Ни с кем из рыцарей твоих к венцу я не пойду

I.

      Пола не раз предупреждали о существах, которые обитают на холме — с их острыми зубами, загадками и запахом дождя, шлейфом тянущимся за ними. Однако холм виднеется вдалеке из окон дома его дедушки, и в течение многих часов, проведённых за изучением букв у маленького стола в библиотеке (по правде говоря, больше глазея по сторонам, чем корпя над книгами), Пол никогда не замечал там никого и ничего: ни человека, ни зверя, ни даже странного мерцания в воздухе.       Купцы, капитаны и их посланцы из портового города частенько навещают его деда с целью принести вести о принадлежащих тому кораблях и богатствах, привезённых из-за океана для продажи на рынках и в продуваемых сквозняками залах королевского замка. Приезжие избегают холма и леса у его подножия, совершая долгий обходной путь. Дедушка Пола не верит в невидимое, неисчислимое, в то, что нельзя положить на весы, дабы определить цену в золоте, — но, похоже, даже он остерегается бродить по этим местам. Возможно, когда-то он и пытался пересечь лес или посылал кого-нибудь вместо себя — но, как бы то ни было, никто не вернулся.       — Может быть, они вернулись назад разрубленными на части, — заговорщически шепчет Пол своим младшим братьям и сёстрам поздно ночью и приходит в ребяческий восторг от их криков ужаса. Позже младшая сестрёнка, проскользнув в его постель, кладёт свои замёрзшие ноги на сгиб его руки и спрашивает его, не придут ли монстры, чтобы прокрасться через окно её спальни, вытащить её из кровати и унести в своё королевство под холмом.       — Это была просто выдумка, — заверяет её Пол. — И я могу тебе это доказать. Завтра я поднимусь на холм и принесу тебе самый красивый цветок, какой только удастся найти. И никакое чудовище меня не остановит, вот увидишь.       Он и сам не знает наверняка, что имел в виду, когда говорил «чудовище». Ревущий зверь, кусачий вихрь?.. Мужчина, который выходит из леса ему навстречу, столь же осязаем и реален, как тёплый бархатный камзол Пола. Тёмно-каштановые волосы, светлые глаза зеленовато-голубого оттенка лесных сосен. Застигнутый врасплох Пол замирает на месте, сжимая в руках маленький букет, который он начал собирать для своей сестры: чертополох и большой подсолнух, который он нашёл растущим на гребне холма, повёрнутый головкой в противоположную от леса сторону. Пришедшая в голову мысль о том, что это, должно быть, фермер из соседней долины, быстро улетучивается, когда незнакомец подходит ближе: тени, отбрасываемые деревьями, движутся вместе с ним, следуя за его шагами. С близкого расстояния его пыльная туника оказывается не так проста, как казалось поначалу: точно скроенная по размеру его широких плеч и тонкой талии, она обильно расшита серебром вдоль рукавов и воротника.       — Существует цена, которую придётся заплатить любой девице, ступившей на мою землю и посмевшей украсть то, что принадлежит мне, — произносит мужчина. Его голос звучит странно: будто произнесённые слова ему незнакомы — или будто ему вовсе не приходилось говорить в течение очень долгого времени.       — Ты имеешь в виду цветы? — уточняет Пол, невольно забавляясь происходящим. За всю его недолгую жизнь у него никогда не возникало особых причин бояться чего-либо или кого-либо.       — Всё на этом холме принадлежит мне.       — Как подобное могло случиться? — смеётся Пол. — Это земля моего деда. Всё, начиная от задней части его дома, вон там, вплоть до самого горизонта, — всё это принадлежит ему. И как его наследник, я могу взять всё, что захочу.       — Я был здесь, на этом холме, задолго до того, как твой дедушка, брыкаясь и крича, вышел из утробы своей матери, — и буду здесь ещё долго после того, как вы оба умрёте. Цена остаётся прежней: ты возляжешь со мной на холме — или уйдёшь, но после зачахнешь столь же быстро, как цветы в твоих руках.       Утаить цветы и тот факт, что их сорвал именно он, уже не представляется возможным, — однако Пол, вероятно, мог бы избежать необходимости расплачиваться, опровергни он другие предположения незнакомца. Так, его вряд ли можно принять за девушку — и, вдобавок, он уже давно не невинен. Прошлой зимой, когда бродячая труппа поставила свой шатёр на рыночной площади, Пол потратил большую часть ежемесячного пособия, выданного ему дедом, развлекаясь с артистами в местной гостинице после представлений. Пара темноглазых близнецов и мальчик, стройный и тонкий, как тростинка, — все они были несколькими годами старше Пола. Он делил с ними выпивку и постель и тешил себя мыслью о том, чтобы последовать за ними, как только наступит весна. Однако по её пришествии артисты покинули город, а Пол остался.       Быть может, именно эти воспоминания заставляют его отложить подсолнух и чертополох в сторону и опуститься спиной на ковёр из цветов. Порыв сожаления, чувство одиночества. Он протягивает руку, и незнакомец бросает на него странный взгляд.       — Я заплачу. Пусть же никто не скажет, что я влез в долги, когда цена мне вполне по карману, а у моего кредитора такое красивое лицо.       Волосы мужчины, в которые Пол вплетает пальцы, напоминают шипы ежевики. Цепляясь за тёмные пряди, он до крови расцарапывает кожу.       По возвращении домой мать спрашивает его, снова ли он ходил за ягодами и принёс ли что-нибудь для своих сестёр. Бездумно глядя на свои кровоточащие руки, Пол отвечает: «Я выбросил их, они не созрели», — хотя кажется, что он съел весь лес целиком: земляной, тяжёлый привкус, больше грибной, нежели ягодный, плотно оседает на языке. Он ступает медленно, неуверенно, словно тот незнакомец всё ещё удерживает его, — а когда позже он пытается расчесать свои спутавшиеся золотисто-рыжие локоны, на щётке остаются травинки, сломанные цветочные стебли и несколько тонких прядей из чистого золота.       Цветы, которые он украл, стоят в вазе в спальне его братьев и сестёр. Через несколько дней после его возвращения они остаются такими же свежими и прекрасными, какими были в то утро, когда он нашёл их на вершине холма.

II.

