Всё закончится и начнётся

А началось все с пулевого прямо в лоб, когда Цунаде впервые на него посмотрела. Вообще встретила она Орочимару эффектно. Сидела на высоком резном стуле, как на троне, закинув ногу на ногу, и покачивала слегка туфлей на высокой шпильке. У стула разлегся доберман. Как потом узнает Орочимару, это ее любимица, сука по кличке Кацую. Золотистые волосы Цунаде были завязаны в два низких хвоста и падали по плечам, а в руках она крутила бокал с виски. Черное платье — по фигуре. Вся ее поза излучала уверенность, и самодовольство, и жесткость. Это — Орочимару уже говорил — выглядело эффектно и производило впечатление, которое должно было произвести, но главным, затмевающим все остальное, стал взгляд. Глаза у нее оказались медово-карие. Тут-то Орочимару и попался. Она не предложила ему ни выпить, ни сесть, только произнесла: — Джирайя рассказал мне о тебе, как о человеке полезном. Поэтому я тебя и пригласила. Так что давай сразу к делу, времени у меня мало. Цунаде и так знала все, что ей об Орочимару требовалось знать. Даже больше, чем он хотел бы, если честно. Все-таки ищейки ее работают отлично. Они накопали достаточно: и что Орочимару в свои двадцать пять — большой специалист в ядах и противоядиях и держит свою лабораторию, и что у него есть свои люди в управлении по борьбе с наркотиками. Такой, как Орочимару, Цунаде оказался нужен. Она — наследница и хозяйка фармацевтической империи «Коноха», захватившей мировой рынок, и врагов у нее много. Такой бизнес — обязательно серые зоны и грязная игра. В прямом смысле грязная, пропитывающая ковры в приемной госпожи Цунаде кровью конкурентов. И не только: она тех, кто перешел ей дорогу, может достать везде: в их офисах, домах, машинах, в постели подкупленной любовницы — и ее руками перерезать им горло. С помощью Орочимару Цунаде смогла бы убирать врагов чище. Времена меняются, методы — тоже. Он не показывает ей ни раболепства, ни страха, держится достойно и без наглости. Не набивает себе цену дешевыми приемами, но и на первое же предложение не соглашается. Орочимару не смог бы отказаться совсем — вернее, смог бы, и тогда нашли бы его в собственной лаборатории (точнее, то, что от него осталось бы), усыпанного склянками; но захотел показать, что цену себе знает. К концу разговора Цунаде казалась почти заинтересованной. — Как мне обращаться к вам, госпожа? — спросил наконец Орочимару, когда они договорились, что теперь он — ее подчиненный, ее пес, и жизнь его больше ему не принадлежит. Такой вопрос — почти дерзость, почти глупость, почти: ты что себе позволяешь? Но Цунаде это почему-то развеселило. Она улыбнулась (оскалилась) и спросила в ответ: — А как бы ты хотел ко мне обращаться? Это тоже была проверка. Орочимару смотрел на нее, наследницу рода Сенджу, державшую в своих красивых руках весь этот прогнивший с лабиринта подземелий и до высотных небоскребных этажей портовый город, страну, а в будущем, он знал, и весь мир. Ее светлые волосы в приглушенном свете казались ореолом. Он улыбнулся в ответ (одними глазами) и ответил: — Цунаде-химе. Принцесса Цунаде. И это звучало как: отдай мне приказ. Это звучало как: я убью каждого, на кого ты укажешь. Цунаде кивнула. И выпила залпом все, что плескалось в бокале.

***

— Ты бы не засматривался на госпожу, — советует Генма, невзрачный паренек. Он телохранитель Цунаде. Выглядит неопасным, но дело свое знает — иначе бы его тут не было. Орочимару не настроен вступать в такие разговоры. И все же спрашивает, добавляя побольше метафорического (пока) яда: — Думаешь, у меня нет шансов? — Никаких. Парни помладше ее не интересует. Сколько тебе? Двадцать три? Двадцать пять? Она старше тебя лет на десять. — А ты уверен, что все знаешь о ее вкусах? Генма хохочет. — Если бы! Ее, на самом-то деле, вообще никто не интересует. С тех пор, как она потеряла своего жениха. Его убили во время разборок — и теперь госпожа никого не щадит. Ей было столько же, сколько тебе сейчас, наверное… В этот момент Цунаде выходит из игорного зала. С пустыми руками. Заходила туда — с чемоданом денег. Когда она играет (и неважно, проигрывает или выигрывает), то выглядит как человек, который наконец хоть что-то почувствовал. Вот и сейчас она как будто бы расстроена, а в глазах все еще отблескивает азарт — и это уже не ничего. — Я отвезу вас домой, Цунаде-сама, — лебезит Генма, испуганный, что она могла его последние слова услышать. Цунаде не обращает на него никакого внимания. — Орочимару, — произносит она своим глубоким голосом, — ты же умеешь водить? — Разумеется. — Отвези меня домой. А ты, Генма, исчезни до завтра. Генма, глотая удивление, сгибается в поклоне и растворяется в ночном городе. А Орочимару отвозит Цунаде домой. Она приглашает его к себе, и там он, припав на одно колено, помогает ей разуться: снимает и аккуратно ставит рядом черные туфли. Цунаде смотрит на него темным взглядом и предлагает выпить. Так и спрашивает: выпьешь со мной? Это не приказ, но действует на Орочимару, как если бы был. Они долго сидят, не касаясь друг друга. Пьют. И молчат. В тот вечер Орочимару понимает: противоядие, даже существуй оно, принимать уже поздно.

