Calypso

       Сознание возвращается с невыносимо пульсирующей болью в голове. «Невыносимо» не описывает в полной мере, но это первое, что приходит омеге на ум, стоило прийти в себя. Разрывает, пульсирует, вот-вот разнесёт, как злосчастный «Монреаль». Затуманенный разум медленно проясняется, подкидывая отрывки событий злосчастной ночи.               Феликс ощущает на лице множество прилепленных пластырей, скрывающих грубые раны и ссадины. Он боится распахнуть глаза и столкнуться с удручающей реальностью. Но это необходимо, лучше знать то, что не обрадует, чем пребывать в неведении и тревожном ожидании. Губа явно рассечена и опухла, а правый глаз… Он ничего не видит.               Но прежде чем начать паниковать, до Феликса доходит, что глаз просто заклеен повязкой. Видимо, ему наложили стерильную повязку. Он же сейчас в больнице? Он дома?               На фоне переплетаются голоса, говорящие на языке, который Феликс не знает, но сам не понимая как, различает лишь два слова: «мужчина» и «смерть». Такое себе сочетание, для которого знать контекст жизненно необходимо.               — Просыпайся, уже достаточно отлежался, — Феликса трясут за плечо, заставляя поморщиться от боли в теле и открыть единственный здоровый глаз. — Доброе утро, спящая красавица, выспался?               Поняв, кто разбудил, омега в панике распахивает глаза, чувствуя, как тот, что находится под повязкой, открывается не полностью.               — А Вы…               — Вот, я же говорил, что он в порядке, а ты мне: «Кома, кома», — альфа обращается к стоящему неподалёку человеку в белом халате, но быстро возвращает внимание к Феликсу, крепче сжимая за плечо, — так быстро убегал, лёгкой атлетикой, случаем, лет так… — в голосе слышится насмешка, — пять не занимался?               Феликс непонимающе качает головой.               — Я не понимаю, о чём Вы, простите, — в его голосе отчётливо слышится неприкрытое волнение, он нервно сглатывает. Во рту всё пересохло. Желание осушить стакан воды непреодолимо. — Я не понимаю, что происходит, пожалуйста, не сжимайте так моё плечо, мне больно.              — Видишь след на руке? — с другой стороны к кровати резво подлетает высокий брюнет и подносит кисть руки ближе к лицу омеги, который с интересом разглядывает следы зубов. — Вот что больно. Или то, как ты чуть не лишил хённима, — он кивает в сторону блондина, наконец совладавшего с гневом, отпустившего плечо, — потомства. Так что, — просачивается неестественное дружелюбие, — с чего начнём вырывать: с передних или тех, что подальше? Не забудь выбрать челюсть.               — Я не…               Блондин кокетливо перебивает, присаживаясь на край кровати:               — Из остатков личной приязни подскажу, что верхние единицы вырываются проще и быстрее, — фальшивая забота в голосе настораживает, — как следствие, процесс причиняет чуть меньшую боль. Но это всё равно невыносимо, не зря же дантисты предлагают анестезию.               — Пожалуйста, я не понимаю, — на глазах Феликса проступают слёзы, он начинает панически мотать головой, сжимая одеяло в руках, — какие зубы, что происходит? — он срывается на крик, ударив пяткой по кровати: — Кто Вы?!               — Я уже даже не знаю, как тебе доступнее объяснить, — блондин махнул рукой разгневавшемуся сильнее подчинённому, чтобы тот ничего не предпринимал, и схватил омегу за шею.               Он медленно, угрожающе сдавливает, пока не вмешивается врач:              — Хёнджин, пожалуйста! — беспокойство в голосе даёт омеге намёк на наличие человечности хоть у кого-то в этой комнате. — Посмотри на него: всё лицо опухло, голова разбита. Вполне реально, что у парнишки амнезия.               — Надо же, как удобно! — огрызается альфа и сильнее сжимает пальцы на горле. — А может, из него просто хороший актёр?               — Я не раз видел такое! — вступается врач, видимо, не вынося жестокости к пациенту-омеге, который находился в шаге от комы, если бы бету своевременно не оттащили. — Его били по голове, били об асфальт, ему могло всё там напрочь отбить! — мужчина прокашливается, коротко извиняется и сбавляет обороты: — Однако из травм головы, так сказать, имеем только отёк мягких тканей, гематомы… не субдуральные, черепно-мозговой тоже не наблюдается, но лучше бы, конечно, сделать снимок, провериться основательно. Пока не выявлено ничего критичного, но, учитывая, как долго он приходил в себя, вкупе с короткими пробуждениями и бессвязным бормотанием… вполне возможно лёгкое сотрясение головного мозга и психогенная амнезия, — после сурового взгляда альфы, без слов потребовавшего объяснения, врач продолжил: — Это омега, я не знаю всей ситуации и не могу ручаться, но они в целом более… подвержены всяческим рискам по своей природе. После встречи с твоими людьми, Хёнджин, вполне вероятно, что он пережил крупный психологический стресс, побывал в экстремальной ситуации, учитывая все эти побои и травмы. К тому же, в том, что он проспал почти целый день, виновато переутомление, если посмотришь на его лицо — невооружённым взглядом видно, что у него проблемы с образом жизни, явный недостаток сна и свежего воздуха. Клинический анализ крови тоже нехорош, показатели странно скачут, лишь несколько в норме — ни выше, ни ниже, остальные на границах. Почти авитаминоз, увеличение концентрации гемоглобина и эритроцитов в крови, нижняя граница эозинофилов… — поняв, что начальника не интересует выслушивать подробности, вновь кашляет в кулак и поясняет: — На результат анализа мог повлиять приём лекарств, так что тут нужно уточнить, принимает ли он что-нибудь.               Хёнджин пристально посмотрел сначала на омегу, а после на врача:               — И что теперь с памятью?              — Ухудшение памяти проявится в ограниченной области, в основном в отношении событий, происходивших во время или непосредственно перед событиями, вызвавшими стресс, но велик шанс, что постепенно пробелы восстановятся. Это я на случай, если у вас будут к нему какие-то вопросы. Из того, кто уверен, что ничего не знает — не помнит, вытрясать информацию нет смысла, — врач ненадолго призадумался. — Я выписал рецепт и основные рекомендации, помимо таблеток, там есть мази и уколы, чтобы поставить на ноги в короткие сроки. Желательно соблюдать постельный режим ещё дня три, больше отдыхать, пить воду и принимать витаминный комплекс — названия здесь же, — мужчина шумно вырывает лист и протягивает альфе, но его забирает один из сотрудников. — Можно, разумеется, не делать ничего и оставить как есть, что я, будучи врачом, давшим клятву, делать не советую. Но, Хёнджин, естественно, последнее слово за тобой.               Хёнджин нахмурил брови, рассматривая побитое лицо омеги, и разжал пальцы. Феликс тут же хватается за горло, согнувшись пополам, кашляет, от чего один из установленных в кисть катетеров вылетел.               — Ты помнишь, кто ты? — будто у омеги проблемы не с памятью, а со слухом, с паузами выговаривает каждое слово альфа.               Феликс задумывается и, скорчив красноречиво говорящее о сомнениях лицо, медленно отрицательно качает головой.               — Помнишь, сколько тебе лет и откуда ты?               — Кажется, девятнадцать? Сейчас учусь в Сеуле, а так из Сиднея, — пожимает плечами Феликс. — А мы где? Честно, не понимаю, что это за язык. Он такой странный, вообще не похож на английский, — он понемногу начинает расправлять плечи, увлекаясь собственными мыслями: — И на корейский тоже не похож, корейский я знаю, да, начал учить со старших классов. Там всё вообще не как в английском, и произношение такое… певучее, что ли? Но мне нравится. Чёрт, ещё испанский нравится! Был выбор между ним и итальянским, я постоянно их путаю, кстати, но как вышло, так вышло. Всё равно как-то начинал учить, но быстро забил. Но он проще корейского, и с английским много общего! Ещё звучит так… — он на секунду замолкает, но не позволяет вставить слово, перебив себя: — Ну, звучит! Знаете… ола, комо эстас! Может, и этот потом выучу… Как-нибудь…               Феликс звонко смеётся, но прекращает, когда губа в ответ на воодушевлённую речь отзывается болью и начинает слабо кровоточить.              — Он всегда такой разговорчивый? — сконфуженно спрашивает врач, делая себе пару пометок в блокноте. Он переворачивает несколько листов и снова что-то быстро черкает ручкой. — Пожалуй, смотря на его физическое состояние, это хороший знак. Скоро закончится действие обезболивающего, стоит озаботиться и дать выпить ещё несколько штук.               — Без понятия, — даже Хёнджин выглядит озадаченным, — вроде нет. Господин Ким, сможете это починить? — и, не дожидаясь ответа, небрежно требует: — Исправьте как-то, он мне нужен в изначальном состоянии и с целой памятью.               — Я могу выписать таблетки и мази, чтобы подлечить все эти гематомы и раны, а вот от жизнерадостности препаратов нет, но ты и сам с этим справишься, — врач позволяет себе небольшую вольность: хлопает Хёнджина по плечу, — ты людей мастерски калечишь не только физически. Я уже устал принимать твоих пациентов.               Прежде, чем Хёнджин успевает задать очередной вопрос врачу, омега даёт о себе знать:               — А вопрос можно, да? Вы, очень злые дядечки, всё-таки кто? — он недоверчиво окидывает взглядом темноволосых альф в палате, которые кажутся похожими между собой: высокий рост, подтянутое телосложение, одеты в классические чёрные костюмы с белой рубашкой, но останавливается на Хёнджине. — Вот Вы… Вы выглядите смутно знакомым. Но прям смутно-смутно! Вроде актёра или айдола…               — Я твой работодатель.               Феликс хлопает ресницами, вытягивает лицо в удивлении и осторожно комментирует:               — Я ещё не закончил университет…               — А ещё мы трахаемся.               Феликс в мгновение широко распахивает глаза, почувствовав пульсирующий дискомфорт от того, который находился под стерильной повязкой, и утыкается лицом в собственные ладони, ойкая от боли в потревоженных ранах.               «Кошмар какой, что за словечки…» — смущённо бормочет он одну и ту же фразу.               По комнате прошлось несколько смешков, но врач, соблюдая приличие, отворачивается и пытается этично сдержать рвущийся наружу смех. Больше, разумеется, от недоумения на лице Хёнджина: доктор Ким за все годы работы с семьёй Хвана не припомнит, когда этот невозмутимый альфа выглядел таким озадаченным.               — Так что, есть что сказать мне? Может, какие-то воспоминания вернулись и есть повод опровергнуть мои слова? — Хёнджин напряжённо смотрит на Феликса, который уже перестал прикрывать лицо, но лёгкий румянец, почти незаметный из-за синяков, остался.               — Ты врёшь, — уверенно заявляет омега. — Какой работодатель, о чём ты? Я помню, как мы с тобой были в каком-то дешёвом отеле, я бы никогда не… Ну… Не было бы у меня ничего с человеком, который не может снять нормальный номер! — руководствуясь принципом, что лучшая защита — нападение, он с запалом продолжает: — Я бы на квартиру скатался или вроде того… Но не в каком-то вшивом убогом мотеле! У тебя есть совесть?!               — Что ты, блять…               — Чанбин, — Хёнджин, позвав по имени, успокаивает вновь разгорячившегося, готового защищать его честь подчинённого. — Я сам, всё в порядке.               — Приношу свои извинения, — сухо ответил брюнет и опёрся о стену, хмуро смотря на омегу, вновь идиотски спрятавшего лицо.               Только Хёнджин хочет задать встречный вопрос, Феликс перебивает:               — А ещё ты не в моём вкусе! Ты жуткий и… огромный! И запах у тебя ужасный!               Хёнджину необходимо сделать глубокий вдох и медленный выдох. Он напоминает себе, ради чего этим занимается.               — Он долго ещё будет такой? — удручённо спрашивает альфа, переведя умоляющий взгляд на врача.               — Вероятно, пока ты не психанёшь и не вырубишь его, — решил немного пошутить Ким, но быстро опомнился: — Память может восстанавливаться неделю, а может и несколько месяцев. Только, умоляю, не пытайся решить это, как со стареньким пузатым телевизором: не бей его. Минус на минус не даёт плюс, если ты хочешь что-то у него спросить, то насилием рискуешь выбить остатки здравомыслия и памяти.               — Ты лучше не делаешь, уходи, — раздражённо выпроваживает мужчину Хёнджин. — Дорогу на выход знаешь.               — А мы где? Это не больница, — снова тихонько подаёт голос Феликс, — я хочу есть, ну и… В общем, мне домой надо.               Если это не больница, а какая-то, если приглядеться, совершенно обычная спальня, оставаться в ней смысла нет.               — Мы дома, — отрезает альфа.               — Нет, моя квартира выглядит иначе, это я точно помню!               — Видимо, ты помнишь свою старую квартиру, а мы не так давно съехались, малыш, — будто и не лжёт, напоминает Хёнджин.               — «Малыш»? — низким, словно прокуренным голосом, вырывается у Феликса, поселив сомнение в каждом присутствующем человеке. — Как неловко! Какой я тебе «малыш», а? Нельзя же так сразу вот это всё…              — Так, капельницы ты знаешь, как работают, — решив, что работа на этом закончена, врач закрывает свой чемоданчик и разворачивается, намереваясь покинуть помещение, где вот-вот развернётся либо убийство, либо ещё какие-то страсти не для его сердобольной натуры, — иглу сам выдернуть сможешь и ватку прижать, мне пора.               — «Котёнок» тебе нравится больше? — игриво предлагает Хёнджин и по-джентльменски берёт руку Феликса, чтобы оставить на тыльной стороне ладони невесомый поцелуй. — Тебе нравились милые прозвища. Хотя, «змейка» подходит больше.               От касания губ сердце омеги пропустило удар. Хёнджин восхитительный актёр — это готов признать каждый, кто сейчас находится в комнате, и не только потому, что большая часть присутствующих — его подчинённые, у которых глубокое уважение суровым обучением и годами службы в голову вбито.               — Да, мило, — Феликс одёргивает руку и вытирает призрачный след чужих губ об одеяло, — мило. Так что, кто мы там друг другу?               Омеге нужен конкретный ответ, способный дать понять, куда двигаться и как себя вести.               — Мы работаем вместе, вместе живём и спим тоже вместе. Так кто мы?               — Я твоя сиделка?               — Ты мой омега.               — Твой омега?               — Мой парень, партнёр, спутник, любовник, пассия, любовь всей моей жизни. Мы в отношениях.               Единственные отношения за последнее время, которые Феликс может припомнить, это с красавчиком Джеком Дэниэлсом, чей жар и аромат невозможно забыть.               — Но у меня нет метки.               — Хочешь, могу поставить прямо сейчас? — ухмыльнулся альфа. — Сразу «женихом» станешь.               — Нет! — взвизгивает омега и отползает дальше на подушку, прикрывая шею, морщась от боли в теле.               Он выглядит потерянным и напуганным, как тот, у кого грубо вываленная информация просто не укладывается в голове. О чём говорит этот человек? Какой «жених»? Какая «любовь» и, тем более, «секс»? Феликс всем видом даёт понять, что не понимает, о чём говорит этот наглый альфа, что совершенно не помнит ничего из перечисленного им. Хёнджина в его прошлом не было тоже, о чём омега, не стесняясь, заявляет по нескольку раз, но впустую, альфа стоит на своём.               — Тебя же не сильно заденет, если мы расстанемся? — спрашивает Феликс, чуть наклоняя голову вбок, невинно хлопая ресницами и поджимая губы, чтобы разжалобить. — Конечно, дело не в тебе, дело во мне…               — Только если готов выехать из этой квартиры ногами вперёд, — сладко разбил хрупкие надежды альфа. — Ты же знаешь, что я тяжело переношу ссоры, а расставания — тем более. Так что, ты уверен? — вновь голос приобретает откровенно издевательские нотки: — До амнезии так сильно любил меня, мы планировали семью, детей…               Феликса передёргивает на словах о детях, но Хёнджин выглядит таким искренне расстроенным… Мягкосердечный омега просто не может не дать второй шанс этим отношениям.               А ещё в планах было законсервироваться, однако Хёнджин определённо пустит рыбам на корм, омега в этом уверен.               — Ладно, да, возможно, я просто всё забыл.               Хёнджин кивнул на выход, и все пятеро высоких, угрожающей наружности альф по одному покинули комнату, кланяясь.               — Конечно, забыл, — он ставит колено на кровать и нависает над вмиг сжавшимся омегой, — и я постараюсь сделать так, чтобы ты как можно скорее вспомнил каждую деталь нашего совместно проведённого времени. Вплоть до касания или слова.               Феликс непроизвольно наполняет пьянящим сандаловым ароматом. Теперь древесина не терпкая, не удушающая, а сладкая и с примесью роскошных цветочных нот. Омега несколько раз встряхивает головой, отгоняя от себя шальные мысли, и вжимается затылком в подушку, немного увеличивая дистанцию от губ альфы.               — Я, вообще-то, избит и под капельницами, ты же не собираешься принуждать любимого омегу, пострадавшего, будто его чёртово дикое животное подрало, ко всяким непристойностям? — на одном вдохе выпаливает Феликс и слабо улыбается, скорчив жалобное лицо, повторяет полушёпотом: — Своего настрадавшегося омегу…               — Конечно нет, — Хёнджин оставляет короткий поцелуй на губах Феликса, чувствуя слабый металлический вкус, но, не сдержавшись, прикусывает за нижнюю, и омега взвизгивает от боли — намеренно потревожили рассечение.               — Хочешь поужинать?               — Пить хочу.               Издав короткое мычание, Хёнджин без слов поднимается, выходит из комнаты, оставляя Феликса на несколько минут наедине со спутанными мыслями и чувствами, а также кровоточащей, пульсирующей губой.               Феликс немного удивляется, когда альфа возвращается со стаканом воды. Самолично принёс. Феликс принимает, недоверчиво поглядывая на воду, нюхает, чем определённо задевает альфу.               — Стал бы я травить своего омегу?               — Ты обещал меня убить, если решу расстаться, — услужливо напоминает Феликс и делает глоток. — Пытался задушить, а до этого твои бугаи угрожали мне вырвать зубы. За что?               Хёнджин, присев на кровать, задумывается. Когда есть свободное время, велик соблазн немного развлечься. Омегу можно встряхнуть, по нему видно — на первом же вырванном ногте заговорит, но, если ошибиться, это лишит всякого удовольствия: какой смысл сводить счёты с тем, кто не понимает, что происходит? Человек должен сожалеть, извиняться и ползать на коленях, коря себя за совершённые ошибки, должен осознавать, что последствия плавно вытекли из его действий, проигрывать в голове сценарии, как бы благополучнее сложилась жизнь, не свяжись он с Хван Хёнджином.               Если у Феликса амнезия, то это будет сравнимо с избиением маленького животного, ребёнка или знатно уступающей по силе омеги: никто из перечисленного не сможет дать отпор, это будет насилие ради насилия, не несущее в себе никакого удовольствия.               Феликс визуально симпатичный, даже с опухшим от гематом лицом, у него неплохое тело — можно подыграть, по крайней мере, пока устанавливается его личность, выясняется возможная причастность к одной из конкурирующих организаций. Чем выше забираешься, тем больше вокруг появляется врагов, мечтающих помешать отлаженной системе, уничтожить, заняв место под солнцем со всеми его денежными каналами.               Это вещество имело большое значение, но не колоссальное, его исчезновение землю из-под ног не выбило, учитывая, что сделка не успела завершиться — ущерб понесли те, кто не успели продать. Однако, если силы, брошенные на поиски пропажи, не сумеют сыскать психостимулятор, его местонахождение придётся выбивать из того, кто непосредственно украл.               В сумме причин достаточно, чтобы подержать омегу при себе. Избавиться несложно, всегда время найдётся, но вот вновь найти, когда он растворится в толпе, пропав с подконтрольных территорий, будет проблематично.               — Перепутали с одним… — альфа облизывает губы, — потерявшим страх ублюдком, который мне крупно задолжал.               — Вот как, — покачал головой омега и снова решил отпить из стакана. Это не обычная вода, у неё есть странный, но смутно знакомый привкус, напоминающий классические минеральные добавки.               — Даже не спросишь, что за человек, — флегматично начинает Хёнджин, — какие у него долги?               — Я же омега, — повёл плечом Феликс, — разве я должен лезть в твои дела, дорогой?               Хёнджин нахмурился, заслышав это «дорогой», произнесённое сладким тоном, и поджал губы.               — Не зови меня так.               — Почему? — обиженно выпалил омега. — Ты меня всяко можешь, а я?               — Достаточно, что ты можешь обращаться ко мне по имени.              — Мне недостаточно, — стоит на своём Феликс, протягивая стакан альфе, чтобы убрал куда-нибудь. — Ты говорил, мы планировали семью и детей, а я к тебе всё равно «Хёнджин»?               Альфа кивает, поднимаясь.               Феликс на такой холод не согласен. Никто ещё, назвавшись его партнёром, себе не позволял подобной гигантской наглости.               — Эй! Ты даже не собираешься обо мне позаботиться?!               — О чём ты? — Хёнджин оборачивается, замерев в дверях. — Сам не вытащишь иглы?               — Я не знаю, кто и за что меня избил, — эмоционально повышает голос омега, подскочив на кровати, — но знаю, что ты меня не любишь! — лицо альфы красноречиво говорит: «Перегибаешь», и Феликс вновь откидывается на подушку, принимается теребить край одеяла. — Я ничего не помню, но ты даже не пытаешься мне помочь вспомнить… — он поджимает губы, повернув голову в сторону альфы. — Я проснулся побитым в незнакомом месте, у меня всё болит, мне угрожали, и человек, который назвался моим альфой, к слову, тоже угрожал, — он шумно шмыгает носом и свободной от капельницы рукой стирает побежавшую по щеке слезу. — Ты думал, как мне страшно?               — Допустим.               — Я не помню ничего, только разрозненные обрывки! — вновь всхлипывает омега, отвернув голову от опёршегося на дверной косяк незаинтересованно выслушивающего Хёнджина. — Я не уверен, сколько мне лет, я не помню, когда у меня день рождения, я не уверен, где моя семья и что с ними, не помню ни единого номера… Я даже не знаю, какой вкус мороженого мне нравится! А если у меня вообще аллергия? Или я чем-то болею и нуждаюсь в регулярном приёме лекарств? — продолжает давить на жалость, выжимая из себя все актёрские силы. — Это просто… темнота? Словно из пазла вырвали куски, я понятия не имею, что было вчера, кроме чёртового отеля, помню комнату, душевую… Но не помню, как я туда попал и что было после. А если это было не вчера? Неделю назад? Почему я вообще уверен, что это было недавно… Хёнджин-а, — жалобно зовёт омега и вновь всхлипывает, в этот раз дважды, — меня пугает темнота. Я не понимаю ничего… Мне больно и страшно.               — И что ты предлагаешь? — спокойно спрашивает альфа, давая понять, что готов попытаться. Однако иметь дело с омегами — было, есть и будет крайне утомительно.              