Подношение

      Вы были в Подземье уже несколько дней. Не то чтобы тебя это тревожило, но большую часть отряда — очень. Особенно Астариона...       Тебя же беспокоило другое — дроу. Дхорн, третий сын дома Ба-тол... Ты не знаешь этот дом, и то, что третий сын оказался очень даже живым, означало лишь одно — ты и правда далеко от Мензоберранзана. Третьих сыновей всегда принято приносить в жертву Ллос. Что ж, Астарион позаботился о торжестве справедливости, пусть и убил его не на алтаре.       Значит, тифлинг из Рощи не врал, вы действительно находились где-то между Вратами Балдура и Далекими Холмами, а значит, Дхорн, мертвый сын дома Ба-тол, вероятно, был из Сшамата. Поэтому он так гордился тем, что волшебник, и не выказал тебе всего должного уважения при встрече. Ллос не была его богиней, и женщин он не боялся.       У тебя дома про Сшамат не говорят громко. Когда-то городом правили женщины, как и положено у Темной Матери, но затем что-то пошло не так. Сперва у местных матрон родилось непривычно большое количество мальчиков, способных к магии, затем в городе иссяк или исчез фаэрзресс, а после они же устроили гражданскую войну, убив всех матрон и заняв их место. Так просто они сошли с пути Ллос и встали на свой собственный.       Поэтому ты и хотела задобрить ее. Показать, что в этой части дома про нее еще помнят, раз она пришла к тебе даже на поверхности, когда ты уже было решила, что Матерь не примет тебя в свои объятия. Пусть ты не шла по ее пути прямо, то и дело отклоняясь, выискивая более удобные для себя тропы, из вида полностью его не выпускала никогда. Быть покинутой ею, проклятой, отступницей ты боялась так же, как и ее гнева.       В лагере кипела жизнь. Карлах рассматривала и пробовала, как лежит в руках меч Лаэзель, под очень недовольный взгляд и какие-то инструкции от последней, Гейл с Уиллом колдовали у котелка, споря о необходимости неизвестных тебе специй, Шэдоухарт, изредка озираясь по сторонам, бросала мяч Шкрябу и с трудом сдерживала улыбку, когда тот с счастливым повизгивающим лаем бросался вслед за игрушкой наперегонки с медвесычом, пока Хальсин безмятежно вырезал из дерева очередную поделку. Астариона ты не видела, но тот, вероятно, просто читал у своей палатки.       Это был идеальный момент, чтобы улизнуть незамеченной.       Ты снова проверяешь небольшой заплечный мешок, окидываешь взглядом всех и прячешься в тени большого разросшегося гриба, когда звери в очередной раз понеслись в противоположную от тебя сторону.       Ты почти доходишь до выхода из небольшой пещеры, когда...       — Может, объяснишь, почему мы крадемся?       ...подпрыгиваешь от неожиданности, и нога соскальзывает с поросшего мхом уступа, но Астарион ловит тебя и прижимает к себе раньше, чем ты успеваешь даже испугаться.       — Проклятье! — ты шипишь, пока он посмеивается над твоей реакцией, и тебя потряхивает вместе с ним, ведь он не отпускает, пока ты наконец не ловишь равновесие. — Что ты здесь делаешь?!       — Именно этот вопрос я тебе и задал, дорогая, — он убирает прядь с твоего лица и наконец отстраняется хоть немного. — Что мы делаем?       — Ты идешь обратно в лагерь!       — Разве? Так ты заблудилась? Тогда рад оказать тебе услугу и проводить, ведь он в другой стороне.       Ты рычишь и закатываешь глаза.       — Астарион, я серьезно, у меня есть... дела. Возвращайся.       — Ты решила сбежать? — он поддевает лямку твоей сумки и снова задерживается на тебе рукой, и его возмущение в голосе звучит преувеличенно, но он точно хочет знать ответ. Ты видишь это в его глазах, чувствуешь в том, как его пальцы слегка сжимают плечо. — И без меня? Дорогая, а я-то думал, что между нами что-то особенное...       Ты снова закатываешь глаза и рычишь, потому что в конце тоннеля слышишь слишком громкий лай, а если пес вас учует, то весь план провалится на самом простом этапе — хотя бы уйти из лагеря. Незамеченной — уже не получилось.       Поэтому ты просто берешь его за руку и тянешь, а Астарион снова начинает смеяться, гораздо громче на этот раз, и его смех разносится раскатистым эхом по тоннелям под твои тихие ругательства, но он послушно следует за тобой, даже не отнимая руки, и ты хмыкаешь, покачивая головой в полном неверии.       Последние дни были слишком странными... После Гейла, после твоей смерти, после его кошмара. Вы стали... ближе. Тебе точно не кажется, потому что он держит твою руку так же крепко, как ты его.       — Собрался на охоту? — ты наконец действительно смотришь на него, когда вы отходите на достаточное расстояние, и отпускаешь. Он все так же не носит доспех, и ты кривишься его неосмотрительности, его своеволию, но хотя бы оружие теперь всегда при нем.       — Разве? Я просто иду за тобой.       — Астарион!       — Что? Мне показалось, ты задумала что-то более веселое, чем просто сидеть и скучать в компании плохого вина и сомнительного чтива. По крайней мере, кралась ты с очень забавным выражением на лице.       — Повеселился? Ступай обратно, у меня и правда есть важное дело.       Он наконец вздыхает и продолжает куда серьезнее:       — Тав, сколько раз ты говорила, что здесь небезопасно и любая тварь будет рада легкой добыче?       Ты щуришь глаза и злишься, ведь ты не добыча и тебе точно не нужна защита.       — Переживаешь, что любимый мешок с кровью может не явиться на ужин? — и он тут же щурится в ответ, как если бы твои слова и правда задели... что-то. Ты не понимаешь.       Ты вообще не понимаешь, что еще вас связывает помимо кормежки и секса, но злит тебя не это. Ты рада, что он пошел за тобой следом, заметил твое отсутствие, будто его и правда заботила твоя судьба.       Ты злишься на себя, ведь привязалась к нему. По-настоящему.       Что началось с простого любопытства и желания понять, изучить его, ведь он и правда удивлял тебя как никто, превратилось в удобный для обоих союз. Союз стал крепче, когда он наконец признался в своем вампиризме, ведь не только он не убил тебя, но и ты его тоже. Затем вас связала твоя кровь, и, конечно, кормежка очень быстро переросла в секс. Но и этого тебе было мало. Мало его. Ты так хотела получить его полностью, что в какой-то момент потеряла контроль. Над собой. Позволив ему вести в слишком многом, а не только в постели. Когда он отказался делить тебя с Гейлом. Когда спорил с тобой при всех. Когда брал на себя решения, право на которые ты ему не давала изначально.       И да, каждый раз ты получала все больше его самого, ведь он подпускал тебя ближе, открывался, доверял, рассказывал, позволял, но привкус простого обмена, выгоды, удобства никуда не исчезал.       До этого момента.       Ведь он сам пошел за тобой, а ты и рада.       Иногда тебе кажется, что ему не все равно. То, с какой неожиданной злостью он взял тебя, вырвав из лап смерти. С каким страхом смотрел на оставленные на тебе отметины после своего кошмара. С какой жадностью прижимал тебя поутру, позволив тебе то, что не позволял никогда.       