Психосоматика

      

Slow down, it's a science

He's been waiting to bring you down

Snake-eyed, with a sly smile

He can hold you and shake you, child

      

Glass Animals – Black Mambo / Exxus

      Мой внутренний голос стал моим единственным собеседником. Несмотря на, казалось бы, безнадежное положение, терять ясность ума было категорически запрещено. И я пытался держаться.       Сегодняшний день я провел в гробовой тишине, не показываясь никому на глаза, лишь наблюдая за передвижениями человеческой девушки из теней. И много, бесконечно много размышлял.       Порой меня охватывала странная дрожь. Мысль, что ужасала меня – все вокруг в порядке, и только я один сошел с ума. Только один Я ненормальный.       А если ничего на самом деле не произошло? Не было никаких нарушений в течении времени. Мой брат не умирал. Мои друзья не умирали.       Я не умирал.       Будь я бо́льшим скептиком или существом менее отчаянным, совершенно точно остановился бы на Этом умозаключении. И что-то все равно не давало мне покоя. Я не мог смириться с собственным безумием. Да и был ли я так уж безумен?       Фриск, помимо меня, была единственным черным пятном на полотне бесконечно повторяющихся событий.       Каждый раз она делала что-то новое. Она выглядела немного иначе. И, пожалуй, самая жалкая из моих гипотез – была в ответе за этот непрекращающийся бедлам.       Жалкой была гипотеза хотя бы потому, что возможность её проверки путем эмпирических наблюдений невозможна. Была необходима конфронтация. А это абсурд. Как это вообще должно было произойти?       Вот метафорический Я подошёл бы к ней, отпустил пару старых-добрых шуток, а потом напал с вопросом, как много раз она убивала крольчиху из пекарни? Или каков на вкус прах Азгора?       Больше, чем страх за то, что Фриск поймет, о чем я говорил, меня одолевал страх того, что она не поймет, не узнает. Не вспомнит.       В таком случае расклад был совсем не утешающим – либо я оставался один на один со своим безумием, повторяя судьбу непутёвого отца, либо, что еще хуже – в одиночку пытался выбраться из временной петли.       Блеск.

***

      Я вышел на дозорный пункт у подхода к Вотерфоллу. Деревянный настил пролегал прямо над сырой травой. Светящиеся кристаллы перемигивались и мерцали в полумраке. Запах застоявшейся воды и доносящийся откуда-то издалека шорох эхо-цветов успокаивал собственный разум.       Я знал, кого я ждал. Я хотел взглянуть в её глаза еще хотя-бы раз, чтобы вытянуть, почти вымолить ответ. Я был готов на что угодно, только бы не столкнуться с пустотой, белым шумом. Колючим молчанием.       Шаркнув по мокрой траве, я вздохнул и закрыл глаза. Вокруг не было ни души, мне было спокойно. От глухого шелеста, эхом отскакивающего от скалистого ущелья, хотелось закрыться, спрятаться.       Промозгло, сыро. И грустно.       Я вложил лицо в ладони и потер ими голый череп. Очень сильно хотелось уснуть и проснуться где-нибудь, где "не здесь". Локтями упёрся в деревянную столешницу и сцепил пальцы в замок.       Это случайное движение оказалось непривычно скованным. Не похожим на комика Санса, который был потешным и простым. Всегда быть тем, кем не был никогда – парадоксально и даже смешно, но от того не менее одиноко.       Я закрыл глаза и вслушался в тишину, которую наполняло моё собственное дыхание. Так захотелось всё бросить и пойти.       Над направлением думать не хотелось, но из опций – либо к Фриск, либо от неё, да подальше. Вопрос, который оставался не только не озвученным, но и не отвеченным – к какой я сам склонялся больше.       

