Кончилось

Перестраиваться неприятно. Догоняет её тяжестью не сразу, но буднично — на коляске с щекастым младенцем у фонтана, среди рассеивающихся голосов, цокающих каблуков и сутолоки: из цикличной оперы обмыли и вынесли, как гальку, в линейное время — и оно, приходит осознание, несëтся. Театр-то кончился. Вечером идëт кровь. Стирает, высушивает бельë и не думает. Не расстраивается, куда там, женское, но ещë нет привычки — быть человеком: в её мыслях сотни семейств, упакованные в родильные дома и поминальное, благословления и прощания. А теперь, вот, младенец. Розовый, неказистый, просит материнскую грудь, а встретишь утром, так уже с хохотом прячется за лавочником от пуганой няньки. Смешно, конечно: актëрство сказалось ни туда ни сюда; жила на широкую архонтскую ногу, получается. И тело всё в рост, как лопнутый водянистый пузырь, и мир будто набился светом, накренился и покатился. Не упасть бы. Ещё Фокалорс в зеркальных поверхностях — от столешницы до грязных ложек в мойке, бледнющая и тоскливая, как все призраки. Разве что цепями не гремит. — Привет. Не отвечает, но — слушает. Тоже, верно, неудобно: лишилась механического обиталища, сердца и головы, не потаращиться перед премьерой в гримëрке. Приходится брать с собой — на дежурные чаепития (перед официантом в белом, перед Клориндой с проницательным молчанием — дорогая, не расстраивайся), на работу. За завтраком она жуёт подгоревшие тосты, не вникая в оголëнные лимфатические узлы Фокалорс напротив, и рассказывает о сëрфинге. — Вчера бухнулась с размаху, локоть об камень рассекла, глянь. А так хорошо. Меняется, торопится, оседает старыми горестями. Грохотом в уши — съëмки завершились, уже распределили по районам афиши, фестиваль на носу, знаменитости развелись. А он монолитный, константа и в смертности, и без. Любезная ящерица в чëрном. — Я бы мог. За столько лет не приходится переспрашивать: ей становится дурно от солнца, он предлагает зонт из шерстяного крепа, но оба понимают, что речь — о подспудном, о сырых полях и крышах, о её мозговых болях осенью. Обходится без «леди Фурины» по строгому нареканию, но всë равно снисходит от драконьего сострадания ко всему сущему. — Нет. Короткое и чëткое, вовсе не от гордости. В горле щиплет — откашливается, поправляет волосы. Отшучивается. — Мне довольно, пожалуй. Спасибо. Желание продолжать быть — общее; уйти со сцены и вернуться, может, пережить откровения ужаса и дурные сны о грядущем и неслучившемся (потопы, концы мира, рыцари); пусть несëтся корабль — заново страшно, но страшнее не опробовать на зуб, каково это — вправду жить. Не божеством, перед которым склонялось море, и не окостеневшей декорацией между двадцатью и пятьюстами. А вот так: голубые гардины, синие шторы, из стакана с зубной щëткой падает капля и становится точкой, а она — здесь и сейчас, на балконе с ножницами и штокрозами. Щурится.