И пусть кажется тебе редко, но проклятая надежда, что ты не ошибалась, только все портила. Ты никогда не надеешься и не ждешь. Ты действуешь и берешь. Но с ним тебе мало этого. И с ним сложно. Будь он дроу, ты бы ничего не ждала. Но будь он дроу, ты бы ему не верила вообще.       — Ты действительно хочешь, чтобы я ушел? — он все еще щурится и так же, как ты, злится, и конечно не отвечает прямо, но своим вопросом тоже задевает в тебе... что-то. Он видит тебя порой слишком хорошо.       Ты просто разворачиваешься и летишь прочь, но его не слышишь. Только это ничего не значит, потому что ты никогда не слышишь его, если он того не хочет сам. Зато ты точно чувствуешь его колючий взгляд, как он липнет к коже, как пронизывает иголками. Застревает, колет, и все тело будто чешется, ведь он не любит, когда ты его не замечаешь.       — Я не буду ждать тебя, Астарион.       — И не нужно, — его пальцы едва задевают твои, и ты вздрагиваешь. Ну конечно он поступил по-своему! — Ты же не решила, что я просто отпущу тебя одну? Наш уговор предельно ясен, ты прикрываешь мою спину, я — твою. Особенно в тенях. Не понимаю, как ты прожила здесь столько лет. Здесь же абсолютно невыносимо!       Ну конечно все дело в уговоре. И конечно он не любит Подземье так же, как ты — солнце. Ну и конечно же ты снова рада...       — Невыносимо все время щуриться! С меня даже кожа слезла на днях, будто я какая-то... ящерица.       — О, тебя беспокоят такие мелочи? Боюсь представить, что бы ты сказала, узнай, что твои плечи и спина теперь в веснушках.       — Что?! — ты останавливаешься как вкопанная, а он только смеется.       — И парочка, ла-а-адно, дюжина, если быть точнее, очень очаровательных на носу и щеках, — пока ты почти в ужасе, он продолжает смеяться, искренне, весело, по-настоящему, и только поэтому злиться на него не получается... сильно, ведь Астарион слишком редко позволяет себе это. Но быть предметом его насмешек ты не хочешь тоже, поэтому все равно кривишься, и он замечает. — Не бери в голову, радость моя, — он улыбается и проводит пальцем по щеке, будто смахивает дурацкие, унизительные отметины с тебя. — Ничто не способно испортить тебя.       Ты ему не веришь, потому что твои шрамы он не любит, сам сказал тебе это, но его пальцы опускаются к ним, и он все еще улыбается, когда проводит вдоль линий, и ни единый мускул на его лице не вздрагивает. Ты все равно отказываешься ему верить, но он все смотрит, и трогает, и улыбается так же по-настоящему, и ты уже с трудом останавливаешь себя, чтобы не потребовать поцеловать тебя прямо здесь и сейчас. Чтобы самой не поцеловать его. Но этим ты не правишь. С первого поцелуя, с первой же ночи, с момента, как ты увидела его шрамы, как попыталась, как и всегда, взять контроль в свои руки, ты только убеждалась раз за разом, что это будет главной ошибкой. У него уже был хозяин, и управлять собой кому-то еще он не даст. Точно не добровольно. А подавлять его ты не хочешь так же сильно, как хочешь заполучить его для себя полностью. Астарион и правда держит тебя на вечной грани, вот только контроль ты, похоже, уже потеряла, когда он его только обрел.       Ты просто отстраняешься и идешь дальше, хмурясь от каждой новой мысли сильнее. В какой момент ты все же ошиблась?..       — Ты пошел со мной, чтобы посмеяться?       — Если только совсем немного? — и тебе не надо даже оборачиваться, чтобы знать наверняка — по его голосу, по интонации, — что Астарион расплывается в самой невыносимой ухмылке, потому что точно знает, как ты не любишь этого. И он сам начал использовать твои слова против тебя! — К тому же, морщишься ты тоже весьма очаровательно.       Ты фыркаешь:       — Сказал тот, кто любит морщиться не меньше...       — Но ты тоже находишь это очаровательным, не так ли, дорогая?       — Разве? Не помню, чтобы говорила такое.       — Эй! — а это возмущение уже искреннее, и ты душишь собственную ухмылку, потому что провалиться тебе в Бездну, если начнешь поддаваться ему во всем. — Сама говорила, что я невероятно красив!       — Правда? А я говорила, что не так много эльфов и видела, чтобы сравнивать?       — Значит, особо дерзкая сегодня? — он вдруг хватает тебя, и ты задыхаешься от неожиданности и от того, как крепко он прижимает тебя к себе, но будто и этого ему мало, он заставляет тебя забыть, как дышать вовсе, когда его рот прилипает к шее, а клыки находят отметины, но не вонзаются, а лишь дразнят и играют, так и не прокалывая едва затянувшуюся кожу. Ты жмуришься и расслабляешься, ведь если он сам хочет тебя, отказывать ему ты не собираешься. — Так и знал, что это хорошая идея — последовать за тобой, — он урчит в шею, его пальцы хватают тебя за живот, за бока, водят по тебе, и ты просто кладешь свои ладони поверх его, поддаваясь непривычной, но такой приятной безмятежности. Ведь тебе и правда кажется, что он хочет трогать тебя, и дразнить, и играть.       — М-м-м, а ты, значит, особо... ручной сегодня? — Астарион редко инициирует физический контакт, особенно такой тесный, такой голодный, но как быстро все началось, так и закончилось, когда он попросту замер. Ты снова задела... что-то. И снова не понимаешь. Ты ничего не понимаешь в ваших отношениях! Ты пытаешься исправить это, выворачиваешься и целуешь его в подбородок: — Я совсем не против, — но он лишь кривит губы в ухмылке, пока его взгляд блуждает где-то, будто он потерялся в мыслях. Опять.       Ты выкручиваешься окончательно и спешишь отвернуться от него тоже. Спешишь от него, но в какой-то момент ты все же слышишь его за собой, он дает тебе знать об этом слишком преувеличенным вздохом или шуршанием камней под ногами, и ты благодарна, что тебе не нужно оборачиваться, а просто идти дальше, когда он становится твоей молчаливой тенью, как делал с самого первого дня. И ты снова рада, что он все равно с тобой.       Наконец вы выходите из-за грибной поросли к развилке, которая привлекла твое внимание в первый же день. Вернее, не она сама, а необычный камень на ней. Слишком правильный камень. Ты присаживаешься, закрываешь глаза и начинаешь водить по нему самыми кончиками пальцев. Где-то... где-то здесь...       — Камень? Серьезно, Тав? Это твое такое важное дело — пообниматься с грязным валуном?!       Ты просто игнорируешь его и снова чувствуешь колючий взгляд, но ты же не могла ошибиться, только не в этом... Должно же быть где-то здесь...       Ага! Ты так и думала!       Ты хватаешь его за руку не глядя, ведь он всегда рядом, всегда почти вплотную к тебе, это ты знаешь точно тоже с первого дня, и тянешь его на себя.       — Эй, что ты делаешь! Не тро...       — Ш-ш-ш, — ты знаешь, что он хочет тебе сказать, но должна показать ему кое-что, хочешь научить его. — Вот здесь, — ты отодвигаешься, тянешь его руку сильнее, несмотря на то, как он кривится и пытается скрыть слишком открытое сопротивление, но в итоге сдается, и ты просто накрываешь его ладонь своей, легко и аккуратно, когда она наконец оказывается на поверхности. — Чувствуешь?       — Что? Это камень, Тав!       Ты вздыхаешь и мысленно говоришь себе не злиться. Он поймет.       — Вот так, — ты расправляешь его пальцы, чтобы он касался лишь самыми кончиками, как ты до этого. — Закрой глаза и просто почувствуй.       