Тысяча и один круг

      Эта история началась много тысяч лет назад в Запретном Саду. Когда взору Шепфа и Шепфамалума предстала неожиданная картина. Худощавый молодой человек страстно целовал высокую девушку. Конечно, никто бы не обратил на это внимания, хотя Запретный Сад так назывался не просто так. Пожурили бы, отделались устным выговором, да и все. Но молодой человек был всадником Апокалипсиса, а девушка – дочерью Шепфамалума.       Разумеется, дело дошло до суда. Шепфамалум требовал смертной казни для обоих влюбленных. − Папа, нет! – воскликнула Жажда, без колебаний подавшись навстречу отцу. На его лице не дрогнул ни один мускул. Похоже, он тщательно все спланировал, и сейчас его абсолютно не волновали страдания дочери.       Шепфа же, в очередной раз потрясенный жестокостью брата, полагал, что лишить их воспоминаний об этом свидании будет вполне достаточно. Голод же стоял, пренебрежительно кривя тонкие губы и сжимая в руке узенькую ладошку Жажды.       Судьи – ангелы и демоны − ожидаемо не смогли прийти к согласию. Они полагали, что для восстановления Равновесия достаточно убить лишь одного. И почти все хотели смерти Жажды, надеясь таким образом приструнить Шемфамалума, дорвавшегося до такого могущества.       Но у Шепфа тоже было достаточно сторонников.       После долгих споров было решено оставить жизнь обоим. Шепфамалум согласился на эту уступку, но лишь с условием, что больше они никогда не узнают друг друга.       Голод увидел, как расширились глаза Жажды, и, не раздумывая вышел вперед, заслоняя её от гневного взгляда отца. − Вы же хотите смерти? – воскликнул он, обращаясь к Шепфамалуму. – Хотите? Вы же все это затеяли лишь для того, чтобы урвать побольше власти! Думаете, я не знаю, что вы давно пытались нас выследить? − Замолчи, несносный мальчишка! – раздался злой голос одного из судей. – Ты не понимаешь, о чем говоришь!       Но Шемфамалум жестом остановил возможные споры. − А что, если и так? – немного вызывающе спросил он.       Голод расправил плечи и обвел взглядом зал суда. − Я дам вам смерть, − решительно произнес он, глядя в бездонные глаза Шемфамалума. – Сколько захотите. Но не троньте её. − Голод, не делай этого! – воскликнула Жажда, но он лишь отмахнулся. Это был единственный шанс сохранить в памяти её образ. Засыпать, слыша в ушах смех Жажды, видеть её улыбку, чувствовать её поцелуи… Голод прикрыл глаза, впервые за долгое время содрогнувшись от будущей участи. Это все, что у него будет, но это лучше, чем ничего.       А Шепфа воспользовался моментом, чтобы указать судьям на готовность Голода пожертвовать собой ради спасения любимой. − Дайте им возможность видеться, − говорил он, не сводя сочувственного взгляда с Жажды. – Хотя бы раз в десять лет. − Какой смысл в этих встречах, если они не будут помнить друг друга? – поинтересовалась невысокая демонесса, сидевшая по правую руку от Шепфамалума.       Ангел, прежде требовавший, чтобы Голод замолчал, вдруг подался вперед. − Если не будут помнить оба – никакого, − согласился он, не сводя с Голода полного ненависти взгляда. – А вот если не вспомнит только она…       Голод почувствовал, как вздрогнула Жажда в его объятиях. Ему было известно, что ангел добивался любви Жажды, но она его отвергла. Голод обхватил ладонями её лицо и жарко зашептал: − Я все сделаю, чтобы ты меня вспомнила. – По щеке Жажды скатилась одинокая слеза. − Ты мне веришь?       Она кивнула. *** Древние времена, древние страны       Высокая худощавая фигура бездумно тревожила вечный покой лесов. Голод никогда не чувствовал единства с природой, но сейчас готов был поклясться, что в такт тяжелым шагам слышал сочувственный шепот деревьев. «Не найдешь. Не найдешь. Не найдешь»       Почему в этот раз это оказались леса? Смертные бают, здесь живут ведьмы. Жажда нашла приют среди них? Превратилась в одну из тех желчных старух, о которых рассказывают предания? Голод отказывался в это верить.       