Феликс и правда довольно жалко выглядит. Хёнджину доводилось видеть настолько размазанных, не знающих, куда да себя деть омег только в борделях, которыми заведовал младший брат, но и те выглядели живее: улыбались, старались имитировать душевный подъём, чтобы не опустить настроение клиентам и не получить новых гематом, окрашивающих тело в благородные мученические оттенки.               Слишком контрастирует с привычным окружением, в котором знающие себе цену, задравшие нос повыше омеги выглядят ухожено, будто только покинули стены бесконечно дорогого салона красоты, получив все существующие процедуры, и одеты в лучшую брендовую одежду.               — Ну… Ты можешь посидеть со мной, можешь рассказать о себе, о своей семье, о том, что тебе нравится, или каким было наше первое свидание, это…               — Я пришлю тебе няньку, — перебивает альфа, выходя из комнаты.               — Подожди, Хёнджин…               Но дверь громко захлопывается. Лицо Феликса вмиг перекашивает.              Омега, устало откинувшись на подушку, глубоко вдыхает. Он отлепляет пластырь с руки и выдёргивает крупную иглу почти закончившегося раствора, мешавшую нормально повернуться на бок, прежде чем одними губами беззвучно прошептать: «Мудак».                            

• • • • •

                                   Вопреки нелепым ожиданиям, нянькой оказался широкоплечий альфа под два метра ростом с пушистыми белыми волосами и взглядом: «Один неверный шаг, и я выбью из тебя всё дерьмо».              Второе несоответствие ожиданиям — милой души человек оказался. А другой мужчина, судя по всему, шедший в комплекте, чтобы уравнивать мягкость коллеги, совсем бездушный. Бан Чан с Феликсом носился, будто Хёнджин ему доверил не своего малознакомого любовника, а наследника: уверенно решив, что омега не врёт, принялся с повышенным вниманием следить за приёмом таблеток и сдувать пылинки, всецело располагая к себе, в то время как Чанбин — альфа чуть ниже своего напарника, менее накачанный, но более жуткий — ощущал себя пониженным в должности и, как следствие, отношение к омеге, повешенному на него, было соответствующим. Как к ничтожеству.               Феликс сразу решил, что эти двое — типичная пара: плохой полицейский и хороший полицейский, и пока, благо, совместный допрос вёл только Бан Чан, ведь если бы к делу подошёл Чанбин, омега уверен, ему бы лампой в лицо светанули, следом в него же плюнули и приложили о твёрдую столешницу пару раз, а после принялись бы руки с животным наслаждением ломать…               Поэтому он тянулся к Бан Чану, чувствуя защиту. От всех вокруг, неодобрительно смотрящих, скалящихся, и от постоянно курсирующего, как стервятник над падалью, Чанбина. Хёнджин сам не появлялся, но распорядился, чтобы за омегой следили и ухаживали, кормили по необходимости, лечили раны и, если тот сам не захочет, пропихивали лекарства. Но Феликс и сам принимал всё, что приносили: не хотел, чтобы челюсти насильно разжали, вывихнув случайно, и в горло толкнули поглубже или скрутили и воткнули укол, попав в мышцу. К тому же, лекарства значительно облегчали боль.               Феликс познакомился с домом, который оказался квартирой, но до невозможного просторной — выдаёт причастность к нелегальной деятельности. Иначе на такие хоромы не заработать. Разумеется, если не звезда мирового масштаба или глава государства. Панорамные окна открывали лучший вид на центр города, а в количестве комнат можно было потеряться, учитывая, что квартира была в два этажа — такие омега видит впервые.              И всё же Феликс предпочёл бы, чтобы экскурсию по месту заключения проводил либо Хёнджин, либо никто — сам бы с успехом прогулялся и всё изучил. Последнее — в идеале, потому что, когда двое альф следят за каждым шагом, непросто осмотреться правильным образом. Один следит, боясь, как бы побитый, пошатывающийся омега с травмой головы, только сползший с укороченного постельного режима, не запнулся, разбившись на миллионы осколков, — с опущенными плечами, сгорбленной спиной Феликс выглядел до печального хрупким; второй следил, потому что не доверял ни поселившемуся в доме омеге, будто тот решил остаться по своей воле, преследуя тёмный умысел, ни очарованному им коллеге. С подобным конвоем ни шанса пошарить по ящикам в поисках полезного, телефона и личных вещей в частности, найти скрытые камеры и прослушивающие устройства.               Ситуация на грани, по которой Феликс только на носочках может ходить. Ему нельзя ошибаться, ведь оступится — полетит вниз простреленной головой.               — Где Хёнджин? — интересуется омега, осев в гостиной на диване.               — В компании, работает, — завалившись рядом, отвечает Бан Чан. Омега смотрит на него, пытаясь прочитать, не понял ли тот приказ Хвана слишком буквально — везде рядом.              — Что за работа? — маясь от скуки, расспрашивает. Без телефона тяжко, абсолютно нечего делать, а вот вопросы грызут…               Он пропустил паром, не вернулся. Минхо должен был забрать, подбросить до офиса, но Феликс не вернулся. Волнуется ли альфа? Насколько сильно? Или махнул рукой, так же легко проигнорировал пропажу, как легко без объяснений игнорировал месяцы…               Друзей у Феликса не имелось никогда, разве что в школе было несколько, но и те оставались друзьями только в стенах учебного заведения, общего с ними мало, а после выпуска общение сошло на нет. Феликс не расстроился, почистил список контактов. Но телефонная книга почти опустела, а внутри зародилось сомнение: прекратили общение потому, что с ним что-то не так? Недостаточно интересный, слишком замкнутый, где-то не проявил ожидаемой инициативы… В университете лучше не стало, были те, с кем он общался, его даже «другом» называли, но без искренности и тепла, это был тот же знакомый взаимовыгодный, но временный вид дружбы, что и в школьные годы.               Видимо, это нормально, видимо, так у всех. Даже не жаль было бросать учёбу в юридическом: на одной из научных конференций заметили, когда омега презентовал свою работу на нескольких языках, слово за слово, а после маленькая ложь, и уже пригласили сменить сферу деятельности, начав череду изнурительных тренировок и приёма медицинских препаратов. Феликс в который раз удивляется: разве в нём проблема, а не в отделе кадров, не проверившем всё должным образом, принявшем то, что протянули, предоставили?               С коллегами тоже особо сдружиться не вышло… На уровне «привет-пока», командного взаимодействия, дежурных фраз и до поры до времени взаимной приязни. Только с Минхо, который решил первым подойти и познакомиться на стрельбище при бюро, удалось сблизиться.               — Всякая, — размыто ответил альфа, стараясь не вдаваться в подробности, потому что дали чёткое указание этого не делать. — Непростая. С документами, с людьми… Больше с людьми, а, сам понимаешь, работа с людьми лёгкостью не отличалась никогда. Хённим человек большой, так сказать, высокое положение налагает обилие обязанностей.               «А то по твоему «хённим» непонятно было», — проносится в голове омеги.               — Вот как.               — Поэтому будь готов к одиноким вечерам.               Альфа хохотнул, а Феликс помрачнел. Вот уж он — предел мечтаний любой омеги, традиционными взглядами и эгоизмом повеяло. Но теперь появляется очередная догадка касаемо намерений Хёнджина: определённо оставил, чтобы было кому кровать согревать, теша эго и избавляя от гнетущего одиночества, присущего великовозрастным, погруженным с головой в работу предпринимателям. Было бы славно, будь оно так, однако омега мельком улыбается своей нелепой мысли и прогоняет её.               — Хёнджин сказал, я работаю там же, где и он, — омега поджал губы, смотря в выключенный плазменный экран на спине. — Вместе с ним. Может, расскажешь подробнее об этом?               А вот к такому Бан Чана не готовили, и это отражается на мгновение на его лице, но он прокашливается, садясь прямо, поправляя пиджак. Он прошёл многое во время суровой многоступенчатой подготовки, отточил боевые навыки, прошёл обширное обучение по владению оружием, да даже основы оказания первой медицинской помощи, и был уверен, что готов почти к любой ситуации и условиям, физическим, умственным и эмоциональным нагрузкам… но в бою. Основы воспитания или педагогики, разумеется, не осваивались, фантазия не развивалась, умение сочинять сказки не оттачивалось.               Сказали врать красиво и без фанатизма, не забывая историю, какую сочинил. Хёнджин долгими объяснениями не удостоил, отдал понятный приказ: за каждым шагом омеги надо следить, не вредить без причин и пытаться либо вывести на чистую воду, либо вернуть память. И предоставил карт-бланш на сочинительство.               — Секретарь-исполнитель.               — Это что? — нахмурившись, выпалил Феликс, тоже отрываясь от спинки дивана.               — Бегал по мелким поручениям хённима, но… — он вновь задумывается, вовсю напрягая фантазию, что было заметно по лицу, — больше наслаждался жизнью.               «Да ебать, а это что?» — Феликса пробило на нервный смех, но вслух он спрашивает тихое:               — То есть?               — Ухаживал за домом, за своим альфой, — Бан Чан молится, как бы ему потом за эту гениальную историю не сделали выговор. Он сосредотачивается, вспоминая все свои знания об омежьем быте: — По магазинам ходил, готовил…               — Да не работал ты, — встревает в разговор, перебивая, Чанбин и присаживается на подлокотник. — Кончай допытывать, — он берёт пульт, и экран телевизора загорается, — посмотри телек. Молча.               Со снисходительным «на, бери» альфа суёт в руки омеги пульт.               — Но Хёнджин сказал…               — Пошутил он, — не даёт договорить Чанбин, — хённим подшутил над тобой немного, забей. Твоя основная работа — делать своего альфу счастливым.               Феликс непонимающе посмотрел на Чанбина, запутавшего ещё больше. Эта «единственная обязанность» прозвучала чрезмерно традиционно и оскорбительно, Феликс, будучи омегой, ущемился, но молча — омега же.               — Каким образом?               — Ещё я не рассказывал омеге, каким образом и в каких позах альфу радовать, — язвит Чанбин и поднимается, скрестив руки на груди. — Допрёшь сам или тебе видео включить?               — Чанбин, — Бан Чан строго позвал распоясавшегося коллегу, — хватаешь лишку, заканчивай.               — Если тебе вместо нормальной работы нравится играть в няньку — я рад за тебя, — альфа всплёскивает руками, из-за пояса вытаскивает пистолет: — А у меня есть это, и я бы лучше кому-нибудь коленки прострелил за территориальную неуплату.               Он шутливо наставляет дуло на омегу и имитирует выстрел, после чего взрывается хохотом. Феликсу не по себе от всей ситуации, включая то, что он секундой ранее находился на прицеле альфы, развлекающегося отстрелом людей, пускай и не со взведённым курком.               Убивать кого-то плохого, будучи на задании, убивать в целях самообороны — это одно. Рваться пострелять в людей, потому что просиживать штаны по приказу скучно, — другое. Неправильное и жестокое, ужасающее.               — Так вы, парочка жутких аджосси, гангстеры, — омега приподнимает уголок губ и наклоняет голову в сторону.               — Эй! — оживляется Чанбин, но пистолет под строгим взглядом коллеги убирает обратно. — Ты на сколько младше, чтобы так меня называть?!               — Он же сказал, что ему девятнадцать, — напомнил Бан Чан.               — Но я же, в отличие от тебя, не слепой! — пылко возражает Чанбин. — Ему не меньше двадцатки! Двадцать три!               — Будет тебе, — махнул рукой альфа, — велика разница. Я бы вообще дал навскидку двадцать один.               Феликсу за все его двадцать шесть лет ещё никто такой комплимент не делал.               — Двадцать два минимум, — фыркает Чанбин.               — Мне называть вас «хёнами»? — наивно поинтересовался Феликс.               — Ещё что хочешь? — в своей недовольной манере съязвил Чанбин. — «Господин Со» и с уважением в голосе.               — Ну пиздец, — Бан Чан не удержал хриплый смех, — к тебе тот же вопрос: ещё что хочешь? Независимо от обстоятельств и твоего отношения, это омега хённима, если хённим так сказал, ты должен считаться с этим. Кто и должен проявлять уважение, так это ты. Просто по имени, — он поворачивается в сторону вновь скромно сжавшегося Феликса, — этого будет достаточно, не слушай всяких придурков, пытающихся почесать собственное эго.               — Не обращайся с ним так, будто он реально омега хённима, — настаивает Чанбин.               — Разве не именно это нам сказали делать? — вскидывает бровь Бан Чан. — Повторюсь, плевать на твоё отношение и его причины, — он кивает в сторону напряжённого перепалкой омеги, — появления в этом доме. Ты должен переступить через себя и найти подход к омеге, пока он принадлежит хённиму. Приказ есть приказ, а то, что делаешь ты, — своеволие, и, если забыл, оно наказуемо. Пока не скомандовали «голос» — ты не лаешь, пока не скомандовали «можно» — ты не кусаешь. Сложно?               Чанбин запускает руку в волосы, отворачиваясь от сидящих на диване мужчин. Длинный хвост с короткой шерстью, гневно дёргающий пушистым кончиком, показался, доказав несостоятельность и отсутствие умения держать себя в руках. Его отчитывает Бан Чан — само по себе унизительно, а то, что он делает это при Феликсе, — верх и крайность, на которую тем не менее возразить нечего.              — Да! — громко объявил Чанбин и с большим запалом, разозлившись, продолжил: — Да, мы члены криминальной организации, преступной группировки, о масштабах влияния и бесчеловечности которой ты и представить себе не можешь. Так что тебе лучше отвечать на вопросы, которые тебе задаёт этот хён, — кивок в сторону нахмурившегося Бан Чана, — или которые задаст хённим, если не хочешь, чтобы тебя порубили на мелкие кусочки и скормили своре собак.               — Как на духу выпалил, — осуждающе вздыхает Бан Чан, устало откидываясь на спинку дивана. Он с осуждением следит, как медленно раскачивается, нервно подёргиваясь, хвост.               — Ну а что? — альфа оборачивается, агрессивно смотря на недовольного коллегу. — Слушаюсь и повинуюсь. Налаживаю контакт с омегой хённима. Он спросил — я ответил. Хороший первый шаг?               — Тебя однажды понизят до дна, с которого ты, пальцы до костей обдирая, карабкался, или, что вероятнее, просто ёбнут, — заключает Бан Чан. — Клянусь, я это чую, даже в рэкет не вернёшься.               — Я в семье один был, — альфа рёбрами ладоней стучит по своей грудной клетке, — и отношений долгосрочных у меня не было. Я без понятия, как взаимодействовать с этим, — он выбрасывает руку в сторону омеги, — я попытался. Что тебя не устроило?               — У «этого» есть имя, Чанбин, ты опускаешь стандарты «Манволь-па», — Бан Чан принимается массировать виски. — Кодекс, правила… Ты явно клал на всё, и, если не соберёшься, я положу на тебя, будешь сам разбираться с последствиями хуёвого характера.               — Да что не так?! — с отчаянием взывал альфа, искренне не понимая, что сделал на этот раз не так. — Я же реально попытался!               Феликс задал вопрос, Чанбин на него ответил, но, как всегда, кого-то что-то не устроило, как всегда выставили плохим и крайним.               — Извините, — тихо позвал Феликс, с трудом оторвав взгляд от красиво лоснящейся чёрной шерсти, но оживлённая перепалка, перетёкшая в выяснение отношений, заглушила его голос. Он потянул сидящего рядом альфу за рукав пиджака, и тот резко обернулся, наградив убийственным взглядом, от чего омега вздрогнул. Что-то внутри сжало оба лёгких сразу, вдавив кислород. — А вы… Можно это… Название вашей организации ещё разок?               — «Манволь-па»? — с сомнением повторил Чанбин и обрадовался, заметив изменившееся выражение лица омеги. — Страшно стало? Блять, я же говорил! Всё он помнит, — ликующим тоном принялся утверждать он, с трудом сдерживая радость от вкуса триумфа, — помнит отлично! В глаза посмотри ему! Ну точно есть, что сказать, что-то скрывает, паршивец!               — Так ты… — Бан Чан поворачивается к омеге, внимательно рассматривая недоумение на его лице, и кладёт тяжёлую руку на плечо, заставив непроизвольно ойкнуть. — Кажется, что-то вспомнил? Не бойся, — мягкий, заискивающий тон несёт в себе скрытую угрозу, и Феликс это чувствует, всем своим омежьим естеством и а-геном, не решается промолвить и слова. — Мы тебя с удовольствием послушаем.               — Смотря что «вспомнил».              — А ещё спокойно, — повышает голос альфа, намекая коллеге, что тот в допросах не силён, так что лучше бы помалкивал, — без рукоприкладства и, блять, Чанбин! Кончай хвататься за ствол по поводу и без, ты меня вымораживаешь уже.              — Дурная привычка, — Чанбин вскинул руки в мирном жесте и нервно толкнулся языком в щёку. — Не обращайте внимания, продолжайте.               Феликс понимает, что проебался. Несколько раз уже, но этот проёб просто немыслимого масштаба. Он до последнего был уверен, что это просто какая-то местечковая банда во главе с каким-то полукриминальным бизнесменом, коих в нынешнее время сотни, но сейчас осознаёт, к чему в отеле Хёнджин говорил о «Мета-А 3», понимает, почему его до сих пор не убили и продолжают пытаться вернуть воспоминания. И тогда с Бокином на встрече тоже был Хёнджин, определённо Хёнджин, но этот факт совершенно вылетел из головы. Трепет от возвращения на задание, волнение и всплеск эмоций после взрывов, дым, чужие оглушительные крики и перенасыщенная событиями ночь — всё это вытеснило по-настоящему важное из головы. Если Бокин из «Феникса», конечно, Хван будет из «Манволь-па»! Чего только стоит след зубов на руке Чанбина, который омега позабыл, как оставил. Не в первого человека вцепился зубами, лучше бы поблагодарил за невыпущенный яд.              Из всех возможных вариантов он угодил в лапы «Манволь-па» и не какого-то рядового члена группировки, а на одного из чёртовых сыновей Мун Сынхёна. Несомненно, Хёнджин — один из пяти «звёзд» синдиката. Какой именно и за что отвечающий — чёрт его знает, вероятно, прибравшего к рукам манвольский наркобизнес, но и это не так важно. Он в любом случае опасен. Кого попало звать «хённимом» не будут, верно? Омега нервно то поджимает, то облизывает губы.               Теперь покинуть этот радушный дом, уютное «семейное гнёздышко» жизненно необходимо в самые короткие сроки. Риск испытать на себе все прелести жестокости, коей славилась «Манволь-па», вынуждает сердце заколотиться отчаянно. Омега сидит на месте, не сдвинувшись, а вот сердце сорвалось на бег в попытке вырваться из сгустившейся опасности. Вновь ладони начали потеть…               — Новости… — всё, что выдавливает из себя Феликс, вытирая ладони о собственную футболку.               Бан Чан сжимает омегу за плечи, разворачивая к себе. Он смотрит прямо в глаза, намереваясь уловить каждый нюанс, каждое микровыражение, вкрадчиво спрашивает:               — Какие «новости»?               Позориться, если начал, как известно, необходимо до конца. Феликсу после увольнения терять нечего, а теперь, когда жизнь висит на волоске, и в минус уйти не жалко.               — Стра-ашные, — омега пускает в ход своё главное оружие — слёзы, — вы же… вы, — он стирает тыльной стороной руки покатившиеся крупные солёные капли под вопросительные взгляды знатно опешивших альф, — вы заживо сжигаете, заживо закапываете… голы… голыми руками, — он подключает вторую руку, сквозь боль в лице вытирает слёзы с щёк, — на части людей рвёте! Вот эти вот… на много-много кусочков людей делите, я курицу так старательно не разделываю! Всякие многоножки, куда можно и куда вообще не стоит, заползают, суставы выкручиваете по-традиционному!              «Манволь-па» славятся не только своим жестоким обрядом инициации, способами заглаживать вину за провинность внутри организации, но и методами пыток. Чтобы вытянуть нужную информацию или отомстить, заставив пожалеть о дне, когда голову посетила идея предать или встать на пути у всемирно известной «Манволь-па», использовались всевозможные способы, зачастую направленные исключительно на причинение боли и несовместимых с жизнью увечий в качестве наказания. После большей части пыток невозможно оправиться.               — И что? — спокойно недоумевает Чанбин. Он смотрит на Бан Чана, одними губами задаёт вопрос, который тот понимает, но в ответ лишь пожимает плечами, кривя лицо в ответном недоумении. Приходится вновь обратиться к омеге: — К чему ты это начал?               — Страшно же! — взревел Феликс, размазывая по лицу кровь, слезы и сопли, что, однако, даёт необходимый эффект. Его жалко, мерзко смотреть, но жалко.               «Блять», — тихо цедит Чанбин, отворачиваясь, и принимается растирать лицо ладонями; Бан Чан чувствует, как подступившее недоверие сходит на нет, выводя из режима боевой готовности, отпускает омегу, отказываясь от идеи выбивать полезную информацию. Пора озадачиться поиском салфеток.               — И Хёнджин… Он не рассказывал! Я не помню, чтобы он говорил, что занимается чем-то страшным… — Феликс шмыгает носом, нервно сглатывает, понемногу успокаиваясь. — Скрывал, а это так важно! Криса-а, — простонал Феликс, обращаясь к сконфуженному альфе, хватая его за руку, чувствуя напряжённые мышцы, — какие у нас с ним могут быть дети? Их отца могут в любой момент убить, а я что потом? Всё сам, всё на себе?! — ещё выразительнее, с надломом воет: — Снова всё сам!               — Нет, ну это мрак, — оборачивается Чанбин, сцепив зубы. — Я так не могу.              — Слушай, — Бан Чан, игнорируя обращающегося к нему причитающего омегу, поворачивается к Чанбину, — я сам не понимаю, какого хера мне делать. Нас двое, а ты мне не помогаешь! Ну же, — он возвращается к омеге, принимается гладить его по плечу, — прекращай реветь. Никто Хёнджина не убьёт, он в одиночку толпу раскидает, заканчивай истерику.               Не по щелчку пальцев, но омега постепенно затихает, успокаиваясь. Принесённые с кухни бумажные полотенца улетают одно за другим, пока лицо очищается от тошнотворной розоватой смеси жидкостей.               — «Не помогаешь», «не помогаешь», — бормочет себе под нос Чанбин, передразнивая, потирая руки друг об друга, — да я его не убить пытаюсь.              — И тебя он убивать не собирается, он вообще никого не убивал, — привирает для красного словца Бан Чан, за что омега, шмыгнув носом, награждает его скептическим взглядом, — без причины… Ну, не так, как в новостях, понимаешь же, что СМИ любят приукрашивать, новостные каналы тоже! Мы люди приличные, вообще без причины ничего плохого не делаем, — «лишь преследуем свои мотивы и цели, личную выгоду… но это другое», — тебе нельзя реветь, у тебя и так лицо заплывшее. Сколько уже прошло времени? До сих пор ходишь цветным, доктор Ким выдал список, мы накупили мазей… — он продолжает лепетать, выбрав, по его мнению, наиболее действенный подход: — Давай лучше тебя чем-нибудь намажем, а?               Феликс кивает, и Бан Чан спешно ретируется на кухню, чтобы в холодильнике найти что-нибудь из упомянутого врачом.               