажившись, выполняет просьбу. Обхватывает длинными пальцами две упругие половинки и раздвигает в стороны. Чонгук раздевается медленно, наблюдая за тем, как стыдливо наливаются жаром чужие уши. — Вот так, мой любимый, — и, выудив из комода смазку без запаха, подходит ближе. Не торопится касаться — только выдавливает ту на пальцы, согревая, и смотрит, как дрожат в нетерпении тэхёновы бёдра. — Покажи, каким старательным ты можешь быть, — Чонгук упирается коленями в матрас и мажет пальцами по колечку сжимающихся мышц. — Давай, растяни себя. Пока Тэхён толкает внутрь сразу два пальца, Чон распределяет смазку по своему члену, закусывая нижнюю губу, чтобы не издать звуков. Чтобы не заглушить тех, что Тэхён сладко лепечет вспухшими от поцелуев губами. Он толкается до самых костяшек, нащупывая простату за считанные секунды, и когда короткий стон вырывается из его груди, Чонгук нависает над ним, шепча прямо в ухо: — Примешь и мой палец? Я знаю, ты сможешь, — младший хватает Кима за запястье, толкая его пальцы чуть глубже, и плавно вводит свой средний, наблюдая за тем, как закатываются его глаза. — Такой всегда растянутый и подготовленный для меня. Просто очаровательно. У Тэхёна от внутреннего напряжения вздулись вены на лбу и шее. Ладони покрылись испариной, от чего рука с ягодицы так и норовит соскользнуть. Всё, что в этот момент проносится у Кима в голове, — Чонгук будет недоволен. — Не зажимайся, — шёпот обжигает ухо теплотой — не от своей температуры, а от смысла, который его просьба в себе несёт. Чонгук думает о Тэхёне каждую минуту своей жизни. В этой обоюдной одержимости нет проигравших, но есть два победителя. Постель под мужчиной взмокла от пота. Непослушные пряди щекочут лоб и веки, а пальцы на ногах периодически поджимаются, когда все три пальца подушечками надавливают на взбухший комок нервов. — Не сдерживайся, ладно? — просит Чонгук, вынимая их пальцы. — Тебе нужна и эмоциональная разрядка тоже, так что вдоволь накричись сегодня. Тэхён жмурится от неприятной пустоты и переворачивается на спину, раздвигая колени в стороны. Глаза слезятся, склеивая ресницы в треугольники; по виску сбегает одинокая мутная капля. Мужчина смотрит на младшего, который, лениво себе надрачивая, гладит его по бедру, и в очередной раз ловит себя на мысли о том, как сильно он счастлив. Счастлив быть с ним. У Тэхёна в подчинении целый штат сотрудников, а сам он — в подчинении одного двадцатичетырёхлетнего Чон Чонгука. — Возьми себя под коленями, — голос звучит ласково, Чонгук не хочет его мучить, решая просто отлюбить и лечь вместе спать. Тэхён выполняет просьбу, откидывает голову на постель и наблюдает за своим мальчишкой из-под полуопущенных век. Мальчишкой, который так быстро вырос в его мужчину, но прозвище «малыш» с давних пор так сильно закрепилось, что называть его иначе не поворачивается язык. Не потому что Чонгук недостаточно взрослый или мужественный — просто для него он навсегда останется малышом. Малышом, который искусно трахает его на их общей постели, продолжая лепетать что-то о том, какой Тэхён послушный и хороший. Воздух от совместного жара тел сгустился настолько, что можно резать ножом. Чонгук приставляет головку к жадно пульсирующей в нетерпении дырочке и нависает сверху, низко склоняя к нему голову: глаза прикрыты, ресницы трепещут, его тело пышет самым настоящим огнём, почти пожаром. Такие ничем не тушат, давая поглотить себя без остатка, покорно принимая участь и судьбу. Чонгук склоняет перед Тэхёном голову за всё, что тот для них делает, и, охваченный внезапной благодарностью, несдержанно толкается вперёд — губы старшего распахиваются в немом стоне, он хватает Чона за локти и зажимает крепкие бёдра своими ногами. Мужчина наблюдает за ним с кротким восхищением. Тело над ним крепкое, но не такое крупное, как его собственное: у Чонгука узкие покатые плечи с острыми ключицами, поджарый живот, на котором волнующе играют мышцы, крепкие сочные бёдра и довольно изящные в своей худобе руки. Его кожа безупречно-белая, и Ким в шутку даже называл младшего Белоснежкой, пока не получил мокрым полотенцем по спине. Чонгук умеет сексуально шептать милости и невинно произносить пошлости — контраст его властности и детской игривости приводит Тэхёна в ступор. — Мы можем любиться всю ночь, но тебе нужно выспаться, — вырывая старшего из своих мыслей, Чонгук мягко целует его лоб. Тэхён хмурится в непонимании, а Чон опускает глаза вниз, и мужчина, проследив за его взглядом, разочаровано стонет. — Только этого не хватало… — Всё в