***

      Глаза размыкать не хотелось совсем. Тишина и отсутствие снующих монстров убаюкивали. Спать не хотелось, но забыться, отвлечься – очень. Мир снов давно не радовал. Не так, как мир воспоминаний.       В чертогах собственных мыслей оставаться было приятнее. Снова взглянуть на такого беззаботного, счастливого себя. Пройдет секунда и я окажусь в собственной мастерской, работающим над чертежами Ядра. Отец погладит меня по плечу. В его молчаливом одобрении я находил отдушину. Мне казалось, что я способен на всё.       Там, в моей голове, остался образ сильного, самого умного, самого лучшего папы. Самая ужасная часть взросления – разочарование в тех, на кого равнялся. В ком, казалось, ты не должен был усомниться никогда.       На периферии сознания что-то жужжало, но это не отвлекло меня от флегматичных размышлений о собственной жизни. Оставаться один на один с собственной головой было непривычно, но крайне полезно. Так я мог на пару минут притвориться, словно не существую.       Мне виделся маленький Папайрус. Такой милый и смешной, крохотный и слабый. Пышущий счастьем и жизнью. Впрочем, в этом он не изменился. Мой брат, мой классный, смелый брат. Мне так хотелось уберечь его от всего страшного, что могла подготовить ему несправедливая жизнь. И не смог.       

***

      Мне показалось, словно кто-то смотрит на меня, потому открыл глаза. Немного перегнувшись через деревянную столешницу, оперевшись локтями, положив свой подбородок на ладони, на меня уставилась Фриск. Она следила. Наблюдала за мной.       Лениво прищурившись, я не сразу понял, что девочка с огромными вытаращенными глазищами не является плодом моего воображения. Одой рукой я закрыл рот. Непроизвольно зевнул. Проморгался.       Кажется, мысли материальны. Сориентировался я довольно быстро. Улыбнулся в своей "у меня нет в жизни забот" манере. Немного нагнулся вперёд и выжидательно уставился в ответ.       Между нашими лицами почти не осталось расстояния, которое можно было назвать приемлемым, но Фриск не удивилась. Не смутилась моего пробуждения, не испугалась моего равнодушия. Лишь продолжила смотреть на меня, думая о чем-то своем. Казалось, что она сейчас, словно я мгновением назад, оказалась где-то в другом месте. В том самом "не здесь".       Я изогнул бровь, молчаливо вопрошая. Ответом мне послужил тяжелый вздох. Фриск прикрыла глаза и спрятала лицо в ладонях.       Одним своим присутствием она обескураживала и выводила меня из себя. Что она здесь забыла? Зачем пришла? Почему молчит?       — "Хот-дог?" – я выдал первое, что пришло на ум. Сидеть и играть в гляделки забавляло, но не в конкретной ситуации и не с конкретной девушкой. Многочасовое молчание отозвалось сипением и хрипом в голосе. От этого предложение перекуса прозвучало не то блеянием, не то угрозой.       Фриск открыла глаза. Её лицо, как обычно, не давало ни намека на хоть какую-нибудь эмоцию, но глаза...В них я разглядел искры смеха и что-то, что очень напоминало усталость. Усталость оказалось распознать особенно просто – очень сильно она походила на мою собственную.       Девочка помотала головой и, о чудо, отвела взгляд. За этой нерасторопностью и медлительностью читалась странная меланхоличность, возникшая словно из ниоткуда. Фриск начала корябать ногтем поверхность трухлявого дерева. Мялась, не могла собраться с мыслями. В этот момент она выглядела как никогда потерянно.       Её почему-то захотелось схватить за плечи и встрясти. Может, это окажется результативнее разговоров. Вот бы из нее ворохом посыпались не только фантики с монетками, но и мысли с секретами.       Фриск никогда не отличалась разговорчивостью. Лишь единожды я застал её за тем, как она озорливо шептала что-то моему брату. Они сидели на диване в нашем доме и были заметно увлечены разгадыванием детского кроссворда.       Сначала я считал её молчаливость чем-то вроде дефекта. Атрофированные голосовые связки, или, может, интеллектуальная деградация, возрастной регресс.       С течением времени я начал признавать в её осознанной изоляции признак мудрости. Возможно, к этому осознанию я пришел лишь тогда, когда сам начал поступать точно так же.        — "Санс, скажи", – Фриск облизнула сухие губы, её голос звучал выразительно и ярко. – "Будь у тебя возможность на день сбежать куда угодно, куда бы ты ушел?".       Её взгляд снова устремился на меня. Расстояние между нами не увеличивалось, словно это было какой-то проверкой на прочность. Вопрос обескуражил, но не сильнее, чем звучание её голоса. Мягкий, все ещё тихий тембр. Но каждое слово было различимо отчетливо.       Я поймал себя на том, что сознанием пытался ухватиться за отскочивший от стен звук её голоса. Его хотелось запомнить.       Я прикрыл глаза, улыбнулся и почти открыл рот, чтобы съязвить, отшутиться, соскочить с темы, но просто не смог. В настоящий момент всё было таким сюрреалистичным, но, вместе с тем, почему-то таким настоящим и искренним.       Фриск доверила мне свой вопрос, ради которого дала доступ к самому тайному и сокровенному – своему голосу. И несмотря на то, что всё здесь было не так, и мне ничего не стоило протянуть свою руку и придушить её на месте, я просто не осмелился. Не смог.       Я снова вздохнул. Почесал пальцем щеку и всерьёз задумался. Ответ лежал на поверхности, но мне было неловко выпаливать его в первую же возможную секунду.       — "Туда, где меня бы никто не узнал, наверное" – произнеслось как-то само-собой. Я ощущал себя расслабленно, даже не пытаясь придать своему лицу подобие улыбки, а своему голосу смех. – "А ты?".       Фриск, до этого смотревшая куда-то под собой, встрепенулась. Услышав мой ответ, её глаза наполнились пониманием. Такая несвойственная, комплексная эмоция для маленького человека.       На мой ответный вопрос она улыбнулась уголками рта и сжала губы. Глаза потускнели. Из неё как будто утекала жизнь. Что-то невообразимо ужасное происходило, но я не мог ухватиться, не мог осознать.       Она отклонилась, будто выходя из нашей мнимой дуэли и сделала несколько шагов назад. Развернулась на носках и ушла за поворот. На протяжении следующей минуты я слышал лишь отголоски разносящихся шагов.       Ушла.