Знал он и о том, как смертные относятся к ведьмам. Будут на коленях молить отвар приготовить целебный, помочь при родах или ритуал провести на добрый урожай. А потом изловят, да на костре сожгут. Особенно если ведьма та молода и красива, еще и улюлюкать будут, глядя, как она умирает, слушая её вопли. Голод резко выдохнул, когда воображение подсунуло слишком подробную картину. Все же смертные двуличные насекомые.       Оставалось лишь надеяться, что в этой жизни Жажда не стала ведьмой.       Он услышал странный звук, но списал на издевательства деревьев и не обернулся. Как оказалось, зря. − Стой, где стоишь, − раздался за спиной холодный голос. Голод лишь усмехнулся. Не так ведьмы разговаривают, ой, не так. Такого в истории их встреч не было.       Он резко развернулся и отпрыгнул в сторону. Да, на этот раз она совсем другая. Под огромными светлыми глазами размазана угольно−черная краска, взгляд насторожен и сосредоточен. На голове капюшон, в руках меч. − Я же сказала – стой! – возмущенно воскликнула Жажда, однако нападать все же не стала.       Голод внимательно оглядел её, тщетно пытаясь сообразить, что могло привести Жажду сюда. Под плащом угадывались очертания кинжала, шаг был широкий, жесты − уверенны. Воительница, бесспорно. Что ж, неистовой натуре Жажды подходит. Впрочем, ей все подходит. − Подумал, что ты не станешь меня убивать, − невозмутимо произнес Голод. − С чего вдруг? – нахмурилась Жажда. – Знаешь, скольким ублюдкам я уже перерезала глотку? − Нискольким, − насмешливо заверил Голод. – Ты даже меч держишь неправильно.       Жажда в ответ негромко выругалась и покосилась на рукоять. − А ты, значит, великий воин? – парировала она, недоверчиво взглянув на его худощавую фигуру. – Что−то не похож. − И на кого, по−твоему, я похож? – вздохнул Голод, вдруг ощутив острую усталость от этой вечной игры, где никогда не будет победителя.       Жажда нахмурилась. Она не чувствовала от него опасности, не воспринимала врагом. Это было необычно – живя в лесу, ей часто приходилось защищаться. А этот незнакомец странно на неё смотрел… В нем чувствовалась некая чуждость и читалась надломленность,. − На бродягу, − наконец, произнесла она и, поколебавшись, все же опустила меч.       Голод равнодушно пожал плечами. Бродяга, так бродяга. В конце концов, его называли и похуже. В том числе и она, если ему случалось её разозлить. Вспышки ярости Жажды обычно, подобно штормовым волнам разбивались о его невозмутимость. Впрочем, нельзя сказать, что Голод их не провоцировал. Жажда была прекрасна в гневе, он ничего не мог с собой поделать. После бурных ссор обычно следовали столь же страстные примирения, так что никто не чувствовал себя обделенным. − А впрочем… − вдруг неуверенно продолжила Жажда, не обращая внимания на поднявшийся ветер, взмывший вокруг сухие листья. – Нет. Я ошиблась. Ты не просто…       Голод резко поднял голову, боясь поверить. Неужели она что−то вспомнила? Или почувствовала?       Он подошел ближе, впервые за долгое время искренне улыбнувшись. − Посмотри на меня, − прошептал Голод, вкладывая все чувства в такие короткие слова. Он не мог прикоснуться к ней, обнять, но мог говорить и смотреть. Почему−то ему казалось, что если Жажда сейчас встретится с ним взглядом, это станет началом новой истории. – Не бойся. Посмотри…       Но чуда не произошло. Сомнение, промелькнувшее было на лице Жажды, исчезло, будто его и не было. Она недоуменно взглянула на стоявшего напротив молодого человека. − Кто ты вообще такой? Блаженный, что ли?       Сердце пронзила такая острая боль, что он едва смог сдержать стон разочарования. ***       Голод забыл, когда они виделись в последний раз. Он невольно сощурился, хотя зрение позволяло разглядеть её рослую фигуру даже в полумраке. Брови Голода сошлись на переносице. Что−то в облике Жажды неуловимо изменилось, хотя он не мог понять, что именно.       