      Вскоре Пол снова отправляется на холм. На этот раз он собирает полноценный букет из диких роз всех цветов: кремово-белые, нежно-розовые и тёмно-алые; пурпурные — такие тёмные, что они кажутся почти чёрными; маслянистого бледно-жёлтого и солнечно-золотистого оттенков; и — для разнообразия — бледно-зелёные, напоминающие неспелые фрукты.       Вскоре незнакомец — существо, Пол не может заставить себя назвать его человеком — выходит из леса, вновь сопровождаемый тенями. В тех местах, где он ступает, приминая траву своими тяжёлыми кожаными сапогами, разбегаются насекомые.       — И что же, по-твоему, ты сейчас делаешь? — произносит он. В его глазах, ярких и широко раскрытых, плещется дикое пламя. Пол отбрасывает букет в сторону.       — Ты снова пришёл, чтобы получить от меня плату? Полагаю, тогда мне не остаётся ничего другого, кроме как вынести это.       Лёжа на спине среди цветов и чувствуя тяжёлое дыхание существа у себя на шее, Пол протягивает руку к раскинувшемуся над головой белому небу; на мгновение ему чудится, что он видит зачатки корней, пробивающихся из-под ногтей. Нет, должно быть, это лишь игра света — когда он вновь бросает взгляд на руку, там ничего нет.       После соития он переводит сбившееся дыхание, по-прежнему лёжа на траве, пока существо застёгивает ремень и натягивает потрёпанное пальто — возможно, сшитое из бархата, но настолько изношенное, что теперь оно скорее напоминает облезлую шкуру какого-нибудь животного.       — Тебе не холодно в этом? — спрашивает Пол, пытаясь поправить одежду и пригладить спутанные кудри. Кажется, что здесь, на холме, царит вечный холод: весна — лишь сырой послед зимы, затем — надтреснутое, бесцветное лето, а после — долгие мёртвые месяцы, в течение которых не прорастает ровным счётом ничего, кроме странных цветов на холме.       Существо, кажется, обдумывает его вопрос. Наконец, откинув назад тёмные волосы, равнодушно пожимает широкими плечами:       — Я не чувствую холода.       Затем оно вытаскивает из голенища сапога серебряный нож. Пол отползает назад, бормоча что-то об оплате и честных сделках, — однако существо, склонившись к нему, лишь отрезает один из его ярко-рыжих локонов.       — Справедливая цена, разве нет? На этот раз ты сорвал вдвое больше цветов. Вернёшься сюда снова, маленький принц, — и следующим я вырежу твоё сердце.       — О, я вовсе не принц. Надеюсь, тебя это не разочарует. — Пол сминает лепестки между пальцами в бессознательном желании забрать с собой хоть какие-то следы этой встречи — так же, как незнакомец забрал прядь его волос. — Хотя ты мог бы называть меня так. Маленький принц... Мне доводилось слышать в свой адрес и более странные вещи.       Сердито зарычав, существо говорит Полу, что его желания по поводу того, как его называть, не имеют значения и что он не должен возвращаться на холм — прежде чем исчезнуть за деревьями, оставив в воздухе шлейф запаха, напоминающего древесный дым. Пол со вздохом собирает разноцветные розы, которые небрежно отбросил в сторону ранее, и несёт их в город — к швее. Женщина, знающая, что в это время ни в одном земном саду поблизости не могло вырасти таких цветов, поначалу косится на него с подозрением, — однако не спорит, когда он кладёт на верстак набитый монетами кошелёк, и не возражает против инструкций, которые он ей даёт. Пальто, просит он, мысленно надеясь, что оно послужит приемлемой заменой его сердцу, если при следующей встрече существо пожелает забрать у него что-то ещё.

III.

      Лучшей швеи в королевстве не найти — по крайней мере, так часто твердили Полу. Не его дедушка — тот посещает в столице портного и швею самого принца, требующих баснословные суммы за искусно сшитую, но не слишком оригинальную одежду, — а камердинер его деда, строгий человек, который знает больше, чем большинство знакомых Полу людей, однако предпочитает держать свои знания при себе. Бросив взгляд на собранные Полом розы, он сразу направил его к швее из гавани, восхваляя магию её «зачарованных пальцев».       Кроме того, камердинер тихо добавил — с добротой в голосе, которую обыкновенно приберегал для Пола, — что надеется, что тот знает, что делает. Впрочем, Пол благополучно пропустил эти слова мимо ушей.       Швея искусно отображает на богатой парче мягкие лепестки роз. Под конец она вшивает в ткань — вокруг манжет и по краям винно-красных лепестков — немного медно-золотых волос Пола.       Пол полон решимости сам доставить пальто, — однако когда он прибывает в лес после быстрой езды на стройной боязливой лошади, которую дед подарил ему на день рождения, незнакомца нигде не видно. Пол кладёт пальто в дупло старого дуба и, прежде чем уйти, с юношеской пылкостью целует воротник — так, как ему хотелось бы поцеловать насмешливый рот незнакомца, — словно в попытке упрочить вплетённые в ткань защитные чары.

IV.