Он смотрит на тебя с недоверием и упреком, его взгляд жжется, но он наконец хмыкает и делает, что сказано.       Он точно почувствует... Его руки невероятные. Пальцы такие длинные и ловкие, и мягкие. Какие должны быть у дроу, и только тогда ты вспоминаешь, что он совсем не такой, как ты.       Астарион вдруг хмурится сильнее, его брови ползут вверх и глаза наконец распахиваются от удивления.       — Что это вообще такое? — он снова проходится пальцами по отметинам, на этот раз медленнее и внимательнее, и ты улыбаешься ему.       — Наш язык знаков, один из.       — И что здесь написано? Как ты вообще узнала, что здесь что-то будет?       — Нам туда, — ты киваешь в сторону одного из тоннелей. — Посмотри на него издалека, он не кажется тебе...       — Обычным камнем? Очень даже кажется.       — Нет, присмотрись. Почувствуй разницу.       — Ладно, — он смотрит, ты видишь, как он бегает взглядом по всей округе, как пытается зацепиться хоть за что-то, и ты точно знаешь, что он поймет, если захочет. — Он... не отсюда. Оттенок другой. Его будто поставили сюда специально. Он буквально... торчит, — ты слышишь удивление в его голосе, но сама лишь пытаешься скрыть улыбку. Ты не ошибалась в нем еще ни разу. Ты снова тянешь его за руку, и он идет, но все еще озирается и улыбается, когда понимает, что он действительно прав.       В тоннеле темно, но вам плевать. И он все еще держит тебя за руку.       На новой развилке ты останавливаешься и киваешь ему. Ты чувствуешь его интерес, его азарт. Ты смотришь на что угодно, но только не на очевидную для тебя подсказку, но он и сам находит небольшое отверстие в самом большом сталагнате. Идеально круглое.       — Кажется, нам налево?       Ты проверяешь и улыбаешься. Он прав.       — Как узнал?       — Символы будто повернуты в ту сторону.       — Веди.       — Ты уже знаешь, что нас ждет в конце пути? Поэтому ты взяла с собой мешок, — ты хмыкаешь, — что-то ценное, да? — и смеешься на то, как он ускоряет шаг.       — Скоро увидишь.       А он действительно увидит, потому что стены начинает оплетать паутина. Очень старая, почти сухая и безжизненная, пауки давно сюда не заглядывали. Когда проход сужается и зарастает серой вуалью окончательно, он вдруг останавливается.       — Только не говори, что пришла за новыми питомцами, дорогая, — он неодобрительно вздергивает бровь, но ты не обращаешь внимание и просто вытаскиваешь один из кинжалов у него из-за пояса, и он возмущается сильнее: — Эй, это мое!       Ты уверенно прорезаешь липкую завесу, паутина путается вокруг лезвия, вокруг твоей руки, но ты точно чувствуешь, что стражей здесь нет. Будто даже пауки покинули свою Матерь, но ты это исправишь. Тебе нужно ее наставление, если ты и правда хочешь выжить в той паутине, в которую вас впутали иллитиды.       — Возвращаю, — ты ухмыляешься, когда он брезгливо дотрагивается до опутанного и липкого кинжала, пытаясь стрясти клочья на землю и со своих пальцев. Ничего, однажды он привыкнет. Ты ухмыляешься шире, потому что и правда не намерена его отпускать.       — Знаешь, в следующий раз просто произнеси одно-несчастное игнис. Не смотри на меня так, дорогая, никто из твоих драгоценных пауков бы не пострадал...       — Я не забыла, Астарион, — ты щуришь глаза, потому что и правда помнишь убитых им пауков в лагере гоблинов.       — ...на этот раз. Знаю, — он подходит ближе и проводит пальцами под глазами так же, как смахивал твои слезы тогда. Сколько раз тогда тебе пришлось сказать себе, что у него не было выбора, что он не знал, не понимал... Пусть ты и проглотила оскорбление, но горечь никуда не ушла. Как же ему повезло, что жрицей ты не была. — Полагаю, мы почти пришли?       Ты просто киваешь и нагибаешься, чтобы проскользнуть в образовавшийся проход.       Ты оказываешься в идеально выбитом круглом помещении, с отполированным камнем вместо пола без единой щербины, гладкими сводами-стенами, и только люминесцентный мох едва подсвечивал все вокруг ровным красноватым светом.       По центру стоял алтарь из обработанного куска обсидиана, делающий для твоего зрения золотую чашу перед идолом Ллос почти парящей в воздухе в окружении не зажженных восьми свечей.       Ты едва вспоминаешь, как дышать. И абсолютно точно забываешь сказать ему ждать позади.       Астарион хмыкает у самого уха:       — И это все? Какая-то статуэтка? Сплошное разочарование! — ты слышишь, что он уже хочет сделать шаг, и резко выбрасываешь руку перед ним.       — Даже не вздумай! — ты почти шипишь, но чего ты от него вообще ждала?.. Ты вздыхаешь и суешь ему заплечный мешок. — Стой здесь и опусти глаза.       — Что?!       Ты упираешься в него взглядом, вздергивая голову. Тебе не до шуток.       — Это алтарь Ллос. И мы проявляем ей уважение. Глаза, Астарион.       — Ну что за глупость!       — Я тебя с собой не звала! Ты сам захотел этого, — сам захотел меня, но этого вслух не произносишь.       — Тав, радость моя, ей плевать на меня. На тебя, вероятно, тоже...       — Ты ничего не знаешь о моей богине, и поверь, лучше ее не злить, — ты смотришь на него с полной серьезностью.       Он хмыкает, хмурит брови, его взгляд кусается и жжется, но наконец он тяжело вздыхает:       — Как скажешь, — он опускает глаза всего на секунду, чтобы снова впиться в тебя своими рубинами и бросить вызов с ехидным «моя госпожа» после.       Ты не знаешь, что хочешь в этот момент больше — поцеловать его или ударить, но ты довольно смеешься:       — Спасибо, дорогой, — и ехидства в твоем голосе не меньше, и он хмыкает в ответ, но глаза все же немного опускает.       Ты тяжело вздыхаешь и надеешься, что этого будет достаточно.       Пальцы легко расправляются с пуговицами на рубашке, которую он успел зашить для тебя, ты сбрасываешь ее на пол и расстегиваешь лиф, сбрасывая его тоже.       — Знаешь, этого зрелища достаточно, чтобы заставить меня опустить глаза, не пришлось бы просить и угрожать.       И ты правда чувствуешь его взгляд, а самодовольная ухмылка буквально приклеивается к его лицу.       Ты просто скидываешь сапоги и снимаешь штаны и белье тоже.       — А можешь повторить, только немного медленнее?       — Еще скажи станцевать для тебя!       — Мне раздеться тоже или даже это мне запрещено? — он тянется к тебе, точно издеваясь и проверяя твое терпение, ты видишь это в его ухмылке с клыками во всей красе и просто шлепаешь по руке, посмеиваясь, начиная развязывать хвост. — С чего вдруг такие почести, дорогая?       — У меня нет подходящей одежды, поэтому лучше просто предстать перед ней как есть.       — Думаешь, она смотрит сейчас за тобой? За нами? — он снова тянет руку, но ты уворачиваешься и забираешь у него мешок.       — Ты, наверное, не видишь этого? — ты ловишь его недоуменный взгляд и вздыхаешь. Конечно не видит, он же эльф, чего ты от него ожидаешь. — Алтарь немного светится. Мое зрение лучше твоего, мы различаем разный... спектр. Все Подземье для меня имеет цвета. Это как с ярким огнем или солнцем для тебя, наверное. Разный ореол. Сложно объяснить.       