Звук капающей воды отвлекал, не позволял думать. Ни о хорошем, ни о плохом. Голод не возражал. Думать не хотелось вообще ни о чем. Не так часто они видятся, чтобы он отвлекался на сторонние размышления. Если на одну чашу весов положить судьбы мира, а на вторую – встречу с Жаждой, его выбор будет однозначным. Пусть даже потом ему сотни лет придется выслушивать насмешки Чумы. К сожалению, сестрице была известна история его долгих и болезненных отношений с Жаждой. − Зачем она тебе? – недоуменно кривилась Чума. – Здоровенная кобыла, ни красоты, ни изящества. − Не лезь не в свое дело, − неприязненно отзывался Голод. − Да пожалуйста, − пожимала плечами Чума, изящно взмахнув рукой и пристально разглядывая ногти. – Если тебе нравится регулярно видеться с девицей, которая тебя сегодня помнит, завтра нет, кто ж тебе целитель?       Тогда они крепко повздорили. Он ушел, а в ушах у него потом долго звенел издевательский смех Чумы. Временами он её ненавидел, о чем она, разумеется, прекрасно знала. И умело подбрасывала хворост в затухающее пламя. Оставшись один, Голод кусал тонкие губы, качал головой и тянулся за сигаретами. Затягивался и погружался в невеселые размышления, глядя в одну точку сквозь клубившийся дым. Чума древнее создание, как и он, но и она не всеведуща. Есть вещи, попросту неподвластные её безумному восприятию. Голод ненавидел её не потому, что она с дьявольской точностью вонзала ядовитые иглы в его давно ставшее тряпичным сердце. Хотя и поэтому тоже. Просто Чуму было удобно ненавидеть, выплескивать на неё ярость и обиду за все, чего ему не дано испытать в этой жизни. *** Англия, 1348 год       Голод был плохо знаком с историей. Миров слишком много, постоянно кто−то рождался и умирал. Он лишь безразлично пожал плечами, когда выбрал случайную дату. Почему−то он думал, что очутится посреди поля боя, где везде будут раскиданы безжизненные окровавленные тела.       Реальность оказалась гораздо страшнее. Стоя посреди бескрайнего пустынного поля, Голод не мог понять, что не так. В лицо дул прохладный ветерок, в воздухе витал странный запах.       Он прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Голод не умел испытывать страх – из−за природы его силы любое сильное чувство было ему недоступно. И все же, когда понимание пронзило сердце, подобно стреле, ему стало не по себе. Когда он осознал, что принял за прохладный ветерок дыхание смерти.       Он вспомнил, отчего сестрица так настойчиво уговаривала выбрать именно этот год. Тогда в Европе Чума неистовствовала от души… если только у неё была душа, у давно утратившей рассудок безумицы.       Голод огляделся, ища и боясь найти жизнь в этом царстве умирания. Хоть что−то. Не до конца увядший цветок, каплю воды. Но посреди деревушки можно было разглядеть лишь несколько пустых хижин, да загоны для скота. Он вздрогнул, услышав кашель, и бросился на звук. «Нет… нет… нет…» − настойчиво билось в сознании.       Голод невольно замер, когда увидел знакомую рослую фигуру. На высохшей земле лежала девушка, её одежда была грязна, а некогда светлые волосы спутались. Худое тело вновь сотряс приступ кашля. Она застонала и перевернулась на бок. Голод медленно подошел, боясь того мгновения, когда она его увидит, гадая – вспомнит ли она его на этот раз? Девушка открыла глаза, он увидел, что они остались прежними. Её лицо мало изменилось, не считая искаженных болью черт и худобы. Но это ерунда, твердил себе Голод. Он сумеет исцелить её, заберет с собой и… − К−Кто вы? – прохрипела девушка, глядя на него широко распахнутыми глазами. Они остались теми же – светлыми, до странности светлыми. Их свету не было дороги в его тьму. По крайней мере, в этот раз. − Никто, − тихо произнес Голод, усевшись рядом с ней и жадно пожирая её глазами. Их предыдущая встреча была… черт, да он сам не помнил, когда. – Я… это просто я.       