***

      Вопросов оказалось значительно больше, чем было изначально. Помимо самого важного – осознает ли Фриск себя во временной петле, или её девиантное поведение является лишь побочным продуктом, временным парадоксом, появился ещё один.       От этого нового вопроса было просто отмахнуться, Более того, так поступить было бы правильно. Но ощущение того, словно я на своей шкуре прожил изречение Ницше, интриговало меня.       Какова вероятность, что не только я стал пытаться вглядеться в бездну внутри Фриск? Какова вероятность, что моя бездна начала смотреть в её пустоту в ответ? Что-то точно не давало мне покоя, но мне не хватало идей. Силы тоже иссякали, а потому я решил отправиться домой.       На пороге меня ждал милый пес, которого Папайрус безуспешно пытался выпроводить последние несколько недель. Месяцев? Какая разница.       Удивительным стало не то, что пес мирно сидел на пороге – он абсолютно точно дожидался меня. Заприметив меня, собака подбежала ко мне, обтерлась белыми боками о мои шорты, уткнулась своим носом мне в кулак и выплюнула содержимое своей пасти в раскрытую мной ладонь.       Эхо-цветок.       Покрутив его в своих пальцах, я расслышал едва различимый шелест. Поднеся его ближе, удалось различить и слова. Знакомый голос, шепчущий мне так, будто эти слова имеют вес, равный самому страшному секрету, пробрал меня до костей.       Я захотел проглотить его. Чтобы шепот разлился внутри меня тем же теплом, какое я ощущал от звука её голоса и ощущения её взгляда.       Эхо-цветок поселился у меня на прикроватной тумбе. Я знал, что эффект сорванных цветов рассеивается, но не был опечален. Мне кажется, это маленькое сообщение забыть не получится ни при каких обстоятельствах.       "Я думаю, что убежала бы туда, где меня никто не найдет".