      Сидя в доме своего дедушки и глядя в окно, Пол наблюдает за тем, как цветы на далёком холме начинают увядать с приближением осени. Он пытается зарисовать этот вид, чтобы сохранить его, однако у него никак не выходит: пропорции всегда оказываются слегка искажёнными, карандашные штрихи — неровными, будто сцена отказывается быть запечатлённой. Наконец он решает, что пойдёт и сорвёт столько роз, сколько сможет, прежде чем они увянут, вложит их между страницами своих книг и сохранит — вместе с воспоминаниями о дыхании незнакомца, опаляющем его шею, и чужих пальцах в собственных непослушных кудрях.       Ветер, нещадно треплющий его волосы и пальто, пахнет землёй и сладостью ледяного высокогорного снега. Нагнувшись к кустарнику ежевики, Пол колет палец об острый шип, — и не успевает кровь упасть на землю, как он чувствует лезвие под подбородком.       — Что я тебе говорил, маленький принц? — произносит знакомый голос.       Пол сглатывает, глядя на долину под холмом: в последний раз бросает взгляд на белое небо и кусты, склоняющиеся под тяжестью поздних роз, на дом своего дедушки из жёлтого камня — удивительно маленький и незаметный вдалеке, точно крохотный кусочек масла на огромном блюде пейзажа.       — Что бы ты с ним сделал? — спрашивает он. — Я имею в виду, с моим сердцем. Какая тебе с него польза?       — Некоторые говорят, что человеческое сердце дарует способность влиять на волю каждого человека. Что ты обретаешь силу того, кого убил, дабы получить её. Что на вкус оно напоминает человеческие мечты и надежды... Экстаз на кончике языка. Сытость, скользящая по горлу. — Незнакомец кладёт ладонь на грудь Пола, вплотную прижимаясь к нему со спины, — и Пол, вздохнув, позволяет себе прильнуть к чужому тёплому телу.       — Я лишь хотел немного цветов на память о тебе.       — А я говорил, что они никогда тебе не принадлежали.       — Ты сделаешь это здесь? Там, где я смогу видеть деревья и небо?       — Как пожелаешь.       — Не мог бы ты сперва поцеловать меня?       — Немалые требования для того, кто стоит на пороге смерти.       — Когда, как ни в такой момент, человеку следует просить о чём-либо? Скажи, что поцелуешь меня. Всего один раз... Пожалуйста?..       Незнакомец, по-прежнему стискивая Пола в грубых объятиях, разворачивает его лицом к себе и целует — глубоко, медленно, одной рукой крепко сжимая его челюсть, а другой придерживая висящий на поясе нож. Улучив момент, Пол ловко выхватывает у него лезвие, приставляет его к горлу незнакомца и произносит:       — Вот, я обезоружил тебя. Теперь тебе придётся дать мне то, о чём я попрошу — так ведь?       Существо (сущий зверь в моменты страсти, будь то похоть или гнев) обнажает зубы, в упор уставившись на него безумными глазами, и на мгновение у Пола мелькает мысль о том, что сейчас его разорвут на куски голыми руками, — однако правила есть правила, и некая волшебная логика требует, чтобы незнакомец подчинился.       — Можешь обратиться ко мне с тремя просьбами, — цедит он, раздувая ноздри и сжимая руки в кулаки так, что на тыльной стороне ладоней проступают вены. — Это цена, которую я должен заплатить за свою жизнь. Три просьбы, не больше. И знай, что если бы я мог, то посчитал бы тот поцелуй первой из них. Дьявольская уловка!       — Что ж, тогда моей первой просьбой будет ещё один поцелуй, — решает Пол, улыбаясь — искренне и, быть может, даже чуточку лукаво.       Незнакомец исполняет его просьбу, на этот раз вкладывая в поцелуй всю ярость — сплошь зубы и язык. Пол задыхается, когда он наконец отрывается от его губ.       — Первый понравился мне больше, — бормочет он.       — Тогда почему бы тебе не попросить ещё два поцелуя — и покончим с этим.       Пол отступает от него, всё ещё держа нож наготове, — хотя по тому, как судорожно он стискивает его в ладони, ясно, что на самом деле он не вполне представляет, как пользоваться полученным оружием.       Незнакомец качает головой.       — Разве ты не собираешься попросить у меня мешок, полный золота? Или, может быть, рубинов, огненных, как твои волосы? Разве не этого хотят такие мальчики, как ты, — несметных богатств и долгой жизни, чтобы их потратить?       Пол обдумывает его слова, в то время как ледяной ветер окрашивает его пальцы алым и безжалостно треплет розы. Опускающиеся на долину сумерки делают тени глубже.       — Чего я хочу, — говорит он наконец, — так это увидеть, куда ты пойдёшь после того, как покинешь меня. У тебя, должно быть, имеется какой-нибудь величественный замок под холмом или глубоко в лесной чаще?       Смех незнакомца резок, точно лезвие ножа.       — Потом мне придётся выколоть тебе глаза.       — Я мог бы попросить тебя не делать этого.       Незнакомец протягивает руку, и Пол вкладывает свою ладонь в его.       — Мог бы. Но раз уж ты попросил у меня, чего хочешь, я всё равно убью тебя — ты украл мои розы, не забывай об этом. — Взгляд его глаз в полумраке — яркий и дикий. — Итак, маленький принц, ты идёшь?       ... В логове под холмом темно, хотя стены блестят слюдой и золотом — богатства, которые он забрал у путешественников, умолявших сохранить им жизнь, объясняет незнакомец: принцев, священников и гонцов, пытавшихся пересечь лес после наступления темноты, или же тех немногих, кто надеялся заручиться его поддержкой, завоевать его преданность или привязанность — большинство из них он позже убил. Его спальня — земляная пещера с тонкими белыми корнями, свисающими с потолка, бледными грибами, растущими на сводах-стенах, узорчатыми коврами, расстеленными на полу, стульями с изображёнными на спинках силуэтами вздыбленных лошадей и обтянутыми красной кожей сиденьями, резными деревянными шкатулками, до краёв заполненных драгоценностями, часть из которых высыпалась на грубо сколоченную деревянную плиту, служащую столом. Пол всматривается в расписную чашу, затем — в гирлянду из чучел птиц, а когда снова переводит взгляд на чашу, та оказывается до краёв наполнена розовыми фруктами.       — Угощайся, — рассеянно предлагает незнакомец, скидывая своё поношенное пальто на спинку стула.       — Тебе не нравится то, которое подарил тебе я? — спрашивает Пол, хмуро глядя на него.       Губы незнакомца дёргаются в подобии улыбки. Он вытягивается на постели, закинув одну руку за голову.       — Ешь, маленький принц.       Пол облизывает губы, однако он помнит многое из тех сказок, что слышал в детстве: если ты когда-нибудь окажешься в чужом мире, не следует пробовать никакой местной пищи. Он решает, что проведёт здесь немного времени — если его странный спутник позволит ему, — а затем выберется обратно на поверхность и уже к завтраку будет дома.       Он опускается на плотные меха, расстеленные на кровати, и не издаёт почти ни единого звука, — лишь тихое бормотание в знак одобрения, когда незнакомец нависает над ним, раздвигая коленом его ноги, и наклоняется, чтобы ещё раз его поцеловать: на этот раз — мягко, оставляя во рту привкус вишнёвого вина.       ... Пол возвращается, чувствуя себя отдохнувшим после хорошего ночного сна, — однако он то и дело спотыкается, рёбра отчётливо проступают под бледной кожей, тонкие черты лица заострились, а лес полон охотников, факелоносцев и вооружённых охранников, садовников его деда и их собак. Все они ищут молодого наследника, пропавшего две недели тому назад. Шея Пола покрыта кровоподтёками, на ней заметны слабые отпечатки зубов, и в течение нескольких часов — пока его не начинают отпаивать бренди, — его голубые глаза остаются остекленевшими, точно градины.