На миг он позволил себе поддаться воспоминанию. Тогда Жажда даже улыбнулась ему на прощание. Её не смущали его неуклюжие попытки ухаживания и не пугал холодный, почти равнодушный взгляд. Она спросила, почему он не хочет пригласить её потанцевать. Голод лишь запрокинул голову и зло, безрадостно расхохотался. Как, как ей объяснить, что больше всего на свете он хотел бы взять её за руку, почувствовать прикосновение её пальцев к щеке, ощутить тепло её губ? − Просто ты, − повторила девушка хриплым от кашля голосом, вернув его к реальности. Она облизала пересохшие и потрескавшиеся губы и пристально оглядела Голода. – Откуда ты? – прерывисто спросила она. Разве ты не знаешь, что здесь небезопасно? − Не для меня, − заверил Голод, чувствуя себя как никогда бесполезным. Будь он обычный человек, сейчас отнес бы её в ближайшую хижину, развел бы костер, приготовил бы что−нибудь поесть. − Чума… для всех одинаково опасна… − она смотрела почти сочувственно, как на неразумного ребенка, волей случая очутившегося в краю, откуда не возвращаются. Она говорит это ему?       Голода охватило беспросветное отчаяние. Он вновь и вновь тянулся к девушке, и каждый раз чувствовал, как сила Жажды отторгает его. Сила, о которой её земное воплощение даже не подозревало. − Нет… нет, это не чума, − сбивчиво бормотал он, оглядываясь по сторонам в поисках какой−нибудь относительно чистой тряпицы. − А что же? – её улыбка была почти покровительственной, и Голод тут же отвел взгляд, отгоняя воспоминание о жизнерадостной девушке, игриво звавшей его танцевать. − Не знаю… Мало ли хворей… Золотуха какая−нибудь, − наконец, он решился на неё взглянуть. Она закашлялась, он лишь сейчас обратил внимание, что в слюне была кровь. Стало ясно: до утра она не дотянет. − Ты… никто… и ты не боишься смерти… − она осеклась, жадно хватая ртом воздух. − Да, − лишенным каких−либо эмоций голосом подтвердил Голод. Он знал, что она сейчас скажет, знал, что должен сделать и знал, что не сможет ей отказать. − … побудешь со мной… пока я буду… умирать? – почти прошелестела она.       Голод прикрыл глаза и медленно кивнул. Она протянула исхудавшую руку и тут же отдернула, будто наткнувшись на невидимую стену. Никогда еще Голод так не ненавидел свою силу.       Он провел рядом с Жаждой всю ночь, ловя каждый вздох, срывавшийся с её губ.       Голод ушел лишь когда её все же забрала смерть – по−средневековому обыденно и тихо. *** − Тебе обязательно было устраивать этот спектакль? – кричал он, не узнавая собственный голос.       Чума, закинув ногу на ногу, смотрела на него со снисходительной улыбкой. − Надо же, как тебя перекосило из−за какой−то аномальной девки, − цинично усмехаясь, произнесла она.       В равнодушном взгляде Голода вспыхнул маниакальный блеск. − Я убью тебя! – прошипел он, медленно приближаясь к Чуме.       Та, впрочем, не проявила ни малейших признаков страха. − Ты хотел знать, зачем… − Чума томно потянулась, как дикая кошка. – Затем, чтобы ты, наконец, понял, что продался лишь ради призрачной возможности. − Это моя жизнь, и только мне решать, как ею распоряжаться! – яростно воскликнул Голод, сжав руки в кулаки так, что ногти впились в ладони. − Странные у тебя представления о жизни, братец, − наконец, произнесла Чума.       Что ж, с этим трудно было не согласиться. *** 1967 год, США, штат Луизиана       Тогда он обнаружил её среди каких−то полупьяных хиппи на пляже. Они сидели на песке, одни о чем−то разговаривали, другие просто курили и смотрели на волны, сливавшиеся в одну. Один долго хмурился и смотрел на звезды. Говорят, на падающую звезду можно загадать желание. Желание Голода на протяжении многих лет оставалось неизменным. Ему было безразлично, что пожелал неизвестный молодой человек с серьезным лицом. Люди всегда хотят одного и того же: вечной жизни, несметного богатства, мировой славы. А потом молодой человек потянулся за гитарой и принялся задумчиво перебирать струны. Жажда танцевала вокруг костра и меланхолично улыбалась. От движений её стройных ног вздымался вверх подол длинного белоснежного платья. Голод заметил, что она слегка загорела, на лице появились веснушки. «Поцелуи солнца», так их, кажется, называли люди. Здесь и сейчас Жажда, поцелованная солнцем, воистину казалась неземным созданием. Хиппи этого не понимали, и в этом их счастье. А может, и понимали. Голод был наслышан об их непонятно откуда бравшейся мудрости. Но сейчас они явно не хотели разгадывать тайны мироздания и философствовать. Тайны подождут, как ждали много лет прежде. Никуда не денутся. Хиппи продолжали бросать в костер какие−то веточки. Пламя с благодарностью принимало незатейливые подношения и ярко взмывало вверх.       