Он задумчиво хмыкает, но слушает тебя внимательно, как и всегда.       — Что я вижу точно, здесь ты совсем другая, даже твоя кожа.       Ты отвлекаешься от мешка.       — И какая же?       — Живая и яркая. Особенно в свете местных... растений.       Ты улыбаешься, но больше ничего не говоришь.       Астарион редко делает комплименты. Искренние, по крайней мере. Он может до бесконечности сыпать пустыми словами самым сладким голосом из всех, он сам это продемонстрировал, блестяще и без запинки, но было в его голосе и выражении лица что-то такое, будто делал он это столько раз, что сами слова потеряли какой-либо смысл, и он сосредоточил внимание на звучании собственного голоса, его интонации, хрипотце, паузах, притворном обожании. И знаменитые даже в твоем мире слова «я люблю тебя» звучали красиво, но не более. Он бросил ими в тебя, и ты посмеялась вместе с ним. Ты бы посмотрела, как он выкручивался, узнай, что в твоем языке слово «любовь» не существовало вовсе... Но когда Астарион запинается или говорит слишком быстро, ты знаешь точно, что он не врет. И даже его голос не липнет медом. В самом лучшем случае окутывает и греет. Как и сейчас.       Поэтому ты молчишь и просто зажигаешь свечи и принесенные тобой благовония. Когда последняя свеча с треском и искрами разгорается сильнее, а алтарь начинает светиться для тебя красным, ты знаешь, что пора.       Ты не оборачиваешься, потому что это было бы оскорблением для Ллос, но предупреждаешь его, хотя твой голос немного дрожит:       — Что бы ни случилось, не подходи ко мне.       — Тебе не кажется, что о таком надо предупреждать заранее?! О чем ты? Что может произойти?       — Если ты заметишь завихрения теней, просто уходи отсюда.       — Тав! — Гейл мог говорить что угодно, но Астарион никогда не забывал твоего имени. И когда он использует его, ты точно знаешь — это важно. Он абсолютно серьезен и хочет твоего внимания, хочет и правда быть услышанным.       До тебя доносится шорох, и ты понимаешь, что он сделал шаг, поэтому приказываешь:       — Не подходи! — и его взгляд вместе с резким недовольным вздохом снова будто пронзает тебя, колет не просто иголками, а скорее кинжалами, почти вгрызается, как в любой раз, когда ты слишком давишь, командуешь, управляешь, поэтому ты смягчаешься: — Прошу, это важно для меня.       Он тяжело вздыхает, но выдавливает из себя колкое «ладно».       Ты достаешь все драгоценные камни, которые только смогли найти за все это время, высыпаешь их в золотую чашу и тут же падаешь на колени в тихой молитве:       — Я плету твою паутину хаоса, Матерь, я плету ее от твоего имени — не дай нитям распутаться. Укажи мне истинный путь и даруй свое покровительство. Да падут твои враги от моей руки, ведомой тобой, да умоюсь я их кровью с твоим именем на губах. Этой недостойной жертвой я почитаю тебя, Матерь, и прошу твоего наставления, чтобы победить своих врагов в твою честь.       Ты встаешь, кланяешься восьми свечам и смотришь в чашу. И... ничего не происходит. Камни, самые лучшие, что только у тебя были, поблескивают и отбрасывают разноцветные блики. Этого мало, но это все, что у тебя есть. Что бы ты ни делала раньше, каким бы путем ни шла, что бы ты ей ни предлагала, еще ни разу она не отворачивалась от тебя. Даже когда ты не понимала ее знаков, когда сомневалась, когда искала себя, она принимала тебя. И ты просто не понимаешь, что изменилось. Она явилась тебе с паучьей кладкой даже на поверхности, но здесь, в Подземье, Ллос не молчала для тебя ни разу. Она всегда видела тебя. Что и когда ты сделала не так?..       — Тав?       Астарион нетерпелив. Ты бросаешь взгляды по сторонам, но не видишь теней.       Даже просто убить тебя в наказание Ллос отказывается. Она испытывает тебя... Хочет чего-то... Но у тебя и правда больше ничего нет. Здесь только ты и он. Если только она не хочет... кого-то из вас?..       Ведь изменились в тебе всего две вещи. В твоих мозгах обустроилась личинка, а Астарион... ты отказываешься даже думать об этом, но готова поклясться, что дело вовсе не в личинках. Ведь ты переступила грань. Нарушила все правила. Нет, нарушила главное правило. Ты сошла с ее пути и даже не заметила как, и это единственное, что могло разозлить Ллос. Если она знает, тогда только кровь способна задобрить ее... Твоя или его.       Если ты убьешь его, сможет ли Иссохший его вернуть? Нет, это совсем не тот вопрос. Сможешь ли ты убить его вообще — вот правильный... Ты и правда привязалась, проклятье! Но сможет ли Астарион вернуть тебя, если ты убьешь себя?.. Нет, это тоже неправильный вопрос. Даст ли он вообще тебе это сделать... Ты почти слышишь его презрительное «идиотка», и идиоткой ты была сейчас.       — Проклятье!       Ты впиваешься в стекло алтаря почти до сломанных ногтей, склоняешься над ним, прячешься за волосами от идола, но Ллос видит тебя насквозь, когда сама ты ослепла. Как слепа ты была. И тебя начинает трясти от неожиданной правды.       — Что происходит? Говори со мной!       Говорить... Как ты вообще можешь говорить с ним?..       — Тав, пожалуйста.       ...но это его проклятое «пожалуйста»...       — Она не принимает мой дар.       — И всего-то?! — он выдыхает и смеется, смеется над тобой, а ты позволяешь. Как тогда, с пауками. Ты уже тогда сошла с ее пути. Правило простое — кровь за кровь, но ты уговорила себя не делать этого. Поставила себя и свои желания выше Матери. Уже тогда ты привязалась и потеряла контроль... Вот твоя главная ошибка. Он. С первого твоего дня на поверхности, когда ты думала, что ее нет рядом, она не видит, Матерь предвидела уже тогда. Найденная паучья кладка была не благословением, а последним предупреждением. — Может, никого просто нет дома, зайдем попозже?       Он все еще смеется.       Нет, ты не позволишь! И ты шипишь:       — Она всегда дома. Все Подземье ее владения. Каждый угол, каждый камень, каждая ядовитая спора и паутина, все здесь и есть Ллос. Она не может быть не дома, как ты посмел выразиться...       — Дорогая...       — Что бы я ни делала, в каком положении ни была, она ни разу не отворачивалась от меня, даже когда я могла преподнести ей лишь какое-нибудь сердце или такую мелочь, как уродливое кольцо, Матерь всегда была со мной, всегда вела меня вперед.       — Перестань, это же ерунда, это ничего не значит...       — Конечно, тебе не понять! Она принимала меня, когда я винила ее в своем одиночестве, в своей клетке, в своих бедах, в своих ошибках, и я научилась уважать ее тогда. Она принимала меня, когда я слепо следовала ее пути, не задавала вопросов, отдавала ей все самое ценное, отдавала ей все, — даже дочь, но этого ты не говоришь, даже ему, особенно ему, — и она научила бояться ее тогда.       — Радость моя, посмотри на меня...       Посмотреть на него? Отвернуться от алтаря, проявить еще больше неуважения, чтобы что? Еще раз убедиться в правде? В своей главной ошибке? Нет.       — Уйди!       — Тав...       — Оставь меня!       