Омега сидит, длинными чёрными ресницами хлопает, слезинки смахивает, а Чанбин смотрит в упор, понемногу проникаясь жалостью к этому побитому, психологически неуравновешенному существу. Несомненно, большую роль играют побои, но и сам Феликс… не выглядит как тот, кто лжёт. Чанбин чувствует подвох, но он привык относиться к каждому новому человеку с опаской, к тем, кто его кусает — враждебно, он это понимает. И не может объективно оценивать омегу, насколько тот искренен, однако эта непосредственность и нелепость подкупают. Не будет так себя вести здравомыслящая, не лишённая самоуважения омега, Чанбин уверен.               Бан Чан возвращается с мазью с названием, какое единственное сумел вспомнить, и кипой новых салфеток, чтобы вытереть вновь выступившие слёзы и кровь с лица омеги. Как не пожалеть того, у кого чуть что — раны кровоточить начинают? Несмотря на работу, на приказы и строгие поведенческие рамки, на нормы: будучи альфой, что-то внутри неприятно скребёт, когда омега, выглядящий напуганным и отчаявшимся, растирает по лицу слёзы с кровью.               Бан Чан старательно успокаивает, пытается так аккуратно лицо вытереть, что Феликсу приходится стиснуть зубы и терпеть, а когда начинает выдавливать мазь омеге на щёку, будто она — солнцезащитный крем, которым необходимо плотным слоем покрыть кожу во избежание ожогов, нехотя подходит Чанбин и дёргает из его рук тюбик. Матерясь себе под нос, в перерывах требуя напарника собраться, ибо он не намерен обхаживать Феликса, правильным образом намазывает небольшие ссадины.               — Мелкие ссадины и порезы лечатся одним составом, глубокие — другим, — фыркает альфа, вручая мазь Бан Чану, — и не надо остервенело выдавливать весь чёртов тюбик. Какого чёрта ты позволил ему снять всё с лица?               — Сказал, что мешает. Всё равно начало заживать, вроде ранам кислород нужен.               — По новой стерильные повязки наложишь ему ты? — Чанбин тычет в широкую грудь альфы, наслаждаясь сменой ролей: теперь отчитывает он. — Ким будет только завтра, у него штабели подстреленных. Если повезёт, и половина будет ни о чём, то отпишет на сжигание и подъедет до обеда.               — Может, лучше ты? — тушуется альфа, хорошо зная, что медицина — не его сильная сторона.               — Ну наверное! — всплёскивает руками Чанбин. — Тащи аптечку.              Чанбин не жалел — лепил чуть ли не с размаху, грубо дёргал голову, поворачивая нужной стороной к себе, от чего шея жалобно хрустела, а омега не менее жалобно поскуливал, и несколько раз жал на раны: удовлетворял свою жажду насилия и чужой боли или случайно — оставалось лишь гадать. Однако Феликс ликовал глубоко внутри, морщась от боли, что сейчас, будучи слабой и нежной омегой, нуждающейся в заботе, а не притворяясь серьёзным и стойким бетой, как в годы службы, он мог себе спокойно позволить. Лёд тронулся со всех сторон, просто кого-то расположить удаётся легче, а кто-то до сих пор на губу давит, доводя до слёз.              Но главное — расположить Хёнджина, чтобы короткое пребывание на его территории оказалось лишённым страха и боли. Убедить в наличии амнезии подчинённых альфы, вызвать у них симпатию — самое начало, возможный шанс подобраться через подчинённых к человеку, от которого зависит жизнь. Теперь, когда вскрылось, что Феликс перешёл дорогу не кому-то, а чёртовому альфе из «Манволь-па», занимающему далеко не последнюю должность, угроза активнее замаячила в воздухе, принялась смердеть металлом.               — Серенький, блестящий, — тоном, каким обычно обращаются к маленьким детям, начинает в десятый раз повторять альфа, — прямоугольный чемоданчик. Кейс, — он вновь смягчил тон, тряхнул головой: — Тяжёлый-тяжёлый. Не помнишь такой?               — Нет, — заебавшись от допроса, причём проводившегося самым унизительным образом, пропищал Феликс. Он уверен, Хёнджин намеренно отправил именно этого альфу. Не мелочась, выглядя как святая простота, отвечает: — Вообще не знаю, что такое «кейс». Ты хочешь, чтобы я помог найти какую-то коробку? Думаете, раз змеи обладают отличным обонянием, я смогу помочь?               — Не-ет, — с досадой выдаёт альфа, устав от того, что омега словно на другом языке говорит и не понимает простейших объяснений, — это… Говорю же, небольшой чемоданчик, плоский и прямоугольный. Ты его видел, но забыл, даже держал. Понимаешь? С ручкой для переноски. А внутри кое-что.              — Что? — длинные, потемневшие от влаги ресницы активно хлопают, сгоняя последние слёзы.               — Не могу сказать, — он косится на сидящего неподалёку, метающего в них искры Чанбина, приставленного следить за Бан Чаном: язык длинный, сам по себе добрый слишком, — но кое-что важное. Очень. Важное для хённима. Ну, Хёнджина. У вас любовь, помнишь? — неумело манипулирует, на что омега то и дело кивает, давая ложные надежды. — Ты должен вспомнить ради того, кого любишь.              — Этот кто-то бросил меня одного дома буквально сразу, как я пришёл в себя, — Феликс надувает губы. — И который день игнорирует моё существование, не поинтересовавшись, как я. А самое важное — моя фотография под чехлом, которой я почему-то не наблюдал. Как странно! Любо-овь.               — Хённим тебя не уби… Кхм, — он прокашливается, поняв, что чуть не взболтнул лишнего, — он принёс тебе стакан воды. И мы докладываем ему о твоём состоянии. Недостаточно?               Феликс бы этот жест оценил по достоинству, если бы обстоятельства были другими: он уже в преклонном возрасте, а Хёнджин — благодарный сын. Но омега уверен, что любовь должна подтверждаться чем-то большим, должна хоть как-то демонстрироваться.               Если есть любовь в отношениях, то она должна в глаза бросаться, а не под сомнение ставиться; при взгляде на человека должно быть понятно, что партнёр не безразличен. Столько возможностей её выразить: словами, жестами, касаниями, подарками… Нет правильных или неправильных способов, главное с уважением и искренностью. Но Хёнджин даже не пытается.               Феликс знает, что альфа его не любит. И не расстраивается по этому поводу, хотя пытается всеми силами показать обратное. Но Хёнджин мог бы постараться, раз уж решил оставить при себе, не проявлял бы такую откровенную незаинтересованность, проскакивающую неприязнь или гнев. Назвался возлюбленным — соответствуй, чёрт возьми, Феликса злит, что он один старается, играя свою унизительную роль и совершенно не понимая мотивов альфы. Так распинаться о долгах, об ущербе… чтобы просто простить? О чём он думает? Какие у него планы на многострадальное тело? Феликс скоро свихнётся в таком темпе: он ждёт подвоха каждую секунду пребывания в доме Хвана, глаз сомкнуть спокойно не может, от каждого скрипа вздрагивает.              Из этого шикарного особняка жизненно важно сбежать до момента, когда его хозяин потеряет терпение, бросит свои игры, решив, что не придёт к удовлетворительному результату.               — Хённим не будет так открыто выражать свои чувства, — настаивает Бан Чан, пытаясь убедить в искренности Хёнджина: — Стакан воды — очень показательный жест. Давай, Феликс, вспоминай, если тебе надо съездить…               — Смотреть противно, — Чанбин поднимается и направляется в сторону дивана, на котором сидит омега, пытаясь смотреть телевизор. — Какого чёрта ты хочешь от него? Если у него та штука, — «амнезия?» — вклинивается Бан Чан, — она самая, он тебе ничего не скажет, гений. А если он притворяется, заговорить заставит только лезвие, — он подходит со стороны спинки и хватает омегу за руку, — в ладошку, которая некогда так умело пользовалась стволом, или потеря острых клыков.               — Я не понимаю, о чём вы, — настаивает на своём омега, пытаясь выдернуть руку из железной хватки, — отпустите, пожалуйста. Мне больно, отпустите!               — Ему больно, Чанбин, — поднимается с корточек Бан Чан и хватает альфу за руку, вынуждая отпустить запищавшего омегу, — ты своим подходом тоже ничего не добьёшься. А покалечишь, — голос приобретает угрозу, к которой Чанбин прислушивается, — хённим тебе ладонь прострелит и не только её.               Феликс смотрит на заступившегося альфу широко распахнутыми, сияющими благодарностью глазами.               — Да понял, отцепись, — выдёргивает свою руку альфа. Он толкает успевшего осточертеть напарника плечом: — Ни слова, пока я отхожу хлебнуть воды. Хотя, с этим бредом только чего покрепче…               Уходя, Чанбин раздражённо бормочет: «Почему я должен этой хернёй заниматься», на что Бан Чан неодобрительно качает головой и падает на диван рядом с омегой.              — Не помнишь ничего? — сдаваясь, интересуется он, повернув голову в сторону Феликса. Но в ответ только отрицательное покачивание. — Даже то, как добрался до Гонконга?               Весь день бился над прозрением, старался вернуть воспоминания всеми предложенными всемирной паутиной и «просветлёнными» с форумов, но не вышло ровным счётом ничего. По крайней мере, ничего полезного.               — Что? — сердце пропустило удар. — Подожди, где? Мы… мы где?               Словно весь мир вокруг стал ненастоящим, Феликс почувствовал, что тем ударом об асфальт был отправлен в глубокую кому и сейчас спит, видя насыщенный сон. Но это реальность. Он вжимает локоть в синяк на своём животе, издавая болезненный хрип, трогает своё лицо, диван… Это не сон. Это бред, но не сон.               — Ну да, врач говорил, что ты можешь не помнить происходящее во время травмы, — для себя отметил, напомнил альфа. — Гонконг, помнишь? После Чеджу, на яхте тебя переправили в Гонконг. Ты ещё в окошко иллюминатора смотрел.               Феликс любит выпить больше нормы, для него не в новинку просыпаться и не понимать, где он, с кем он. Но обычно всё ограничивается безобидным чужим домом после секса на одну ночь, домом Минхо или отелем… Пару раз в каких-то подъездах и один раз в парке — в лилиях. Но даже после ночных прогулок, напившись до блядского победного, он не оказывался за пределами своего города.               А теперь он уплыл в другую страну, чувствуя себя совершенно неподготовленным к этому. Это не обычное дело. Исключительный случай, вынудивший вскочить и подбежать к окну.               Феликс догадывался, что это не Чеджу, видел и был уверен, что где-то в Южной Корее — с такой высоты не рассмотреть. Всё ещё до конца не верит, что проснулся в чужой стране.               — Да нет же, — он сглатывает, смотря вниз, на крохотных людей, крыши зданий, вывески, содержание которых не разобрать. — «Гонконг» — это Вы… какой-то район свой так называете, да? Это где-то в Корее? Похоже на Сеул же, — он наклоняет голову, пытаясь отчаянно найти, за что зацепиться, чтобы уличить альфу во лжи, — если прищуриться.               — Специальный административный район Китая, — Бан Чан подходит к окну, оглядывая привычный пейзаж, с лаской к доходному месту дополняет: — Город на южном побережье.               Феликс, не заботясь об отпечатках, прислоняет обе ладони к стеклу, всматриваясь в крохотный мир внизу. Неужели настолько серьёзная травма? Феликс был уверен, что это лишь очень яркий сон о том, как он куда-то плывёт, куда-то едет… Очень, очень реалистично, но он не придал этому особого значения, как просыпался, так сразу снова и засыпал.               Но это оказалось не сном.               — А как…               — Теперь я понимаю, почему список препаратов был таким внушительным, — задумчиво произнёс Бан Чан, прежде чем похлопать ставшего выглядеть вновь болезненно, встревоженного Феликса по плечу и намекнуть вернуться на диван.               Феликс, до сих пор не до конца веря, за секунды прошёл шок, отрицание, онемение, оставшись барахтаться в тревоге и чувстве беспомощности. Он намерен до последнего думать, что его пытаются припугнуть, вопреки наставлениям врача, потому что так проще.               В Сеуле сбежать от Хёнджина непросто, в Гонконге — невозможно.               — С ума сойти… — вздыхает Феликс, заваливаясь обратно на диван.               Альфа включает телевизор, но тот интереса в омеге не пробуждает.               — Привыкнешь, — ровным тоном ответил он.               Но Феликс привыкать не хочет. Без денег, телефона, документов и знания языка в чужой стране, которая располагается определённо не близко. Эмоции душат с новой силой, хочется кричать, крушить всё вокруг и раскидывать вещи, многократно увеличивая сумму «долга». Но Феликс продолжает сидеть на месте, подобрав под себя ноги, с бушующим ураганом внутри.               Он в отчаянии. Он хочет домой.               Чанбин оглядывает этот короткий драматичный этюд и покидает комнату, массируя виски.               — Мне кажется, Чанбин-хён меня ненавидит, — вздыхает Феликс.               — Он ненавидит всех, — одобряющим тоном произносит Бан Чан, — порядок.               — А вы… долго будете со мной везде ходить?               Если Бан Чан не лжёт, придётся приложить колоссальные усилия и изворотливость, чтобы вернуться на родину. Для начала необходимо получить автономность передвижения хотя бы по чёртовой квартире.               Родина… Как звучит-то! Не оказавшись в лапах преступной организации, не озвучившей свои очевидно нехорошие намерения, Феликс бы никогда не проникся к Сеулу настолько трепетными и глубокими чувствами.               — Сколько скажет хённим, — ответил Бан Чан.               — Скажи честно, хён, — омега поворачивается в сторону альфы. — Я сделал что-то плохое?               — С чего ты взял?               «Ну да, с чего бы, — про себя скептически комментирует Феликс. — Проснулся — чуть не завалили, а сейчас заперли в тюрьме и приставили конвой!»               Ни шагу без двух надзирателей не сделать, даже в туалет: те за стенкой ждут и, если задержаться, постучат поинтересоваться, всё ли в порядке. Феликс с ними и ест, и моется, и гуляет, разве что бок о бок не спит — тогда это бы стало походить на шведскую семью: отношения есть, но не с Хёнджином, решившим благополучно забить на своего возлюбленного, которому из-за головокружения приходится через раз придерживаться то за мебель, то за кого-нибудь из компаньонов. За Бан Чана в основном, потому что Чанбин выглядит так, словно коснись его — руку по локоть откусит.               И было бы совсем капельку честно: Феликс же его укусил тогда в ресторане… Оказывается, глубоко, возможно, останется шрам. Но омега уверен, что не заслуживает такой неприкрытой ненависти и агрессии: самозащита чистой воды, не схватил бы своей ручищей, не получил бы укус. Тем более, укус был обычным, без яда — разве не должно вызывать снисхождение за сдержанность и облегчённые последствия? Где какой-то шрам, а где смерть.               — Хёнджин со мной не разговаривает толком, избегает словно, а все… ну, все остальные люди в костюмах косятся…               — Не привыкли, что у хённима есть омега, — отмахнулся Бан Чан. — Он убеждённый холостяк.               «Так понимаю, Хван тоже не привык, что у него есть омега», — про себя дополняет Феликс, которому не посчастливилось этой самой омегой стать. Однако с какой стороны посмотреть: он остался жив.              Феликс касается шеи, от чего накатывают воспоминания о стальной хватке, появляется фантомное ощущение удушья. У Чанбина руки сильные, невероятно, но с руками Хёнджина в сравнение не идут. Без усилий сломает позвоночник. Плевать, что в голове этого альфы, Феликс должен вернуться домой раньше, чем его жизнь вновь окажется под угрозой.