V.

      Они отвозят его домой и укладывают в постель под груду мехов. Иногда Полу удаётся заснуть — однако, судя по тёмным кругам под глазами, он не высыпается, — а иногда он садится на кровати, откинувшись спиной на многочисленные подушки, и вглядывается в туманный пейзаж за окном. В течение нескольких дней семья расспрашивает его о том, что он помнит. Поначалу он бормочет обрывочные фразы о розовых фруктах и свисающих с потолка корнях («Он спутался не с теми людьми в городе, выпил что-то, чего не следовало», — пренебрежительно хмыкает его отец, недовольный тем, что ему пришлось провести слишком много промозглых осенних вечеров в поисках сына). Но по прошествии времени к Полу возвращаются силы, и он говорит с растущей уверенностью:       — Я не помню, что произошло. Мне очень жаль.       Когда наступает зима и долина покрывается плотным слоем снега, Пол отправляется кататься верхом со своими братом и сёстрами. Тени их лошадей растянуты висящим над горизонтом послеполуденным солнцем. Их маршрут проходит мимо холма, и Пол бросает на него мимолётный взгляд, когда они галопом проносятся мимо. Чувство, что он уже бывал там раньше, отдаётся бегущими по затылку мурашками. Он не может сказать, почему, но ему чудится, что кто-то наблюдает за ним с холма, и он, пришпорив лошадь, мчится дальше.       Позже, когда он сидит у камина в комнате своей сестры, она спрашивает его:       — С тобой сегодня всё было в порядке? Ты казался рассеянным. Это было слишком, выйти из дома?       Пол качает головой.       — Ты и правда ничего не помнишь?       — Кажется... — Он щурится, глядя на потрескивающее пламя, словно в надежде увидеть в нём ответ. — Там был мужчина. Он говорил, что собирается выколоть мне глаза.       — Что ж, хорошо, что он этого не сделал.       — Верно... Он этого не сделал, не так ли?       Пол прячет под подушками красный гранат. Он не знает, откуда тот взялся, где он его нашёл, — знает лишь то, что не может вынести разлуки с ним.

VI.

