О сущности вещей

Холодная капля стекает по волосам вниз, тянется вдоль складки, соединяющей полукругом руку и грудь. Полукругом неровным, шероховатым и мнущимся. Недолепленным, как любые сказанные, проглоченные, комком шерстистым застревающие поперёк слова. Встающие и лежащие, обмотанные и ненастоящие. Их нет. Вода напоминает лёд, хотя тепло в мае щедрое, ввинчивающееся во долгие борозды парёной, кислой земли. А волосы жирные, помазанные нервным потом, обожжённые солнцем и облизанные луной. Скользкие, как взгляды по рёбрам и взбитые вместе, как тихие глотки слюны. Сбивающие с толку, как лёгкое дрожание в пальцах, куда тише, чем вздрагивает даже в отдалении от Силы медальон. Вода почти шипела, пропитав молочную кожу и испаряясь под горячей небесной ладонью. Спина почти гнулась, придавленная сверху чем-то тягучим, накатывающимся, ломающим постепенно и очень, очень гнусно. Вокруг — так много влаги, но во рту всё-таки сохло. Пить речную воду не хотелось. Кипятить — тоже. Особенно ту, в которой растворяется кровь, кожный и волосяной жир, а ещё что-то очень липкое, пристающее промеж пальцев и под языком, не отдирающееся никакими царапаньями. Что-то тугое и натягивающее, пронизывающее и трескучее, так похожее на голодную, но очень томную, камнем и терпеньем исполненную змею. Гипнотически-пробирающая, она обвивала медленно, давила тяжело, душила постепенно, ломала плавно, облизывая кости и ища самый трепещущий орган. Не похожая ни на куролиска, ни на утопца, лишённая хоть сколько-нибудь тёплой ярости, но преисполненная жестокости, незримая, хитрая и неуловимая, она раздражала Дэнду значительно больше, чем даже самый глубокий укус, вворачивающий нервы в ком эмбриона. Укусы хоть заживали травами, зашивались иглами, тем реже — покрывала разбавленная до почти-не-(с)терпимого жжения Ласточка, а тревогу не снимали ни грибы-шибальцы, ни пёстрые цветки, ни крепкие, сильные руки, что то разгоняли её, подобные тучам, то напротив, душили ещё сильнее, уподобившись яду-плющу, отнюдь не понимая того. Сожмёт — и выгонит чувство, сдавит — и возродит болезненный пульс. Дёрнет — и дрогнет поджилка, но не мускул хоть один на лице. Только злоба. Злоба в холодном лице. Дэнда смотрела в воду, улавливала отражения и очень, очень старалась не смотреть на того, кто смотреть на неё не стеснялся. Вернее, может, и стеснялся… бы. Если б только ведьмак это мог. Вигмар ведь, должно быть, сам и был из тех, кто при слегка иной жизни и мог бы стесняться, да ещё как. Стесняться, ужиматься, ходить по пятам и около, несоизмеримо со своими размерами робко дотрагиваться до краюшка тени, отчаявшийся поймать её в жилáстый кулак, сдавить и выцедить всё нужное, трепещущее и бьющее по живому крюком. То ли гигантский кит, не знающий своих габаритов, то ли трепетно-нежный левиафан, боящийся выдавить кровь и выцедить листья. Взгляд — что ожог. А дыхание — пепел. ,,Почему ты меня избегаешь?,, ,,Что теперь-то я сделал не так?,, Слова безответные, похожие на какое-то далёко-близкое, юношески пылкое, избитое и пыльное, омытое солью и водой Чувство. Придушенное в кулаке, задушенное в объятии, отнятое и возвращённое, делёное ножом вместо простого совместного вздоха. Дэнда молчала, не силясь найти слова, не находя их ни в книгах, ни в осколках былого романа. Дэнда юлила, делая вид, что просто не хочет чего-то признавать, но на деле же — она не хотела больше, куда больше, она не хотела доверять. Зная неизлечимый прохруст позвоночника и то, что пляска Кошек — это всегда макабре, она отринывала протянутую руку и выскользала, выпутывалась из Медвежьего ропота, не слушая гул земли, но чувствуя, как в ушах становится звонко и шумно. С чуждой мелодией бубна расходилось там что-то каменное и больное, кололись жеоды, сыпалась киноварь и в пыль стирался отчаянный лазурит. Её руки обвисали, стоило им очутиться поверх Его, но тянулись к поясу, следовало Ему сдавить слишком сильно. Его губы всегда искусаны, но Её — неприкосновенны, она кусала их сама, не лишённая первенства и усталости от него, а Он лишь зализывал Её новые раны, не лишённый заботы и переполненный ею до боли в широкой и сильной, но не настолько толстошкурой груди. В этом боль — всё поверхностно, никакая броня не врезается в глубину, и под панцирем всё мягко и жидко, жухло, кажется, что даже гниёт. Не держит корсет костей, каскад мышц, и костры ярости даже — не опора, не счёт, не помеха. Чувство тлеет, но не горит и пахнет меж тем, как душит туманом выжженных под кругами глаз слёз. Их нет, нет — нет намёка, но колит игла, выискивая так тщетно позабытое слабое место. Давит в нос, как удушливый запах болота. Царапает глотку, жестокий, как спирт. Въедливей, чем костровой дым и хуже, чем кострового ошибка. Не потушил. Не успел. Сложил вверх слишком много излишек поленьев. Забыл про кору и щепу. Не дал разгореться. — Потому что я — ведьмак. — отчеканила Дэнда, стирая кровь со щеки. Вигмар долго смотрел в непроницаемые, стеклянные глаза. В узкие щели навострённых зрачков. Тяжёлая голова упала в Его ладони. Потому что она — не женщина. Не человек. Она ведьмак, холодный и мокрый. Сырое бревно, спалившее палку и не давшее костру разгореться.