Мерцающие блики огня освещали лицо Жажды. Она казалась такой счастливой.       Сколько звезд тогда упало?       В ту ночь Голод так и не решился подойти к ней. ***       Позже он видел её во всех обличьях. Жажда представала перед ним то потерявшей вместе с зубами разум старухой, то совсем маленькой девочкой. Старуха кивала одной ей ведомым мыслям и ласково улыбалась ему. Голод не знал, как с ней быть, но навстречу ему вышла другая женщина, помоложе. − Мистер, большое спасибо, что присмотрели за моей матерью! Простите её, она немного не в себе…       Надо ли говорить, что отец девочки – плечистый мужчина, чем−то похожий на Войну – был вовсе не столь дружелюбен, обнаружив рядом с дочерью подозрительного незнакомца?       Голод видел её могущественной жрицей светлых и темных богов, завораживающей и смертельно опасной чародейкой.       Он слушал её певучие заклинания, и сгорал в пламени её глаз. *** когда−то, а если честно, то многократно       Голод часто приходил к любимой, когда она спала, подобно Морфею, богу сновидений. К сожалению, он не умел являться в снах, и не знал, что снится Жажде. Она лежала, укрывшись то вязаным пледом, то пуховым одеялом, и улыбалась во сне, не видя и не слыша ничего. Сидя рядом, Голод был почти счастлив. А когда ей снилось что−то дурное, и она начинала метаться по постели, он склонялся к её уху и начинал что−то шептать. Прежде её часто мучили кошмары, Голод убаюкивал её, когда она просыпалась. В земных воплощениях, похоже, видения возвращались. Но с этим врагом он научился бороться, рассыпая у изголовья кровати веточки лаванды и мелиссы. Неизвестно, что действовало, то ли травы, то ли голос Голода, но Жажда успокаивалась, а он уходил из её спальни с первыми лучами солнца.       А она утром просыпалась и чувствовала себя будто не в своей тарелке. Странное ощущение. Будто она узнала нечто очень важное и тут же забыла. Эта мысль была подобна ночному комару. Она врывалась в сонное сознание Жажды, назойливо крутилась, но вскоре ускользала, и спустя некоторое время Жажда уже не могла её вспомнить. *** День памяти мертвых, Мексика, наши дни       Голод сам не понимал, как здесь оказался. Как позволил Смерти себя уговорить. Как поддался кривоватой ухмылке брата, лукавому взгляду, искушающим речам… − Иногда ты напоминаешь мне Чуму, − недовольно бросил Голод, на что Смерть лишь запрокинул голову и звонко рассмеялся.       Но этот смех, искренний и заливистый, так разительно отличался от издевательского, порой безумного хохота Чумы, что Голод не удержался от любопытного взгляда.       «Внешность обманчива», − так, кажется, говорят смертные? Что ж, Смерть соответствовал этой поговорке как никто другой. − Правда? – невинно улыбнулся он, хотя Голод знал: нельзя верить ни этому ангельскому румяному личику, ни по−детски чистым зеленым глазам.       Знал, и все же никогда не мог найти в себе достаточно ненависти или любого другого страстного чувства, чтобы отказать Смерти. − Братец, не терзайся так, все гораздо проще, тебе просто нравятся мои идеи, − беззаботно фыркал Смерть в ответ на его придирки. − Тебе−то почем знать? – огрызнулся Голод, понимая, что на сей раз победа останется не за ним. Как, впрочем, и всегда.       Смерть смерил его непривычно серьезным взглядом. Было необычно и немного жутковато видеть на юном лице вечность времен. − Прибереги свои уловки для Чумы, она от тебя без ума, − прошипел Голод. − Она без ума от любого обладателя штанов, − насмешливо хмыкнул Смерть, а, покосившись на брата, не удержался и добавил: − И не говори глупости, мы оба знаем, что её любимчик это ты. Если бы ты хоть разок…       Голод недовольно нахмурился. Лучше всех он ладил именно со Смертью. Дело было не столько в том, что их природа силы противоположна. Хотя что уж там, Голод иногда с завистью смотрел на брата, которому был доступен весь спектр человеческих чувств. Но больше всего он ценил умение Смерти не затрагивать болезненные темы, коих за тысячелетия только прибавлялось. Одной из таких тем было нездоровое влечение Чумы к Голоду… Правда, Голод подозревал, что в его случае она так настойчива исключительно в силу отсутствия взаимности. Ему было известно, что иногда Смерть, как и Война уступают её домогательствам. И Чуме было на них наплевать. − Кажется, я тебя просил… − прикусив губу, начал Голод, но Смерть тут же вновь рассмеялся. − Молчу, молчу, − замахал он руками. – Ты все−таки кого угодно уморишь. − Восприму как комплимент, − Голод не удержался от кривой улыбки и привычным жестом полез за сигаретами – единственной людской привычки.       