порядке, я помогу, — нежность в Чонгуке выходит из его берегов. Он обхватывает полувялый член старшего и, начав не спеша толкаться бёдрами, лениво двигает рукой по стволу. Тэхён открывает рот в попытке сказать очередное «прости», а Чонгук, предугадав это заранее, обхватывает его подбородок и мажет большим пальцем по нижней губе, толкая внутрь на одну фалангу. — Обхвати его своими божественными губами и не неси ересь. Тэхён хватает его за это же запястье двумя руками и смыкает губы, скользя вокруг подушечки пальца языком. Чонгук обращается с его телом так умело, что ему хватает всего нескольких грубых скольжений ладони по стволу, чтобы окончательно возбудиться. Указательный палец толкается в щёлочку уретры, младший сцеживает крупную каплю естественной смазки. Тэхён шумно втягивает воздух носом и забывает как дышать. Чон выходит из него практически полностью и одним плавным толчком заполняет снова. Тэхён неосознанно играет бровями: то хмурится, то сладко выгибает их. Чонгуку не требуется много времени на то, чтобы старший, прикусив палец во рту зубами, начал коротко постанывать на каждый толчок — увеличив скорость и амплитуду, Чон методично вбивается в податливое тело, покрытое толстым слоем крупных мурашек, и целует костяшки чужих пальцев, когда убирает руку от тэхёнового лица. — Ты такой красивый, просто до невозможности, Тэхён, — шёпот растворяется в громком выдохе. — Настолько, что я каждый раз, когда мы занимаемся любовью, теряю рассудок. Эстет во мне надрывно рыдает в эти моменты, потому что твоё тело открыто мне во всём своём идеальном несовершенстве. Чонгук завершает искрящийся чувством монолог коротким, грубым толчком — Тэхён запрокидывает голову и выгибается в пояснице, пытаясь подстроиться под член младшего так, чтобы тот начал попадать по простате. — Нетерпеливый, — хмыкает Чон. — Уставший, — поправляет его Ким. — Одно другому не мешает, — очередной толчок сопровождается глухим вскриком. — Кричи, мой мальчик, тебе так необходимо это сейчас. Тэхён взрослый состоявшийся мужчина, но тает топлёным маслом каждый раз, когда Чонгук называет его «мой мальчик». Грудная клетка трещит по швам, не вмещая в себе затопленное любовью сердце. Каждый атом тянется навстречу; всё его существо кричит о счастье в своей принадлежности и обладании. В соревновании на честность в обоюдном чувстве Тэхён бы попросту не участвовал, сказав пресловутое «счастье любит тишину». Под сомкнутыми веками взрывается конфетти, плотно сжатые губы не дают прорваться грудному стону, и тот глухо распирает рёбра сладкой вибрацией мычания. Чонгук сгибает руки, опираясь на локти по обеим сторонам от тэхёновой головы, и целует старшего в губы — так, чтобы всё забылось, стёрлось в пыль, оставив после себя яркий след, точно хвост пролетевшей мимо кометы. Мужчина растягивает гласные в протяжных стонах, выходящих за пределы спальни, и обхватывает Чонгука лодыжками, вжимаясь коленями в его рёбра, чтобы ближе, теснее, глубже. Он ловит тяжёлые выдохи младшего своими губами, задыхается от недостатка кислорода и непроизвольно сжимает Чонгука в себе — его много и мало одновременно; он так глубоко заполняет Тэхёна, каждый раз выходя из него почти полностью, что на каждый такой толчок Ким теряет связь с собственным телом: руки от полного бессилия запрокидываются над головой, и Чонгук пользуется этим, скрепляя оба запястья своей рукой; ладонь другой вплетается в волосы у виска, большой палец гладит скулы, вынуждая Кима открыть слезящиеся глаза. — Мой мужчина, — шепчет с полным обожанием. — Самый красивый на свете. Тэхён чувственно выгибает брови, с ресниц срывается мелкая слеза, скатываясь Чонгуку прямо в ладонь. Их носы сталкиваются друг с другом, младший прикрывает веки и шумно выдыхает Киму в губы, ускоряясь до возможного предела. Ловит стоны Тэхёна, хмурится от напряжения и теснее жмётся к нему, зажимая член старшего между их животов, создавая долгожданное трение. Кожа Чонгука пышет жаром, обжигая чувствительную плоть. Каждый тэхёнов вдох становится всё глубже, а выдохи Чон ловит всё реже. — Ещё немного, — одними губами произносит Ким, жмурясь и закусывая губу. Член болезненно пульсирует, когда Чонгук особенно медленно проезжает по нему своим напряжённым прессом. — Боже, как хорошо… Чонгук улыбается сквозь поцелуй, сцеловывая предоргазменный стон. Тэхён в постепенно накатывающей разрядке задерживает дыхание, концентрируясь на приятном напряжении в паху, и сжимает младшего внутри. Его руки инерционно обхватывают плечи Чонгука, пальцы мнут кожу до красноватых