Наконец-то он послушался тебя. Ты слышишь единственный шорох и больше ничего. Только абсолютную тишину и собственное рваное дыхание. В общей черноте, в слабых отсветах свечей золотой идол поблескивает восемью острыми паучьими лапами с подобной брызгам крови рубиновой крошкой, Ллос смотрит на тебя двумя холодными рубинами глаз, вся комната подсвечена красным для тебя, красный твой любимый цвет, все самое ценное и красивое — красное; перед глазами плывет, черный мешается с красным золотом, черного куда больше, почти все здесь черное, но бледный всполох вспарывает тьму. О, он бы не посмел!       Астарион встает рядом, запустив руку в чашу, и начинает перебирать камни. Ты почти не дышишь, нельзя ничего брать у Ллос, но он и не берет, лишь играет, камни то и дело ударяются о золотые стенки со звонкими ударами и перекатами.       — В первую декаду я молился всем светлым богам, всем, кого только знал, молил о спасении, о милости, о сострадании... — его голос глухой, горький, и мерное постукивание рассыпаемых камней звучит куда громче. Астарион сглатывает, ты слышишь и видишь, и голос его хрипит: — Затем... был год... когда я молил всех самых злых и хаотичных, обещал им моря крови в их честь, обещал себя, свои клыки, сердца, младенцев, дев, что угодно. Бросал вызов самому Латандеру... — он замирает и перебирает в пальцах пару рубинов. — Они остались глухи, никто мне не ответил, — рубины скатываются с его ладони подобно кровавым каплям и приглушенно бьются о дно под его вздох: — После мне оставалось молить лишь Касадора. Я хорошо выучил свой урок...       Он все еще смотрит прямо в чашу, его лицо непроницаемая маска, но ему не надо говорить, показывать, ты и так знаешь, понимаешь его горечь.       — Ты когда-нибудь взывал к Ллос?       Он хмыкает, его лицо прорезает ухмылка, острая, едкая.       — Как ты себе это представляешь? О, великая Паучья Королева, сплети свою паутину так, чтобы вытащить меня из всего дерьма, и я буду помнить тебя вечность? — ты сглатываешь. Его слова одновременно и такие, и нет. — Нет, дорогая. Взывать к твоему пантеону, когда даже собственный молчал? Подобная ирония ускользнула даже от меня. Поверь, Тав, богам плевать на нас. Им нравится смотреть, как мы тут дергаемся, корчимся, пытаемся выжить. Только представь, какое удовольствие, должно быть, наблюдать за нами и смеяться, упиваясь властью.       Его рука снова тянется к чаше, но больше рисковать ты не собираешься и хватаешь его:       — Эй!       Он только вздергивает бровь:       — Ты же не собираешься оставить их здесь?       — Еще как собираюсь! Они больше не наши. Я не хочу, чтобы тебя превратили в драука!       — О, какая чудная коллекция монстров из меня бы вышла, — он смеется, но смех едкий, жгучий, — вампир, кальмар-переросток и все это на восьми лапах с россыпью лишних глаз! Уверена, что не хочешь взглянуть на это?       Ты закатываешь глаза. Конечно, он не принимает твои слова всерьез. С другой стороны, зрелище и правда было бы захватывающее и очень смертоносное...       Только тебе не до забавы, и вместо смеха ты вздыхаешь, снова уперев взгляд на идол, и пытаешься сморгнуть влагу с ресниц. Давно ты не ощущала себя такой покинутой...       Астарион вдруг поворачивается, разворачивает тебя, его руки скользят по твоим бокам, ты вздрагиваешь, в Подземье он еще холоднее, будто тебя касается идеальная мраморная статуя, но его пальцы очень живые, ловкие, жадные, мягкие — он требует твоего внимания.       — Если твоя богиня больше тебя не хочет — пускай. Ее упущение — моя находка. Я все еще здесь, Тав, — ты наконец ловишь его взгляд и тонешь в красном. Астарион еще более бледный, чем на поверхности, окружающая чернота не может поглотить его, он вспарывает ее своим присутствием, и красный его глаз почти пылает на общем фоне. Ты любишь такой красный. Ты можешь не понимать это слово до конца, но чувство... нет, такое же непонятное. Впервые жаль, что ошибаешься ты редко — Ллос отказывает тебе именно из-за этого, ты слишком привязалась, поставила мужчину, эльфа, выше ее законов. Ты так запуталась...       — Я сказала тебе уйти, почему ты снова ослушался меня?       Астарион смотрит в твои глаза, ищет в них что-то, его руки рыщут по твоему телу, ты вздрагиваешь, но не от холода, ведь давно привыкла к нему, привыкла к нему, ты и правда привязалась и не заметила, когда угодила в ловушку, когда он поймал тебя...       Ты больше не можешь смотреть ему в глаза. Правда жжет.       — Не ври мне, Тав, я слышу твое сердце, чую тебя, к тому же, наш уговор предельно ясен.       Ты рычишь и закатываешь глаза. Он невыносим! И конечно, все дело только в уговоре.       Его руки призрачно касаются ребер, едва обводят грудь, взбегают по плечам вверх, пока не замирают на твоем лице.       — Ты правда хочешь, чтобы я тоже оставил тебя? — он бьет по больному, наотмашь, но в его глазах ни намека на жестокость, только на голую, жгучую правду. Его пальцы тянут тебя ближе, ты чувствуешь дыхание на губах, и он все так же ищет что-то в твоих глазах, и ты хочешь жмуриться, бежать, но пока в его руках, на самых кончиках пальцев, тебе не соскочить. — Тав... — слова целуют тебя, а вслед за ними и он сам.       Его губы такие же холодные, как и он сам, но запускают искры по нервам, зажигают их, зажигают тебя, и его руки больше не боятся спугнуть тебя, не боятся отказа, не боятся ничего. Они хватают тебя, пальцы впиваются в бедра, и ты уже не стоишь, летишь, он поднимает тебя и усаживает на алтарь. Ты шипишь от холода обсидиана, шипишь ему в губы, и он рычит в ответ, проникая языком в твой рот и затыкая тебя, заставляя забыть обо всем, кроме него, ведь он снова ведет, а ты только поддаешься. Как и всегда... Он целует тебя глубоко, жадно, почти фанатично. Ты не поспеваешь за ним. Целует так ловко, умело, что любые мысли разбегаются, ты не понимаешь ничего, он не дает тебе понять хоть что-то, а просто завоевывает тебя, твой рот, отнимает даже кислород, и ты задыхаешься, хватаешь воздух ртом, но ухватываешь лишь его губы, пока его руки сжимают и тянут тебя ближе. Ближе к краю, ближе к нему. Он всегда на самом краю, на грани, он и есть грань, за которую ты сваливаешься раз за разом, позволяя ему так много, как не должна позволять никому. Но он здесь, с тобой, когда тебя оставила даже твоя богиня. Если он будет и дальше держать тебя, разве тебя должно волновать хоть что-то? Ты еще ни разу не ошибалась в нем, и он ни разу не предал тебя.       Астарион подается ближе, встает между твоих ног, и тебе ничего не остается, как развести их для него шире, подпустить его ближе, так близко, что ткань его штанов дразнит тебя и посылает совсем другие искры, заставляющие позвоночник прогнуться, выгнуться ему навстречу. Он все еще целует тебя, держит, хватает, он жаден, неумолим, гонит прочь все вокруг, прорезает саму тьму и холод, ведь ты начинаешь гореть из-за него и плавиться от каждого нового поцелуя, нового касания, и его голод заразительнее чумы.       