Естественно, Смерти все же удалось затащить его на этот… карнавал? По пути он не прекращая тараторил, рассказывая о традициях Мексики. Голод слушал вполуха, хотя кое−что было занятным. − Судя по твоим рассказам, это какой−то праздник жизни, а не смерти, − пробормотал он, оглядываясь по сторонам. В городе уже горели огни, кругом смеялись люди, играла музыка. − Так и есть! – воскликнул Смерть, в его глазах уже заплясали так хорошо знакомые Голоду озорные огоньки. – В этом же и суть, умершие приходят к живым и разделяют их радость!       Голод зажал меж пальцев фильтр сигареты и покачал головой. Все же люди порой совершенно непостижимы. Он замер, проводив удивленным взглядом пару. Девушка в образе Катрины о чем−то рассказывала своему спутнику в костюме зомби, оживленно жестикулируя, а он улыбался, отчего на гриме появлялись мимические морщинки. − Не дрейфь, братишка, глянь, он даже похож на тебя, − проследив за взглядом Голода, ехидно посоветовал Смерть.       Голод резко обернулся, чтобы высказать брату… много чего. Но осекся, когда разглядел девушку в свете злорадно, почти издевательски переливающихся огней. Её черное платье напоминало потрепанные долгими плаваниями паруса пиратского судна. В голубых глазах плескалось веселье, светлые волосы хаотично трепал ветер, на полных губах играла улыбка. Она была увешена непонятными безделушками, многие из которых казались самодельными. Хотя что он в этом понимал? Он мог лишь стоять как вкопанный и смотреть на неё.       И надеяться, что на этот раз она почувствует его взгляд, ощутит незримую нить притяжения. – Хочешь, я его отвлеку ненадолго, тебе даже на прикид тратиться не придется… − вернул его в реальность голос Смерти. − Ненадолго? – механически повторил Голод. − Могу и надолго, − многозначительно протянул Смерть, и тут же пихнул его локтем. – Ради кровавых богов, братец, ты пялишься на неё словно маньяк−извращенец! Хотя хорошенькая, согласен, есть за что подержаться… − Убей, − вдруг прошипел Голод, неотрывно глядя на молодого человека, обнявшего за талию Жажду. Его Жажду.       Смерть, удивленный столь неожиданной яростной вспышкой, недоуменно посмотрел на брата. Обычно Голод был из них самым спокойным, сейчас же его глаза горели лихорадочным огнем, на бледных щеках вспыхнул нездоровый румянец. Смерть хотел сказать, что, оказывается, братец Голод вовсе не столь равнодушен, как кажется, но взглянул на него и прикусил язык. От греха подальше. − Убью, − легко согласился Смерть, вовсе не собираясь, однако, исполнять безумные прихоти брата. Убить человека посреди густонаселенного города. А устроить резню ему часом не надо? – Но по−своему.       Голоду было плевать. Главное – этот ублюдок уберет похотливые лапы от Жажды. Смерть, не дожидаясь ответа, направился к парочке. Он двигался легко, без малейших усилий растворяясь в толпе. Вот он якобы случайно задел плечом Жажду, отчего Голод почувствовал желание прямо здесь задушить брата. Он не сомневался, что Смерть сделал это нарочно. Подозрения Голода подтвердились, когда он обернулся и незаметно подмигнул. − Простите ради Бога, я такой неуклюжий! – воскликнул он с легким акцентом, кажется, немецким. – Не вижу, куда иду. Это все очарование праздника… но не только…       Жажда снисходительно улыбнулась, а вот во взгляде её спутника Голод заметил искру интереса. Ему не раз доводилось видеть, как естественно Смерти удается расположить к себе людей. И каждый раз Голод удивлялся как в первый. − Вы не местный? – поинтересовался приятель Жажды. − Приехал из Европы на карнавал, − ослепительно улыбнулся Смерть. – О, я не представился, как бестактно с моей стороны. Оливер Уильямс.       