***

Цунаде ценит послушание так же сильно, как ненавидит. Двойственность эта в ее голове всегда яркая, распадающаяся на части: подчинение других тянет за собой удовлетворение, а за ним — презрение. Шавки точно так же падут ниц и перед другими — и другими, и другими, — кто в руках своих сосредоточит все то же, что сейчас есть у Цунаде. Их покорность — это покорность уязвленного и сраженного. Монотонная. Без оттенков, распирающих грудную клетку. Цунаде давно не ищет ничего другого, а потому, когда находит, узнает не сразу. Ее суть разучилась отзываться мгновенно. Так же, как Орочимару снимает с себя один слой за другим, плавится и ее металл. — Тебе доставляет удовольствие увиваться за мной? — спрашивает она с тихой усмешкой и саднит намеренно взглядом. Сегодня Орочимару снова довез ее до дома. Цунаде не просила. Не просила понимать, когда стоит помолчать, а когда — завести разговор. Смотреть на нее прямым взглядом, разувать ее, самому делать свой выбор в ее пользу. — Я презираю людей, которые с показным упорством делают то, что им не по нраву, — спокойно отвечает Орочимару в темноте. — Думаю, вы тоже. Цунаде молчит совсем недолго — изучает его линию челюсти, скользит взглядом по тонкой шее. Серьги, что он сегодня надел, она видит впервые. В голове у Цунаде отпечатался каждый его образ, разрезающий мрак этой прихожей. — Пойдем, — говорит она. — Ты нальешь мне выпить. И они идут. И это — становится их ритуалом: Орочимару, покорно забирающий её из игорных залов, хотя его не просили, и Цунаде, которая свою жажду к послушанию не дробит надвое только с ним.

***

А заканчивается все в тот день, когда Генма звонит ей и испуганным голосом говорит: — Госпожа, Орочимару и наш главный информатор, они оба… Их обоих отравили ядом, с мучением забирающим жизнь за сутки. Цунаде же требуется секунда, чтобы принять решение. Когда она добирается до больницы, замечает, как ее цепные псы секундно задерживают взгляды на растрепанных волосах, прежде чем опустить в покорности головы. Генма, провожающий Цунаде до палаты (они оба знают, в какую из двух она зайдет), говорит спешно и тяжело дыша: — Орочимару изучал этот яд весь последний месяц. Его организм вполне успешно борется, шансы больше девяноста пяти процентов… — Вы уже привезли противоядие? — с нетерпением перебивает Цунаде. Только сейчас она ощущает, как пересохло в горле. — Да. Орочимару успел синтезировать ровно одну дозу. Он изучал этот яд на себе, поэтому его шансы крайне высокие… — Тащите противоядие прямиком ко мне — я сама его введу. Не впускай никого, ни одну жалкую мразь. Крыс я найду и придушу своими же руками, а после Кацую обглодает их выпущенные наружу кости. Все движется как в тумане. Когда они заходят в палату Орочимару, Цунаде не вспоминает, что опасалась больничных стен все последние годы, промелькнувшие в ее жизни со смерти Дана. Видя бледное лицо, длинные серьги, упавшие на больничную подушку, она думает: если я не спасу его, то убью каждого, кто останется жив вместо него. — Его организм успешно борется и сам, госпожа. Если мы потеряем информатора… — Генма. — Цунаде не показывает эмоций. Ее бесцветный взгляд прикован к Орочимару. — Я сказала тебе: тащите противоядие сюда. Если ты скажешь еще хоть слово, я затолкаю твой паршивый язык тебе в зад. К койке она подходит только после того, как дверь за спиной затворяется. Касается кончиками пальцев холодных запястий и ловит пульс, не доверяя даже аппарату, отсчитывающему сердцебиение дробным писком. Видеть Орочимару с закрытыми глазами все равно что лишиться своих. Странная мысль, которая в другой ситуации ее бы испугала. Но Цунаде не боится, даже когда приставляет шприц к сине-зеленой вене, прожилкой проступающей на бледной коже. Не боится, пока вводит противоядие — единственный шанс на спасение, второе из которого не найти. Не боится и того, что обнажила свою слабость — стоит Орочимару открыть наконец глаза. Он медленно промаргивается, фокусируясь на ее лице, а затем снова, будто дав себе успокоительное, проваливается в сон. Просыпается Орочимару спустя двенадцать часов, которые она проводит рядом с ним. И первое, что он говорит, разрезая тишину и онемение в горле Цунаде, это: — Мне жаль, что я подчинил вас, Цунаде-химе. Я не желал обладать властью над той, чьей власти желал сам. Голос у него хриплый, слабый, но уверенный. Его пальцы ищут пальцы Цунаде до тех пор, пока она не дает их найти, говоря спокойное: — Ты же хорошо меня знаешь. Я бы не стала делать того, чего не желаю сама. Иначе я бы стоила твоего презрения, как все другие. Улыбка трогает губы Орочимару, а Цунаде думает: это мой конец. И я рада ему отдаться.