      С приближением зимнего солнцестояния Пол начинает просыпаться по утрам, весь дрожа — независимо от того, сколькими меховыми шкурами он укрывается. Он зачастую обнаруживает, что его ступни покрыты грязью, что от окна к его кровати ведёт снежный след, — в такие дни Пол просит набрать ему ванну и сидит в обжигающей воде до тех пор, пока не перестаёт чувствовать что-либо, попивая глинтвейн и слушая, как ветер свистит сквозь щели в выбеленных извёсткой стенах. Он ничего не помнит о своих ночных блужданиях и ни с кем это не обсуждает, — даже когда просыпается, стоя у ворот дедушкиных владений по щиколотку в снегу, обращённый лицом к далёкому холму. Пол пробует всевозможные способы удержать самого себя ночью в комнате: подталкивает к двери тяжёлый письменный стол из орехового дерева, просит сестёр укутать его одеялами так туго, чтобы он едва мог двигаться, даже заколачивает окно, — но неизменно просыпается, замёрзший и растерянный, у ворот в конце дороги. И наконец, утром в день солнцестояния, он вновь оказывается на холме. В ушах шумит ветер.       — Ты пришёл вернуть то, что украл, маленький принц? — спрашивает голос позади него.       Пол разжимает руку и понимает, что держит гранат. Он пытается сглотнуть вставший в горле ком, поворачиваясь и протягивая красный камень на вытянутой ладони.       Перед ним стоит странный человек, облачённый в роскошные одежды: чёрный бархат, украшенный самой замысловатой вышивкой. И, всё же, в его облике есть что-то от бродяги: длинные волосы выбиваются из-под плотной меховой шапки, глубоко посаженные глаза придают ему слегка хищнический вид.       — Я имел в виду не этот жалкий камень, — усмехается он. — Ты отнял у меня покой. С тех пор, как ты сбежал, я умираю с голоду, терзаемый мечтами о твоих рыжих волосах.       Светлые глаза пристально оглядывают Пола, от покрытых снежинками кудрей до пят, — как будто незнакомец может почувствовать боль, вынудившую его встать с постели и заставившую идти босиком по снегу.       — Выскажи свою последнюю просьбу — и отпусти меня.       — Я не... Почему я не помню? — Пол приближается к нему на несколько дюймов, бессознательным жестом потянувшись к тонкому узору пламени, вытканному на манжетах пальто. — Розы, — шепчет он и пошатывается, смаргивая, будто силясь очнуться ото сна.       — Ты замёрзнешь, — говорит ему мужчина, расстёгивая пальто. Пол прижимается к нему с благодарным вздохом и устало закрывает глаза, когда чужие пальцы вплетаются в его волосы.       — Просьба... — бормочет Пол. — У меня действительно есть просьба. Скажи, как тебя зовут?       Мужчина напрягается и крепче обхватывает ладонью шею Пола сзади. Он шепчет своё имя ему на ухо, — и внезапно пальто, обёрнутое вокруг них, кажется просторнее, намного теплее, а когда Пол открывает глаза, они стоят уже не на заснеженной вершине холма, а глубоко в подземной пещере, заваленной драгоценностями, потускневшими сокровищами и многими другими прекрасными вещицами, которые он наконец вспоминает. Он вспоминает — и, издав полузадушенный вскрик, пытается вырваться.       — Пожалуйста, не убивай меня!       Однако мужчина крепко держит его и говорит:       — И покончить с собой? Разве ты не слышал, что я сказал, маленький принц? Ты околдовал меня.       Он прижимается лбом ко лбу Пола, обвивает своей сильной рукой его талию.       — Ты что–то сделал... Это из-за того пальто, что ты мне дал, не так ли? Ты владеешь какой-то магией, и я не отпущу тебя, пока она не исчезнет.       Возможно, сказываются бесчисленные бессонные ночи или усталость от подъёма на холм в разгар зимы, — но, так или иначе, Пол обнаруживает, что у него нет сил спорить с мужчиной, и потому легко позволяет опрокинуть себя на меха, заново знакомясь с теми странными поцелуями, которые оставляют после себя безболезненные синяки. Пытаясь стянуть рубашку через голову, он запутывается в рукавах, и мужчина не стремится помочь, вместо этого удерживая его под тяжестью своего тела. Пол лежит на меховых шкурах лицом вниз, его руки всё ещё путаются в складках рубашки, и он снова и снова бормочет чужое имя, точно молитву.       Примо.       Пол засыпает и не может сказать, как долго проспал, — но, очнувшись ото сна, впервые за несколько недель чувствует себя отдохнувшим. Зевая, он садится на постели — лишь для того, чтобы полакомиться сырыми грибами и фруктами, с которых капает сок и падают семена и которыми Примо кормит его с рук. Пол хочет попросить его остановиться, хочет попросить о большем, но слова замирают на его приоткрытых губах, когда Примо наклоняется, чтобы слизнуть сок с его подбородка.       — Что ты будешь делать со мной? — спрашивает он позже, роясь в резной шкатулке, наполненной ожерельями. Часть из них рассыпалась по кровати, и Пол выбирает те, которые нравятся ему больше других, и надевает себе на шею. — Я не могу оставаться здесь вечно, они снова отправятся меня искать.       — Они тебя не найдут. — Примо лениво растягивается на мехах, проводя пальцем по голой ступне Пола.       — Ты говоришь очень уверенно. Много ли людей ищут тебя?       — Меня? Никто и никогда.       Пол с любопытством глядит на него.       — Ты всегда жил здесь, внизу?       Примо садится и прижимает палец к губам Пола.       — Довольно вопросов, маленький принц, или я съем твой язык. Наслаждайся своим золотом. Всё это — твоё, если ты того пожелаешь.       — Моим сёстрам это понравилось бы. — Пол поднимает нить изумрудов, мерцающих в свете свечей.       — Заберёшь их отсюда — и они превратятся в горсть опавших листьев.       — Есть ли здесь хоть что-нибудь, что не является лишь волшебными чарами?       Примо хватает его за ожерелья на шее, сплетённые из рубинов, жемчуга и золота и свисающие до самого пупка, и вновь тянет вниз, в тепло мехов.       — Здесь есть я.       — Что, если мы уйдём? Что, если на этот раз ты пойдёшь со мной?       Улыбка Примо — сплошь острые зубы.       — Ты намереваешься освободить меня?       Пол окидывает взглядом сокровища, вмурованные в земляные стены.       — Ты не похож на человека, нуждающегося в освобождении.       Возможно, говорить так не совсем верно — Примо и вовсе не похож на обычного человека.       Но когда-то он таковым был. По крайней мере, так утверждает он сам. Пол пытается представить себе сына пастуха коз, каким себя описывает Примо, однако никак не может вообразить его без голода в глазах или корней и виноградных лоз, обвивающихся вокруг его ботинок, когда он слишком долго стоит на одном месте. Примо рассказывает, что его семья была бедной, как и многие семьи в его родном краю, однако не слишком добродетельной. Его дядя был вечно всем недоволен, не мечтал ни о чём, кроме денег, однако при этом целыми днями только и делал, что сидел и пил вино, позволяя ферме разваливаться. И вот однажды в город въехал странный отряд — самые красивые люди, которых он когда-либо видел, с серебром на шеях и жемчугом, вплетённым в волосы, с лентами, развевающимися в гривах их лошадей. И пока мудрые люди закрывали ставни, рассыпали соль и клали красные верёвки у порогов, дядя Примо предложил незнакомцам своё кислое вино и услуги своего племянника, за что они щедро заплатили ему.       — Они дали ему большой мешок золота, я сам проверил и почувствовал его тяжесть, но — клянусь костями моей матери — утром на его месте оказались лишь семена одуванчика.       — Это ужасно, — тихо говорит Пол. — И эти создания... они тебя не отпустят?       — Полагаю, я для них — своего рода развлечение. В этом отношении они во многом схожи с богатыми людьми. И наша с тобой история... думаю, она сполна их позабавила.       — Ох, — Пол чувствует, что краснеет. — Но разве ты не хочешь уйти?       — Ты когда-нибудь видел меня где-либо, кроме этого холма? Теперь у меня нет иных занятий, кроме как обманывать своенравных юношей и выращивать розы из зачарованной почвы, собирать жёлуди и сосновые шишки, которые я превращаю в серебряные блюда и люстры, да крапиву, что представляется дорогими коврами.       Пол инстинктивно поджимает пальцы ног, словно вдруг ощутив жжение крапивы там, где его ступни раньше касались толстых ковров.       — Я заберу тебя отсюда. В сказках всегда есть выход.       — Сказки, — бормочет Примо. — Жизнь не похожа на твои сказки.       — Тогда на что похоже превращать грецкие орехи в кубки для вина?       — Обман и иллюзия, только и всего, — и не думай, что твой мир чем-то отличается. Твой дедушка владеет всей землёй по эту сторону леса, так? Как, по-твоему, он её заполучил? Благодаря сделкам, схожим с той, которую заключили мы с тобой. Однако вы, люди, распутны, безудержны, и нет никаких правил, чтобы держать вас в узде. А когда мой народ заключает сделку, мы обязаны неуклонно ей следовать.       После этого — словно почувствовав, что говорил слишком долго и сказал гораздо больше, чем хотел — он приподнимается, покидая уютную постель и объятия Пола, чтобы прошествовать по комнате и плеснуть себе в кубок кроваво-красного вина.       — Значит, для твоей свободы существуют какие-то правила? — осмеливается спросить Пол. Он соскальзывает с кровати и осторожно приближается к Примо, прекрасно осознавая, что на нём нет ничего, кроме зачарованных драгоценностей на шее и теней, что отбрасывает пламя на его тело. — Быть может, мне удастся их разрушить.       Примо окидывает его цепким взглядом, делает ещё один глоток вина, от которого на его губах остаётся алый след.       — И снова ты обезоружил меня, — хмыкает он. — Просто стоя вот так... В былые дни я мог бы носить твои глаза как пуговицы на своём пальто, или же посадить шиповник между твоими рёбрами, но теперь... — Он протягивает ему руку, и Пол вкладывает свою ладонь в его. Примо притягивает его ближе, целует его кисть, почти невесомо касаясь кожи острыми зубами. Пол чувствует, как смыкаются его веки.       — Продолжай, — говорит Примо. — Спрашивай меня, о чём хочешь.       Пол подаётся навстречу его странным объятиям, прижимается спиной к груди Примо — совсем как тогда, когда они стояли на холме. Когда Примо сказал ему, что собирается съесть его сердце.       — Скажи мне, как освободить тебя.