Ты ведешь руками по плечам, кладешь ему на грудь, скребешь ногтями, и он впервые допускает промах, демонстрирует слабость, выдыхает тебе в губы слишком резко, и его дыхание сбивается, а грудь вздымается под твоими ладонями в попытке схватить немного воздуха. Ты замираешь, ведь знаешь карту его тела так же хорошо, как он знает твою. Астарион не любит, когда ты блуждаешь по нему слепо. Пальцы сами смещаются выше и играют с ключицами. Так точно можно. Ты поднимаешься ладонями выше, соскальзываешь по плечам, и он жмется к тебе ближе, прижимает тебя, грудь врезается в его, и тебе сложно дышать. Мурашки расходятся по коже волнами от каждого его прикосновения, тебе почти больно от того, как сильно стоят твои соски, как оборки на его рубашке задевают и цепляют их, ткань начинает тереть, дразнить еще больше, выводить тебя из себя, доводить тебя до грани, и наконец ты чувствуешь, как начинаешь таять и течь под свой несдержанный протяжный стон.       Астарион бросает твои губы, ухмыляясь тебе в кожу, и ты точно знаешь, что именно в том состоянии, в каком он хочет тебя видеть. В каком он хочет тебя. Эта мысль скребет, как его клыки скребут по горлу. Трепещет, как твоя кожа заходится дрожью от каждого его выдоха и легкого касания кончика языка. Мысль окончательно тонет, как его клыки тонут в твоих венах. Он даже не спрашивает, ведь знает, что сейчас ему можно. Можно все. Он забрал тебя у Ллос, завоевал, отнял. Ты проиграла, привязалась, поддалась окончательно. Ты потерялась в нем, как пальцы теряются в его волосах, но тебе можно тоже, ведь он довольно урчит. Волосы, плечи, верх груди — вот разрешенная для тебя территория его тела. Так мало, но пока он довольно урчит, пока вздрагивает с рваным выдохом, а не с замиранием, этого достаточно. Ты все еще терпелива, ведь терять тебе больше нечего. Ты и так потеряна полностью.       Астарион пьет, медленно тянет кровь, как ты тянешь его волосы. Кровь сбегает вниз по шее, путается в ключицах и ползет вниз по коже к груди, щекочет, дразнит тебя еще больше, и ты не можешь дождаться, когда он отправится в погоню. Грудь горит, ты стонешь, ты хочешь чувствовать в себе не только клыки, хочешь так сильно, что вздрагиваешь и сжимаешься, но не можешь даже просто свести ноги, ведь он стоит вплотную и тоже дразнит тебя. Ты чувствуешь близость его члена, он задевает тебя сквозь ткань штанов, задевает твой клитор, и ты снова вздрагиваешь, и снова стонешь, и снова сжимаешься, и течешь только больше. Влага щекочет, тянется, а грудь тяжелеет.       Наконец его клыки выходят из тебя с его громким рыком, будто оторвался он от тебя с трудом, и пустота почти невыносима, но Астарион медлит, не бросается в погоню за сбежавшими ручейками, уже доползшими до живота. Его губы петляют по коже, клыки скребут ключицы, язык скользит к плечу, пока пальцы начинают кружить по бедрам, и ты вздрагиваешь, пытаешься сжаться, но зажимаешь лишь его между ног. Он так близко, но все еще не в тебе, и он смеется, слова холодят влажную кожу:       — Такая нетерпеливая, сладкая моя. И ты такая сладкая, — он глубоко вдыхает, нос щекочет плечо, а губы расползаются в кривой ухмылке. — Я чую тебя так явно, будто ты уже на моем языке, — он ловит твой взгляд, пока языком лениво лижет тебя. — Этого ты хочешь, да?       Ты задыхаешься, ведь он знает тебя как никто.       — О, дорогая, придется потерпеть. Ведь раз мы здесь абсолютно одни, я не собираюсь торопиться. Не отводи глаза, Тав, я хочу, чтобы ты видела все, что я могу тебе предложить.       И ты смотришь, пока он все еще улыбается.       Астарион немного отстраняется, и ты почти скулишь, ведь тебе резко невыносимо мало его. Он посмеивается, берет твою руку в свою, перебирает пальцы и склоняется. Ты смотришь. Он поднимает на тебя глаза, и ты тонешь в красном, когда самый кончик его языка начинает обводить костяшки. Тебе щекотно, холодно, жарко, мало. Он ухмыляется и тут же целует ладонь, коротко, рвано, а затем скребет клыками по запястью и тут же зализывает царапины. Тебе мало, так мало, что ты загораешься сильнее, сжимаешься, выжимаешь себя. Он снова глубоко вдыхает, и ты хочешь стереть его самодовольную знающую ухмылку.       — Терпение точно не твоя сильная сторона, дорогая! — Астарион смеется и снова припадает к твоей коже в поцелуе, и ты закатываешь глаза по обеим причинам. — А, а, а, — он кусает и ты тут же смотришь на него. — Не отводи глаза, Тав. Смотри, что я делаю с тобой, — ты снова закатываешь глаза, и он снова кусает, не больно, но ощутимо, чтобы ты уставилась на него, щурясь от раздражения. — Вот так, дорогая, мне нравится, когда ты прожигаешь меня взглядом. Иногда мне кажется, что твои глаза становятся краснее.       — Тебе не кажется, Астарион. Мои глаза краснеют, когда я злюсь. У всех дроу так. Бойся, если они станут красными полностью.       — Такая яростная, моя сладкая, но я предпочитаю, когда кровь приливает не к ним, а к... — он едва толкается бедрами, и ты вздрагиваешь под его смех. — Такая горячая и нетерпеливая, что же мне с тобой делать?       Он не дает тебе ответить, ты стонешь, когда он опускает твою руку и запускает свою между твоих ног.       — Как я и думал, — он поднимает пальцы, и они блестят. Он облизывает их, усмехаясь. — Нетерпеливая и... сладкая, — его взгляд жжется, смеется, Астарион обхватывает твою грудь, и ты снова стонешь.       — Да, наконец-то!       — Что такое, дорогая? Мало внимания? — его пальцы начинают обводить контур, скользят по спирали, подбираясь все ближе к соскам, зажигают тебя, жар сбегает по коже и оседает между ног, но он так и не касается их, и ты закусываешь губы от нетерпения и всепоглощающего желания.       — Астарион...       — Да, дорогая? — он наклоняется и начинает слизывать кровь с твоего живота, обводит языком пупок, вылизывает его дочиста и начинает вести медленную дорожку вверх прямо между твоих грудей, трется об них щеками, наконец задевает носом сосок, и ты забываешь как говорить абсолютно. Ты снова стонешь, закатываешь глаза и путаешь пальцы в его волосах, лишь бы он не вздумал снова оставить твою грудь без внимания. — Я не стану забираться в твою голову, чтобы узнать, чего ты хочешь. Но мне и не нужно, верно? — он замирает над твоим правым соском, дразнит его дыханием, ты хочешь толкнуться ему навстречу, притянуть его ближе, но его пальцы впиваются в твой бок и плечо и держат тебя. — Да, этого ты хочешь больше всего сейчас, — он поддергивает его кончиком языка, еще раз и еще, и ты впиваешься взглядом в его смеющиеся над тобой глаза. О, Астарион точно знает, чего ты хочешь. Еще никто из твоих любовников не знал тебя так хорошо, как он.       Ты думала, что любишь секс и знаешь о нем достаточно, но с первой же ночи он доказал тебе обратное. Ни один дроу не делал с тобой ничего похожего, не осмеливался, но Астарион тебя никогда не боялся. Быть с ним, в его руках, под ним — ты полюбила секс по-новому. Он стал твоим лучшим любовником, и ты не хотела уступать ему и даже встала перед ним на колени, чего не делала ни разу. Дроу не склоняются ни перед кем и точно не встают на колени перед мужчинами. Уже тогда ты в нем потерялась...       