Жажда вежливо протянула руку, Смерть галантно коснулся её губами, заставив Голода заскрежетать зубами. Он нарочно это сделал? Чтобы заставить его лишний раз ощутить свою ущербность? Напомнить о том, что Голод никогда не сможет вот так запросто познакомиться с девушкой, не говоря уже о том, чтобы поцеловать ей руку?       Однако, похоже, Смерть вовсе не собирался тратить время на Жажду. В следующее мгновение он склонился к её кавалеру, до Голода долетел его шепот. И в шепоте том он слышал безумие вечности. Что уж там, даже в земном воплощении, без силы всадника, Смерть обладал эффектной внешностью и был чертовски обаятелен. Ему трудно было отказать, Голод знал это по себе. Он мельком взглянул на растерянное лицо незадачливого спутника Жажды и криво улыбнулся. Его шансы устоять были совершенно ничтожны. − Но Райан, мы же договаривались… − Голод услышал недовольный женский голос, от которого его сердце затрепетало. Ему бы она никогда такого не сказала, он бы её никогда не подвел…       «Ты долго будешь стоять столбом?» − Голод невольно огляделся, ища брата.       «Кажется, я просил тебя не лезть ко мне в голову»       «Считай это маленькой компенсацией», − насмешливо отозвался Смерть, ничуть не смущенный.       «Сколько у меня времени?»       «Времени… − на мгновение задумался Смерть. – Сколько захочешь»       «С чего вдруг?»       Он услышал вздох, как если бы Смерть стоял рядом.       «Познакомься со своей неправильной женщиной, братец, очаруй её и веселись до утра»       Голод не успел подобрать достойный ответ – Смерть исчез вместе с молодым человеком в костюме зомби. А он так и стоял посреди мостовой, краем уха слыша, как настырные продавцы предлагали приобрести… чем там они торговали. − Купите, юноша, не пожалеете, − лукаво щурясь, говорил смуглолицый мужчина лет тридцати. Голод не сразу сообразил, что обращались к нему. − Нет, спасибо, − пробормотал он и слегка отстранился, стараясь не потерять Жажду в толпе. − Вы только посмотрите, − торговец небрежно взмахнул связкой браслетов, − какие красивые! Может, вашей подруге понравится?       Голод нахмурился, но торговец уже смотрел не на него. У Голода перехватило дыхание. Впервые он стоял так близко к Жажде. От неё пахло сушеными цветами и пряными травами. Наконец, он вздохнул, и ему показалось, он не знал аромата более таинственного и манящего. − Который с гранатом смотрится просто восхитительно! – раздался мелодичный женский голос, который он так часто слышал у себя в голове.       Неожиданно для себя Голод решился, понимая, что иного случая может и не представиться. − Будьте добры тот, который с гранатом, − велел он продавцу. Тот вопросительно приподнял бровь, глядя на Жажду. Она развела руками и немного грустно улыбнулась. − Видимо, сегодня не мой день. Сначала парень сбежал, теперь с браслетом не повезло… Ну ничего, я…       Голод полез в карман, небрежным жестом протянул мужчине деньги. Он понятия не имел, сколько стоил браслет и не собирался вникать. − Держите, − он протянул браслет Жажде, та недоуменно уставилась на него. Голод мысленно хлопнул себя по лбу, представив, на кого сейчас похож. В лучшем случае – на местного сумасшедшего, в худшем – на маньяка из шуточек Смерти. – Простите… Мне показалось, он вам понравился…       Жажда вдруг пристально взглянула на него. А Голод вдруг вспомнил, как потрескавшимися губами шептал заклятия на любовь, глядя во тьму.       Не помогли.       Может, Чума права, и он просто одержимый безумец, который не хочет мириться с очевидным? Даже если бы Жажда помнила их встречи, она его не любит и никогда не полюбит. Да и любил ли её сам Голод? Ведь ему не дано постичь природу человеческих чувств, они не могут пробиться сквозь его силу… − Понравился, − призналась Жажда, но смотрела она при этом вовсе не на переливающийся в руке Голода браслет.       И в его груди вновь робко вспыхнул огонек надежды.