VII.

      Они должны прийти за ним в канун Имболка, когда в воздухе пахнет древесным дымом и свежеиспечённым хлебом, а соломенные куклы и плетёные кресты висят в окнах каждого обветшалого фермерского дома и каждой пастушьей хижины между сказочным холмом на одной стороне долины и домом дедушки Пола — на другой.       Поднимаясь из холодной земляной пещеры наверх, точно молодое деревце, стремящееся к солнечному свету, Пол осознаёт, как сильно изменился ландшафт с тех пор, как он в последний раз был на поверхности. А ведь ему казалось, что не прошло и недели, — дни сливались в бесконечную череду, так же, как сливались воедино их с Примо тела. Обедая айвой и грибами-баранами, они то и дело соприкасались кончиками пальцев, — а после, когда оказывались в постели, Примо вплотную прижимался грудью к спине Пола, вбивая его в меховую постель медленными, жёсткими толчками, пока тот цеплялся за покрывала унизанными золотыми кольцами пальцами.       Когда Пол поднялся на холм, стоял мрачный, снежный декабрь. Сейчас — февраль, хрупкие пятна инея сверкают в лунном свете, на деревьях уже начали набухать почки. Пол размышляет о том, скучали ли по нему брат и сёстры, посылал ли дед людей на его поиски, — или же решил, что Пол безнадёжен, и был бы счастлив, растерзай его голодные волки. Когда всё закончится, возможно, он сам отправится домой — просто чтобы попрощаться.       Пол дрожит — несмотря на то, что облачён в чудесный плащ с меховой подкладкой, который дал ему Примо (и который, как он утверждал, когда-то принадлежал принцессе из далёких северных земель, соблазнённой им давным-давно), — но спускается с холма к разросшемуся на обочине дороги вереску.       «Ты узнаешь меня по коню, на котором я езжу, — сказал ему Примо. — Чёрный, как сам дьявол, и вдвое более неистовый».       Полу не нравится мысль о том, что ему придётся останавливать подобного скакуна, однако он пытается взять себя в руки. Процессия, направляющаяся к каменному кругу на вересковой пустоши, скоро будет здесь, — странные рыцари и их дамы в мерцающих одеждах верхом на лошадях.       «Если они окликнут тебя, не отвечай, — предупредил его Примо. — И не называй им своего имени. Смотри только на меня».       Пол ждёт среди вереска, чувствуя в кармане поникшие головки лютиков, всего несколько часов назад бывшие золотыми кольцами, — а затем наконец слышит приближающийся звук колокольчиков и топот копыт.       Некоторые из всадников облачены в чёрные доспехи, блестящие под серебристым светом зимней луны, иные — в шёлк, который струится по их коже подобно воде. На них тонкие серебряные обручи и браслеты, крошечные глазки и мерцающие скарабеи служат им в качестве серёжек, их губы окрашены ягодным соком — тёмным и нежно-розовым. У некоторых на боку висят ножны, мечи из стекла и кости. Худощавый темноглазый фейри вплёл в поводья собственные волосы — длинные, густые и золотистые. Наконец Пол замечает и Примо — увенчанного короной из переплетённых ветвей и устремившего мрачный взгляд голубых глаз на едущего впереди всадника.       Когда процессия проезжает мимо, фейри почти не обращают на него внимания, разве что посмеиваются над ним — их смех напоминает далёкий тоскливый звон колокольчика, — и Пола на мгновение охватывает сомнение: сумеет ли он сделать то, о чём говорил Примо? Однако когда конь последнего оказывается рядом, Пол не колеблясь выступает вперёд, обеими руками хватается за кожаный пояс Примо и что было сил тянет его к себе, — так, что они оба падают на землю. Где-то рядом раздаётся пронзительный крик, кажется, конь встаёт на дыбы и брыкается, мёрзлую землю окропляет тёмная кровь — точно зерно, точно зачарованные драгоценные камни Примо. Однако Пол не обращает ни на что внимания, — ни на растревоженное шествие, ни на собственные ноющие от боли руки и кровоточащий лоб, ни на вывихнутую при падении лодыжку. Примо велел ему молчать, и поэтому он не издаёт ни звука, лишь сбивчиво, испуганно дышит, — хотя когда он крепко обнимает Примо за талию и переплетает их ноги, слова набатом стучат у него в голове. Я забираю его, он мой, мой, мой.       К нему приближается женщина верхом на лошади, серебристой, точно луна, — и с такими же серебристыми волосами, что развеваются под короной из веток, опавших листьев и жемчуга. Она нацеливает на Пола тонкий палец с остро заточенным ногтем.       — Маленький смертный, — говорит она, глядя на него с холодным блеском в глазах. — Отчего ты так цепляешься за эту гадюку?       — Он не... — слетает было с губ Пола, однако слова тут же обрываются от шока: под его пальцами больше не гладкая кожа пояса Примо, а длинное тело змеи. Её чёрная кожа блестит в лунном свете, точно полированный гагат, она яростно извивается в руках Пола.       Но он помнит, что сказал ему Примо — «Если ты будешь держать меня достаточно крепко, даже когда я буду метаться и изменяться в твоих объятиях, быть может, они позволят тебе удержать меня», — а потому крепче сжимает змею и пытается проглотить страх, комом вставший у него в горле.       Женщина верхом на лошади смеётся. Её смех похож на внезапный стук дождевых капель по оконному стеклу.       — Что ж, у тебя храброе сердце, — но я знаю, чего вы, мальчики из долины, боитесь.       Змея в руках Пола вдруг оборачивается волком. Его шкура темнее беззвёздной ночи, однако глаза — ярко-голубые, и Пол крепко держит его, несмотря на то, что волк кусает и царапает его руки, и разрывает его пальто на окровавленные ленты.       Лицо женщины-фейри мрачнеет. Она снова поднимает палец, и волк превращается в дикого оленя, неистово брыкающегося в руках Пола. Однако тот хватает оленя за рога, не позволяя себя забодать, — хотя его руки скользкие от собственной крови и дрожат так сильно, что Пол страшится потерять хватку.       Женщина-фейри злобно воет, её лошадь топает, копытами взбивая песок, который попадает Полу в глаза, — так что он оказывается наполовину ослеплён, когда олень в его руках превращается в горящий кусок угля. С исказившимся от боли лицом, пошатываясь и спотыкаясь, он спускается к ручью по подмёрзшей траве, бросает уголь в воду — и, обессиленный, падает на колени на мокрую землю, протирая глаза. Ледяная вода капает с его растрепавшихся кудрей, — а когда он наконец поднимает взгляд, то видит, что Примо смотрит на него в ответ. Пол с готовностью заключает его в объятия, радуясь, что чары наконец рассеялись.       Прекрасная одежда Примо исчезла, однако Пол тут же закутывает его в пальто, которое принёс ему много лун назад.       — Забирай свой трофей, маленький смертный, — кричит женщина-фейри. — Но прежде я вырву ему глаза, чтобы он никогда больше не смог взглянуть на тебя!       Однако, как она бы ни старалась, её попытки приблизиться к ним тщетны, — потому что пальто, сотканное из лепестков роз и волос Пола, всё так же благословенно, каким было в тот день, когда он поцеловал воротник и оставил его в дупле старого дуба.       После того, как волшебный народ уходит, они с Примо ещё долго остаются у ручья. Пол, обгорелый и истекающий кровью, тихо дышит, Примо молча наблюдает за ним. Время от времени он протягивает руку, чтобы убрать спутанные кудри с лица Пола, ласкающе проводит холодными пальцами по его щеке.       Пол почти не приходит в сознание и поначалу не обращает особого внимания на мир за пределами объятий Примо. Лишь когда последний резко поднимает голову, принюхиваясь к ветру, Пол вспоминает о том, где они находятся. Где-то ниже по течению — слишком близко — раздаётся собачий лай.       — Твои люди, — бормочет Примо и начинает высвобождаться из рук Пола.       — Что?.. — Пола снова начинает трясти. Его ноги скользят по мёрзлой земле, он пытается ухватиться за руки, рукава Примо, за подол его пальто, — но со сдавленным стоном падает обратно, когда повреждённую лодыжку прошивает болью.       — Не оставляй меня, — умоляет он. — Прошу.       Примо улыбается.       — Все кончено, маленький принц. Они позаботятся о тебе.       С этими словами он исчезает в лесу. Напоследок Пол вновь думает о том, что Примо — с его взлохмаченными волосами и промокшим пальто — больше похож на волка, чем на человека.