пятен. Тэхён кончает с громким, протяжным вскриком, пачкая собственную грудь и живот младшего. Чонгук продолжает вбиваться в обмякшее тело, не сбавляя темпа ни на секунду. Если и вытрахивать из Тэхёна жизнь, то делать это вкусно, до потери пульса и ощущения полной потери контроля над собой. — Я не… не смогу… Чонгук, охваченный каким-то детским задором и азартом, слышит слова мужчины далеко не сразу. — Что? — замедляясь, Чон смахивает со лба мокрые пряди отросшей чёлки и выпрямляется в спине, ощущая, как сильно окаменели от усталости мышцы. — Я не смогу возбудиться снова, — мазнув языком по пересохшим губам, Тэхён размазывает собственную сперму по взмокшей груди — белёсые, блестящие в тусклом свете коридорной лампы жемчужины хаотично покрывают загорелую кожу. Чонгук наблюдает за тем, как постепенно выравнивается дыхание старшего, и обращает, наконец, внимание на смысл сказанного. — Ничего, я скоро. Я хочу оттянуть, но если тебе будет больно или неприятно — говори, я могу закончить сам. Тэхён тянет к нему дрожащие, охваченные вселенской усталостью руки. Чонгук льнёт к остывающему телу, накрывая его своим, по-прежнему неистово горячим. Окольцевав шею младшего, Ким прикрывает веки и тихо шепчет ему в ухо: — Доводи дело до конца, малыш, — на приторно-любимое обращение Чонгук закусывает губу и, взяв Тэхёна под бедро, толкается под новым углом, заполняя собой особенно сильно. И как бы мужчине не было приятно, он слишком устал для того, чтобы снова затвердеть. Чонгук двигается в размеренном темпе, и от каждого волнообразного толчка Тэхён сходит с ума. — …красивым. — Что? — младший распахивает веки, смаргивая влагу с ресниц, и смотрит на разморенного Кима. — Нельзя, трахаясь, быть таким красивым. Тэхёна целуют пылко и чувственно, заполняя не только плотью, но и необъятным океаном не остывающих чувств. У Чонгука вздулась крупная вена на шее, его член плавно скользит в расслабленную дырочку, а пальцы, мнущие бедро, ощутимо дрожат. Напряжённые бёдра бьются об ягодицы старшего, оставляя красноватые пятна; шлепки влажных тел друг о друга становятся только громче. Чонгук вновь ускоряется, шумно дышит ртом, издаёт первые слышимые стоны и до боли впивается пальцами в лодыжку старшего. Наклонившись над Тэхёном, Чон утыкается ему в шею носом и, вдыхая запах его тела, прикрывает глаза. Ким вдавливает кончики пальцев в кожу чоновой спины, получая в подарок невнятное мычание и слезливое хныканье в изгиб своего плеча. — Чонгук, — сбито шепчет Ким, царапая его спину короткими ногтями. — Мне… дискомфортно. Младший выходит из него буквально тут же, обхватывая колом стоящий член рукой, и начинает доводить себя до разрядки. Его взгляд направлен на бисеринки пота, аккуратно украшающие шею и грудь старшего. Тэхён завороженно смотрит, как содрогается живот Чонгука, и наслаждается короткими громкими стонами вперемешку со вдохами сквозь плотно сжатые зубы. Мужчина разводит ноги в стороны ещё шире и зажимает пальцами свой сосок, а Чонгуку хватает лишь одного взгляда, который он кидает на чужие пухлые губы, чтобы бурно кончить Тэхёну на бёдра, запрокинув голову к потолку. Чонгук валится на влажную постель рядом с его мужчиной, пытаясь восстановить дыхание. Рука старшего неосознанно тянется к чонгуковой, переплетая с ним пальцы. В их уютном мирке существует тысяча и одна привычка после секса, но главным и неизменным остаётся лишь одна: — Я люблю тебя, малыш. Чонгук поворачивает голову в бок, встречаясь с Тэхёном глазами. На губах расцветая уставшая, но счастливая улыбка. Он переворачивается на бок и, согнув ноги в коленях, подползает к мужчине, вжимаясь тому носом в рёбра; Тэхён невесомо гладит его плечо. — Я тебя люблю, — шепчет Чонгук, и его голос звучит немного смущённо. Чонгук испытал на прочность каждую поверхность их дома, сладко трахая Тэхёна во всевозможных позах, но смущается от простого «я тебя люблю» даже спустя пять долгих лет. Зато у него есть миллион способов показать это иначе. Например: — Тебе рано вставать, — встав с нагретой постели первым, он протягивает старшему ладонь. — Идём быстро вместе искупаемся и ляжем спать. Посуду помою уже завтра. Тэхён обхватит его руку, следуя за ним в ванную, и будет чувствовать себя невыносимо уставшим. И на столько же счастливым. А там, уже стоя под душем, обнимет Чонгука со спины, будет выцеловывать его шею и говорить, как ему повезло. Получит в ответ от Чонгука скромное хихиканье. И большего будет и не надо. Ведь в подарок от вселенной он пять лет назад всё равно получил гораздо больше.