Его язык играет с твоим соском, его губы обхватывают, тянут, дразнят, и ты тонешь в его глазах. Тебе мало, ты хочешь больше, больше ощущений, хочешь чувствовать его рот полностью. И ты просишь:       — Астарион, пожалуйста!       — Тав, клыки...       — Плевать! — ты больше не можешь терпеть и толкаешь его голову к своей груди, клыки тут же прорезают кожу, ты шипишь, но Астарион начинает сосать кровь, сосать грудь, и ты стонешь. Он на секунду закатывает глаза, впивается пальцами в твои бока, тянет тебя ближе, и ты не можешь оторвать глаз от него.       — Да! Еще! Пожалуйста... — ты больше не можешь смотреть на него, ты хочешь жмуриться, хочешь большего и не можешь перестать биться в его руках и стонать. Если Ллос не слышала твоей молитвы, то этого не услышать она никак не могла.       Астарион опускает одну руку, кожа дрожит под его пальцами, он едва касается тебя, ты теряешь себя, теряешься в ощущениях, в нем, но его пальцы замирают между твоих ног, он едва дотрагивается до тебя, и ты снова стонешь. Он медленно ведет одним пальцем, дразнит, срывая с тебя новые стоны и погружает его в тебя одновременно с новым погружением клыков, заставляя тебя сжиматься с каждым его невыносимо медленным движением. Тебе мало, так мало его, ты хочешь его всего, его в себе, заполнить им пустоту полностью, но он все еще дразнит тебя одним пальцем, не отрываясь от груди ни на секунду, и ты уже готова кончить.       Он выходит из тебя, вынимает клыки, улыбается и начинает сладкую пытку, обводя клитор все тем же пальцем. Невыносимо...       — Чего ты хочешь, дорогая?       Ты облизываешь губы, облизываешься на него. Он все еще полностью одет, не задыхается, в отличие от тебя, но хотя бы волосы ты взъерошила. Ты ненавидишь его в этот момент, его расслабленность, когда твои мышцы дрожат, а тело готово встать дугой от одного его выдоха.       Но ты точно знаешь, чего хочешь. Ты разводишь колени шире, опускаешь руку между ног и раскрываешь себя перед ним полностью, самодовольно вздергивая бровь.       — А я уже думал, ты никогда не попросишь, сладкая моя, — но он смеется! Все еще смеется над тобой. Смеется, опускаясь на колени перед тобой и улыбается, когда наклоняет голову. — Смотри на меня, Тав.       И ты смотришь. Как он трется о твои бедра, как его руки хватают их, сжимают, ты почти задыхаешься, ведь даже на коленях перед тобой он все еще дразнит и играет, когда ты давно потеряла любой контроль. Он облизывает внутреннюю поверхность бедра, медленно ведет языком к твоему центру и бросает на тебя смеющиеся взгляды. Ему нравится играть с тобой. Ты зарываешь пальцы в его волосы и пытаешься вспомнить, как дышать, но абсолютно точно наслаждаешься видом и каждой секундой.       Он замирает перед тобой, все так же смотря тебе прямо в глаза. Ты дышишь рвано, голову ведет, ты сжимаешься и дрожишь, почти пульсируешь в такт своему сердцебиению, и он наконец вылизывает тебя одним долгим, медленным движением языка, слизывает все, что ты можешь ему предложить, и ты оказываешься на пике в ту же секунду. Это слишком. Это невыносимо. Этого слишком невыносимо мало. Когда ты уже... Почти... Почти!       — Астарион, — ты стонешь, и он наконец перестает играть с твоими чувствами и припадает к тебе, начиная играть с тобой. Его рот жадный, язык неутомимый. Астарион лижет, и посасывает, и выводит непонятные узоры, и ты стонешь, и стонешь, и стонешь, пытаешься смотреть, но глаза закрываются сами собой. Ты горишь, плавишься, течешь, ведь почти, почти, почти... С его особенно неожиданным движением языка по клитору ты наконец слепнешь, сжимаешься, вскрикиваешь и рассыпаешься на тысячу искр, зажигающих все нервы одновременно и сжигающих тебя без остатка одной горячей волной. Мир чернеет, сердце встает, пока все снова не начинает оживать красками, оживать чувствами, оживать с сердцебиением, заставляя тебя снова дышать...       Ты открываешь глаза, губы сводит от улыбки, пока он все еще водит языком, уже не так рьяно, скорее лениво, и ты дрожишь, дрожишь вся, тебя качает, но он держит твои бедра, крепко, и все еще смотрит и улыбается.       — Вот так, дорогая, — он целует тебя, облизывает губы и наконец поднимается.       Ты подаешься вперед, чтобы обнять, прижаться, упасть в него, но... он не ждет, не ожидает, хочет отойти, ты видишь, почти паникуешь и не даешь, зажимая его между своих ног.       Астарион смотрит на тебя как-то странно, ты не понимаешь, совсем не понимаешь его, но подаешься еще ближе и уже тянешь его рубашку.       — Дорогая, что ты?..       Ты слышишь, но не слушаешься.       Твои пальцы едва касаются его пресса, и Астарион вздрагивает, его пальцы сжимают твои бедра, но ты не собираешься заканчивать на этом, заканчивать одной. Он твой лучший любовник, который точно знает, как заставить тебя видеть звезды даже в Подземье, и ты хочешь дать ему все, отдать себя. Хочешь, чтобы он тоже достиг своего пика.       Пальцы путаются в завязках, и он перехватывает твои руки.       — Дорогая, не нужно...       Ты замираешь под его неуверенным взглядом. Ты его совсем не понимаешь. А сегодня особенно.       — Разве ты не?.. — ты точно видишь, что хочет. Уголок его рта едва вздрагивает, брови немного хмурятся, взгляд сбегает по твоему телу, и он подается чуть ближе, все еще трогая тебя, хватая, сжимая, не замирая ни на секунду. Если он не замирает, ты всегда знаешь, что тебе можно.       Но его слова говорят о другом, и ты не знаешь, где просто слова, а где он сам, Астарион и слова не совпадают так часто, что ты с трудом понимаешь, чему нужно верить на самом деле. Но ему ты веришь, веришь давно, всегда, ведь он всегда рядом и так давно...       — Это не обязательно. Или тебе... мало? — ты фыркаешь на его самодовольную ухмылку. Тебе всегда мало, но дело совсем не в этом. — Ты мне ничего не должна, дорогая. Я просто хотел... порадовать тебя.       — Понятно, — улыбка тает, ты опускаешь руки и отстраняешься, — ты не хочешь меня? — ты боишься ответа, но настаивать не собираешься тоже. Он не дроу. Ты не можешь просто взять его без спроса. И ты давно так не делаешь. Даже с дроу.       Астарион все еще блуждает по твоему телу взглядом, гладит тебя следом за ним, и ты по-прежнему горишь в его руках. Наконец он смотрит в твои глаза и начинает снимать штаны, и ты не можешь оторвать от него глаз. Он слишком красив для эльфа. Каждый мускул, каждый изгиб. Он буквально ослепительный, несмотря на окружающую тьму. Когда он раздевается полностью, ты не можешь поднять глаза, оторвать взгляд от его члена. Ты снова сжимаешься от пустоты внутри, которую заполнить полностью сейчас может только он.       — Тав, — его голос смеется, — посмотри мне в глаза, дорогая, — ты моргаешь, но делаешь, как он говорит, пока он подходит ближе, и ты наконец снова чувствуешь его. — Разве похоже, что я не хочу тебя?       Ты собираешься ответить, но забываешь слова, ведь он наконец заполняет пустоту, заполняет тебя, и вместо пустых слов с губ срывается стон.       — Не закрывай глаза, дорогая, я хочу смотреть в них, пожалуйста...       Ты его не понимаешь, это ново, это по-другому, сегодня он другой, но ты киваешь и упираешься в него взглядом, и тонешь в нем, пока он тонет в тебе.       — Такая горячая, боги, Тав, ты невыносимо горячая, я не помню никого, чтобы... — ты целуешь его, обнимая за плечи, прижимаешься к нему, пока он раскачивает вас, ты будто плывешь по волнам, и он толкается так медленно, что ты задыхаешься, но все еще смотришь ему прямо в глаза.       Астарион не сбивается, тебя почти укачивает в его объятиях, но он дышит так же рвано, как и ты. Он впивается в тебя губами, тянет тебя, прижимает к себе, вжимается в тебя, вы становитесь еще ближе, а он все глубже.       Ты смотришь, и смотришь, не отрываясь, и кусаешь губы, стонешь от того, насколько медленно он двигается в тебе, это заводит и сводит с ума одновременно. С ним ты забываешь все, забываешься, и только чувствуешь. Как его руки начинают подрагивать от напряжения, как сбивается дыхание с каждым плавным толчком, как он пульсирует в такт тебе. В тебе. Тебе больше не пусто, не одиноко, только мало.       Ты тонешь в красном пламени его глаз, и он смотрит так же внимательно, смотрит в тебя, и впервые тебе кажется, что ты правда видишь его. Он так глубоко, а его взгляд еще глубже, что тебе хорошо, невыносимо хорошо тонуть в нем.       Астарион вздрагивает, его рука проскальзывает по твоему бедру, он кусает губу с резким выдохом, и ты сжимаешься в ответ, ведь он невероятно красив в момент, когда теряет контроль.       — Ну же, Тав, — его взгляд плывет и плавится, несмотря на то, как он напряжен под кончиками твоих пальцев на его плечах. — Я знаю, что у тебя есть еще один для меня, дорогая, — он тянет твои бедра ближе, ты выгибаешься ему навстречу, и он задевает любимую точку внутри. Ты стонешь, почти закрывая глаза, но не забываешь о его просьбе. Ты не отведешь взгляда. Ни за что.       Ты улыбаешься ему, ведь он знает, и правда знает тебя. Он снова тянет тебя ближе, снова задевает, и ты опять стонешь, опять сжимаешься, хочешь его глубже, хочешь его дольше, хочешь его навсегда, и ты точно знаешь, что он знает все это, ты видишь это в его глазах, впервые настолько открытых. Он продолжает раскачивать вас, не покидая тебя ни на секунду, ни разу, никогда, и ты понимаешь, действительно понимаешь, что ты привязана, привязана до конца.       — Астарион...       — Да, дорогая, знаю, — он прислоняется лбом к твоему, трется об тебя носом, все еще сводя тебя с ума нестерпимо медленно.       — Ах... Астарион!..       Его так много и так мало, ты ловишь его губы, больше не можешь смотреть, не можешь терпеть, и он впервые сбивается с ритма, его рука проскальзывает между вами, скользит между твоих ног, и ты соскальзываешь в пропасть, цепляясь за его плечи, зарываясь ему в шею, задыхаясь в почти немом крике, когда снова взрываешься тысячей ослепительных огней.       — Да, Тав, вот так, вот так, — он задыхается, толкается сильнее, ведь ты сжимаешь его до невозможного.       — Пожалуйста, Астарион... — ты просишь, почти молишь, сама не зная о чем. — Пожалуйста, ну пожалуйста...       — Смотри на меня, дорогая, просто смотри на меня.       Ты смотришь, мир плавится, плывет, но ты видишь, как он улыбается тебе, как он едва прикусывает губу, как хмурятся его брови, он на грани тоже. Пока он все еще сладостно пытает вас, ты просто целуешь его, напарываешься на клык, стонешь и шипишь одновременно, топишь его в поцелуе, и он наконец стонет тебе в губы тоже, ломается, теряет контроль окончательно и толкается до упора, заполняет тебя всю, заменяя пустоту только собой. И как он красив в этот момент, когда его ничего не держит и он не сдерживается. Он вздрагивает, жмурится, резко вздыхает, напрягается и наконец расслабляется. Он так редко расслабляется...       Ты пытаешься вспомнить, как дышать, как существовать, пытаешься вспомнить, как существовала без него. Он все еще в тебе, давно в тебе, так давно, а ты не замечала. Вы все еще покачиваетесь и ловите губы, ловите взгляды, ловите друг друга. Вы давно ловите друг друга и держите, или он держит тебя. Плевать.       — Это было... — ты не знаешь, что это было, но и на это плевать тоже.       Его губы расплываются в улыбке на твоей щеке, а смех щекочет:       — Да-да?       — По-другому, — ты не знаешь, как сказать иначе.       — Хм-м-м, — вибрация сбегает по коже вместе с дрожью. — И правда, дорогая. По-другому — на удивление точное определение, — губы втирают слова в шею, и ты сама вибрируешь в удовлетворенном «хм-м-м».       Когда Астарион отстраняется, тебе снова невыносимо пусто.       — Ну и беспорядок ты здесь устроила, — он снова смеется. — Тц. А если Ллос это увидит? Тц-тц.       — Я устроила?!       — Выглядит именно так, — он смотрит с издевкой, его взгляд то и дело сбегает по тебе вниз и задерживается между твоих ног. — Конечно, тряпки ты с собой не взяла?       Иногда его хочется задушить, но воздух ему ни к чему, и смеяться над тобой он будет только больше.       — Ты не входил в мои планы!       — А в них мне входить не обязательно, только в тебя, — он снова ухмыляется, и ты рычишь. — Ну дорогая, не драматизируй. Я всегда готов предложить тебе руку помощи... — его голос падает на октаву ниже, пока он проскальзывает вниз по твоему животу и пальцами собирает тебя, вас, все еще посмеиваясь, и ты резко задыхаешься от всего и сразу. — Вот видишь, не нужно благодарностей, — он просто стряхивает руку, и все летит в чашу, потеками и каплями оседая на драгоценных камнях и золотых стенках.       Ты теряешь дар речи, смотришь с ужасом, гневом, недоумением и уже собираешься его задушить, по-настоящему, как чаша вспыхивает черно-красным пламенем, и вы вздрагиваете от неожиданности.       Ты почти валишься с алтаря, но Астарион ловит тебя, как ловит всегда, и вы оба наблюдаете за ритуальным огнем, пожирающим, растворяющим в себе подношение.       Ты просто не можешь поверить в то, что видишь. Тебе кажется. Это иллюзия. Злая шутка. Ллос же не могла...       — Кажется, твоя богиня совсем не против хорошего шоу! — Астарион смеется. Сегодня он только и делает, что смеется. — Рад, что смог удовлетворить вас обеих, — и снова смех, живой, настоящий. Сегодня он только такой. Настоящий. Стоящий.       Ты видишь, как пламя снова вспыхивает и резко затухает. Свечи гаснут. Алтарь перестает гореть для тебя тоже. Ллос ушла, но тебя так и не покинула? Забрала все, что ты ей дала. Вы ей дали. Могло ли это быть из-за него?.. Что произошло и как тебе расшифровать все знаки?..       Астарион наклоняется за своей одеждой и затем протягивает руку:       — Дорогая, сегодня ты сама не своя.       Кто бы говорил...       Ты берешь его руку, и он тянет тебя к выходу, совсем не заботясь о каких-то правилах, развернувшись к идолу спиной. Ты бросаешь взгляд за спину, но так ничего не понимаешь...       Он все еще тянет, держит. Крепко. И все так же улыбается.       В твоем языке нет слова «любовь». Страсть, похоть, желание — что угодно, но не любовь.       Ты ничего не понимаешь в ваших отношениях и что вас в итоге связывает.       Но одно ты знаешь наверняка — он самая обжигающая страсть, ревущая похоть и неутолимое желание твоего сердца.