VIII.

      Прибытие домой оказывается безрадостным. Семья Пола уже почти объявила его мёртвым, и в течение нескольких дней после его возвращения домочадцы ведут себя в его присутствии с осторожностью, будто не могут до конца поверить в то, что он действительно здесь.       — Больше никаких выходок, — заявляет его дед. Пола отправляют в его комнату, поручив одному из слуг его отца неустанно следить за ним. Этот человек не говорит с ним, однако до Пола всё равно доходят слухи, — когда ему приносят ужин, или когда горничные, выметающие золу из камина по утрам, шепчутся между собой, не подозревая, что он уже проснулся. Окружающие поговаривают, что он был с фейри, и начинают носить железные подковы в карманах как обереги.       Кажется, только его мать мало заботят сплетни: она каждый день приходит в комнату Пола, чтобы расчесать его спутанные волосы. Вскоре после неё к Полу наведываются и сёстры, которые поют ему песни и учат его последним карточным фокусам, которые они видели в городе. Пол улыбается пустой улыбкой, старательно пытаясь притвориться, что и вправду вернулся домой.       Его дед убеждён, что он сбежал из-за какой-то девушки из города. Его отец склонен думать, что в побеге Пола замешано несколько девушек. Ни один из них не слушает его мать, когда та справедливо замечает, что в таком случае они бы уже получили известия от этих девушек или их семей. Она знает, что Пол никогда не уходил дальше розовых кустов на холме или леса у его склонов. Где бы он ни был всё это время, говорит она, он должен был находиться где-то поблизости.       Она не понимает, почему Пол не признаётся ей, — впрочем, этого не понимает и сам Пол. Не то чтобы он желал сохранить произошедшее в тайне, однако каждый раз, когда он открывает рот, намереваясь заговорить об этом, слова покидают его. Он изо всех сил пытается вспомнить, что собирался сказать, — но тщетно.       — Это был тот самый мужчина? — однажды утром шепчет ему младшая сестра, когда они вдвоём прячутся под одеяло на его постели. — Который сказал, что выколет тебе глаза?       — Это был никто, — отвечает Пол. — Всё кончено.       Возможно, ему следовало бы посмеяться надо всем этим. Глядя из окна на холмы, по которым ему больше не разрешают бродить, он думает: да, быть может, это забавно, — Примо так долго был лишён свободы и вернул её лишь ценой того, что Пол потерял свою собственную.       — Ты не находишь, что он изменился? — спрашивает отца его мать.       — Кто?       — Маленький Пол, — уточняет она, хмурясь от безразличного тона мужа. — Он бледен, замкнут. Он почти не ест, — а если и ест, то не то, что едим мы. Я слышала, как он просил на кухне варёную кору и шляпки грибов, сырое мясо и суп из крапивы. Как считаешь, мог ли он всё это время жить в лесу?       — Твой драгоценный мальчик? Не думаю. Он не отличил бы север от юга, а красную смородину от ягод рябины. Вероятно, его приютил какой-нибудь милосердный отшельник, который кормил его всю зиму.       — И укусил его? И обжёг, и поцарапал ему руки, и лишил его аппетита, тепла, мятежного духа? Он — тень себя прежнего.       Отец Пола горько улыбается.       — Моя дорогая, боюсь, ты ошибаешься. Наш сын не страдает от какого-то недуга, — это всего лишь последняя попытка привлечь всеобщее внимание, прежде чем он поймёт, что пришло время отказаться от своих глупых фантазий и стать мужчиной.       По ночам Пол распахивает окна и сворачивается калачиком под одеялами, прислушиваясь к отдалённому перезвону колоколов, — но это всего лишь завывание ветра, путающегося в кронах деревьях.       Его дед совещается с местными торговцами, и через неделю те отправляют своих дочерей на встречу с будущим наследником большого дома. Пол не горит желанием вступать в брак, — однако дед обеспечит его значительным содержанием, если он найдёт достойную партию, и, быть может, с достаточным количеством денег он сможет наконец покинуть это место. Не только дом, но и долину, — и тогда ему никогда больше не придется смотреть на этот сказочный холм.       Пол вежливо улыбается каждой из девушек, которых приводит его дед. Нарочитое отсутствие интереса с его стороны — и они очарованы; учтивая ремарка — и они сражены. Слухи о его красоте распространились далеко и широко — золотой мальчик с затравленными голубыми глазами, который унаследует самое процветающее место в стране. Предложения сыпятся как из рога изобилия, одно другого выгоднее: один отец обещает отдать в придачу к своей дочери столько золота, сколько она весит, другой — около двухсот овец и большой фермерский дом для молодожёнов. Одна мать даже заявляет, что даст ему секретный рецепт зелья, которое лишит их врагов языка, способности говорить.       Может быть, Пол уже проглотил подобное зелье, сам того не ведая, — потому что с каждым днём он говорит всё меньше и меньше.       Девушка, которую в конце концов выбирает его дед, благородного происхождения и к тому же хороша собой. Пол лишь кивает, когда ему сообщают о помолвке, и удаляется в свою комнату. Девушка должна приехать и жить в доме его дедушки. Сам Пол не увидит акров земли, которые должен принести этот брак («Размером с маленькое королевство!», — удовлетворённо вздыхает дед Пола).       В ночь перед свадьбой мать Пола заглядывает к нему в комнату и кладёт в изножье кровати розу.       — Я принесла её из того сада на холме, который ты так любил. Боюсь, сейчас там совсем безлюдно. Кто бы ни ухаживал за ним в прошлом, этот человек, должно быть, уехал. Я спрошу твоего дедушку, нельзя ли что-нибудь с этим сделать, — мне кажется, стыдно отдавать сад на откуп сорной траве.       Пол берёт розу и не издаёт ни звука, когда шип колет его палец и капля крови падает на простыни.       В ту ночь он ворочается во сне: подушка под его щекой кажется слишком жёсткой, одеяло слишком туго обмотано вокруг ног. Ему снятся дикие животные, дёргающие его за волосы и одежду, терзающие его плоть. Он просыпается с испуганным вздохом от того, что тёплые ладони Примо обхватывают его лицо, а длинные конечности переплетаются с его собственными.       — Маленький принц.       Примо и вполовину не такой волшебный, каким был раньше: его голубые глаза затуманены усталостью, на лбу появились слабые морщинки. Однако его взгляд не изменился — живой, цепкий и бесстрашный, задержавшийся на губах Пола намного дольше, чем следовало бы.       — Я дал тебе свободу, — с упрёком бросает ему Пол. — Я дал тебе свободу, а ты бросил меня.       Примо морщится.       — Свобода не должна сопровождаться никакими оговорками. Мне нужно было заняться делами: убить дядю, вернуть наследство. Я сделал это, — и теперь я вернулся, чтобы забрать то, что принадлежит мне. — Он кладёт палец под подбородок Пола, приподнимая его голову. — И я возьму его здесь, — в этом скучном смертном доме, и в сердце леса, и везде, где бы голод ни настиг меня в следующий раз.       Он крепко целует Пола, и тот обвивает руками его шею.       — На этот раз ты возьмёшь меня с собой? — бормочет он Примо в губы.       — Тебя и всё золото, какое сможет унести моя лошадь, — говорит Примо. — И множество подарков, которые я видел в большом зале, когда пробирался через твой дом. И меха, чтобы сшить тебе пальто, подобное тому, которое ты когда-то подарил мне, — потому что я хожу гулять по холодным уголкам мира, и хотел бы, чтобы ты сопровождал меня.       — Тогда добудь мне и перчатки, — вздыхает Пол. — Не забудь перчатки, иначе я обморожу пальцы и их наверняка придётся отрубить. Без сомнения, ты бы съел их, злое создание.       — Твои пальцы? — Примо одаривает его едва заметным намёком на улыбку. — Никогда. Но я мог бы сохранить кости и носить их на шее, чтобы не забывать, кто владеет мной.

IX.

      Младшая сестра Пола уснула в библиотеке рядом с огарком свечи, прижавшись щекой к раскрытой книге. Истории о ведьмах и детях, заплутавших в лесу — единственный сборник народных сказок в доме, который их мать взяла с собой, когда вышла замуж за их отца. Сестре Пола всё ещё грезятся заколдованные девы, навеки запертые в стеклянных гробах, когда она, полусонная, смотрит в окно — и видит своего растрёпанного брата в бархате и парче, которые тот должен был надеть на свою свадьбу, сидящего верхом на крупном чёрном коне, а у него за спиной — тёмный мужской силуэт.       Впрочем, позже она не упоминает об этом мимолётном видении, — даже когда семья, слуги и все жители близлежащих деревень собираются на свадебную церемонию. Дедушка нетерпеливо пыхтит, невеста, облачённая в тяжёлое золотое платье, выглядит скучающей, а многочисленные блюда, расставленные на длинных столах, стынут с каждым часом. Когда её спрашивают, не знает ли она, куда делся Пол, она лишь отрицательно качает головой, хотя никакое проклятие не удерживает её язык.       Слуги снуют туда-сюда, мужчины в третий раз выходят на улицу с собаками, но она знает, что это бесполезно. Стеклянный гроб был открыт, разбит: её брат уехал далеко за холмы, скрылся с богатствами их деда, не оставив после себя ничего.       — Они похитили твоего брата, — говорит её семья, однако она задаётся вопросом: если его похитили, то почему он смеялся? И почему у него в волосах были цветы?       А на маленьком прикроватном столике по-прежнему цветут цветы, которые Пол когда-то сорвал на холме: изящный ярко-фиолетовый чертополох, возвышающийся над синевато-зелёными стеблями, и высокий подсолнух, похожий на чей-то огромный глаз.